
Полная версия:
Мы никогда не умрем. Милорд
Ника читала книгу, сидя на полу. Увидев Леру, она медленно встала и подхватила Виктора под локоть с другой стороны.
– Всю кухню кровью залил, разбил чашку и сломал стул, – пожаловалась Лера.
– Ты удивлена? – хрипло отозвалась Ника. – Складывай это недоразумение на край, я сама дальше… Спасибо.
Виктору хотелось огрызнуться, но он не смог.
Лера вышла, закрыв за собой дверь. Ника села на край кровати и взяла его за руку.
– Опять?
Он только кивнул.
– Он видел?
– Нет, – с трудом прохрипел он.
Она сняла с него мокрое полотенце и аккуратно сложила его на прикроватную тумбочку. Потом медленно достала из ящика под кроватью запасное одеяло. Виктор со слабой усмешкой следил за этим мелким садизмом.
– Я хотел бы, чтобы было иначе.
– Ты каждый раз так говоришь, – бесцветным голосом ответила она, накидывая на него одеяло.
– Я когда-нибудь тебе врал? – меланхолично спросил он, с трудом отодвигаясь к середине кровати.
Несколько секунд Ника молча смотрела на него тяжелым, невидящим взглядом. Потом улыбнулась и, оскалившись, хрипло расхохоталась, словно его слова были хорошей шуткой. Виктор с трудом растянул губы в ответной улыбке.
Он был рад, когда сознание его наконец-то погасло, затопленное темнотой. Значит, ему больше не нужно слышать этот безумный смех и чувствовать на себе ненавидящий серый взгляд.
Виктор хотел сделать так, чтобы она смотрела на него по-другому. Но не успел, к тому же он отчетливо понимал, что настало время нового этапа игры, и маска Милорда должна быть передана тому, кому она предназначалась.
Скоро.
Но не сейчас.
Действие 4. Последнее условие
Слушай же, мы знаем:
Ты наш враг. Поэтому
Мы тебя поставим к стенке.
Но, учитывая твои заслуги и твои достоинства,
Мы поставим тебя к хорошей стенке
И расстреляем тебя из хороших винтовок хорошими пулями,
А потом закопаем
Хорошей лопатой в хорошей земле.
Б. БрехтМартин обнаружил себя лежащим рядом со своим креслом. Он не мог этого знать, но поза точно повторяла ту, в какой очнулся Виктор, даже рука, в реальности пристегнутая к батарее, была закинута на подлокотник.
На лице ощущалось что-то теплое и мокрое, с металлическим запахом.
– Не скажешь мне, с какой стати у меня черные слезы и черная кровь? Это какая-то паршивая метафора, мол, я полон темноты? – хрипло спросил он у Ореста. – Надо было сделать тебя говорящим. Был бы хоть один умный собеседник.
Мартин вытащил из кармана сюртука платок, вытер кровь с лица и подошел к проему. Виктор спал, путь был свободен. Мартин хотел шагнуть в проем, но решил задержаться. Ему нужно время. Виктор должен проспать как можно дольше, и Мартин собирался ему помочь.
– Интересно, я так еще могу? Ведь рассказывал сказочку о колдуне, который отказался от способностей, чтобы все спасти… Черт возьми, я ведь так никого и не спас.
Бабочка сорвалась с его ладони легко, будто прилетела к нему из сада, а не была создана только что. Она взвилась под потолок и истаяла ниточкой белого тумана.
– Почему?!
Он призывал бабочку снова и снова, и с каждым разом она таяла все быстрее. Вскоре над его ладонью мелко дрожал бесформенный клок тумана, не желающий принимать никаких очертаний.
– Чего не хватает?! Веры… в чудеса. Я не верю, что могу. Не верю, Орест, и чудес не получается. А ведь чудо – единственное, что сейчас может нас всех спасти… Что мне делать? Ты скажешь мне?
Орет молчал. Только фонарь покачивался в углу. Фальшивый огонек в темноте.
– Просто прекрасно, – вздохнул Мартин.
Времени было мало – Виктор мог проснуться в любой момент. Мартин шагнул в проем, оставив позади полуразрушенную комнату и обрывки тумана, тающие в воздухе.
* * *Мартин открыл глаза в полутьме. Потребовалось несколько секунд, чтобы он смог понять, где находится.
Спальня Виктора. Почему он в мокрой одежде, Мартин выяснять не стал. Его гораздо больше интересовало, почему рядом спит Ника, положив голову ему на плечо. Он отчаялся понять, что за отношения связывали ее с Виктором, и зачем он вообще пристегивает ее к батарее, если она спокойно спит рядом.
Подумав, Мартин решил пойти самым простым путем.
– Ника? – позвал он, тронув ее за плечо.
Она проснулась сразу и, вздрогнув, инстинктивно отшатнулась, словно ждала, что он ударит.
– Я не сделаю ничего плохого, – тоскливо отозвался он, вставая с кровати.
– Как тебя зовут? – тихо спросила она.
В ее голосе явственно послышалась угроза.
– Мартин, – ответил он, поднимая руки.
Он снял мокрую рубашку, стоя спиной к Нике и лицом к зеркалу. О том, что Ника может воспринять этот жест неправильно, он подумал только сейчас. Потому что думать о том, что Виктор мог заставить ее неправильно воспринимать такие жесты, ему не хотелось.
– Ты говорил, что не любишь это имя, – устало отозвалась Ника.
Мартин обернулся, чтобы ответить, и замер, подавившись несказанными словами. Он заметил на спине пару отчетливых, прямых шрамов, тянущихся от плеч к пояснице и складывавшихся в широкую латинскую «V».
Он включил лампу, стоящую на краю стола, и подошел к зеркалу, вглядываясь в отражение. Сухую рубашку он держал в руках.
– Ника, ты знаешь, откуда шрамы?
– Конечно знаю. Это я их оставила.
В зазеркалье, куда он вглядывался, рядом с ним появился еще один человек.
Ника казалась тенью в теплом свете лампы. Длинные, волнистые волосы почти закрывали лицо, простое серое платье было почти бесформенным, а во взгляде не читалось ни одной эмоции.
Она провела кончиком пальца от его плеча к пояснице, вдоль одного из шрамов. От прикосновения его словно ударило током – воспоминание нахлынуло неожиданно, затопив сознание. Мартин успел заметить, как покачнулся мир перед глазами, и как Ника пытается удержать его от падения.
– Мартин!..
* * *Сначала Мартину показалось, что он вернулся в свою темноту. Там, где он оказался, не было разума, ни одного человеческого чувства, только холодное и темное звериное ощущение власти.
Виктор стоял в своей спальне, всего в нескольких шагах от места, где воспоминание застигло Мартина. Он улыбался и протягивал руку Нике, смотревшей на него снизу вверх глазами, полными ужаса. Она сидела на полу, закрывая лицо рукой, и даже в темноте он видел, что ее пальцы испачканы красным.
Мартин почувствовал, как сердце пропустило удар и замерло. Это он смотрел на Нику с оглушающей смесью ненависти, презрения и желания причинить боль.
Еще раз.
«Если ты сейчас к ней прикоснешься – клянусь, я забуду обо всем, что было до этого дня», – подумал Мартин, не рассчитывая, что Виктор его услышит. Но на долю секунды ему почудилась горькая усмешка, сломавшая оскал.
– Хотела сбежать, солнце мое? – вкрадчиво спросил Виктор.
– Нет… нет, я…
Неужели Ника казалась ему бесстрастной?
Ее глаза побелели, а дыхание было частым, словно поглотивший ужас не давал сделать ни вдоха.
Мартин разделял этот ужас. Она боится боли? Или чего-то еще?
Он боялся за нее. Боялся того, что ему предстоит увидеть, боялся, что зло в душе Виктора – гораздо глубже и страшнее, чем показалось сначала. Что Нике, которой он надеялся помочь, не поможет уже ничто.
– Какой беспросветный и черный эгоизм.
Виктор смотрел на нее, и видел совсем другую девушку. Мартин чувствовал его бархатную ненависть, вибрирующую в груди. Это не Ника забыла свои слова о любви, не она предала Виктора. Но она сейчас будет расплачиваться за то, что однажды Риша не захотела оставаться с убийцей.
«Ты этого не сделаешь…»
«Я этого не сделаю», – послышался ему невозможный ответ.
Виктор не мог ему отвечать. Это было его воспоминание, нечто свершившееся и неизменимое, и от этого еще более страшное.
– А о нем ты подумала? Или звать «Милордом» и позволять другому слушать твое бесконечное нытье – вся твоя любовь?
«Ах вот как ты хочешь поиграть…» – подумал Мартин.
– Я хотела сбежать ради него – чтобы он больше не смотрел на то, что ты зовешь любовью, – глухо ответила Ника, по-прежнему не вставая с пола.
Виктор усмехнулся и подошел к шкафу. Открыл дверцы, выдвинул один из ящиков и наклонился над аккуратно сложенным бельем.
– Знаешь, как называются такие ножи? – спросил он, показывая Нике складной нож с костяной рукояткой.
– Балисонг… – тихо ответила она.
– И еще «бабочкой». Мартин любил бабочек, он говорил?
– Нет…
– Попросишь его, он расскажет. Про Белого Мотылька, которая ищет своего возлюбленного сквозь смерть.
Мартин чувствовал, как дрожало в душе предвкушение, тянущее, мучительно требующее выхода. Сам он никогда не испытывал ничего подобного, даже в минуты самой сильной ненависти. Ненависть Мартина была обжигающей и темной, рождающейся в стремлении защитить и исправить причиненное зло. Чувство, которое испытывал Виктор, было мутной жестокостью.
– Он просил тебя. Я знаю. Если ты хотела сбежать ради него – иди до конца. Бери, – он опустился рядом с Никой на колени и протянул ей нож. Силой разжал ее пальцы, заставив взять.
– Сюда, сюда или сюда. Я бы посоветовал в сердце, меньше крови. В глаз легче войдет, но тебе ведь не хватит духа в лицо, не-так-ли? Длины лезвия хватит, не переживай, – сказал он, показывая три точки – на шее, на груди и в уголке глаза.
Ника, всхлипнув, помотала головой, не разжимая пальцев на рукояти.
– Тогда мы пойдем другим путем.
Воспоминание оборвалось. Мартину показалось, что он всплывает со дна, к свету, оставляя позади черную бездну.
Но это самообман. Бездна теперь всегда будет с ним.
* * *– Ника?
Она сидела рядом, положив его голову себе на колени.
– Я здесь. Ты в последнее время все чаще теряешь сознание, я в этот раз не успела тебя удержать…
– Шрамы, Ника. Скажи мне – он заставил тебя это сделать?
– Конечно. Ты убедил меня сбежать, он пришел в ярость, пытался заставить меня убить его. А потом сказал, чтобы я взяла нож и соединила порезами точки, которые он нарисует. Буква «М», но я не закончила – сделала вид, что потеряла сознание, а потом он не стал меня заставлять.
– Это была… моя спина или его? – вкрадчиво спросил Мартин.
– Твоя, ему-то что. Он любит, когда ему больно.
– Потрясающе. Просто прекрасно, Ника. Зачем нужны наручники, правда? А напомни мне, почему я по условиям игры не могу выбрать удачный момент и тихо повеситься в ванной?
«Потому что она любит тебя и нуждается в тебе», – раздался тихий голос Виктора.
– Ты мне обещал…
– Чудно.
Мартин с трудом встал с пола. Перед глазами расплывались яркие круги. Тяжело вздохнув, он сел на край кровати и закрыл глаза, ожидая, пока комната перестанет качаться.
«Помнишь, я говорил тебе про то, что ты перешел предел, пристегнув девушку к батарее?»
«Помнишь, я говорил тебе, что это не предел? Мартин, послушай меня. Ненавидь меня сколько угодно. Я мерзавец и подлец, я все испортил, я заслуживаю всего, что ты там мне желаешь. Но дай мне шанс все объяснить, прошу тебя…»
В голосе Виктора не было и следа твой уверенности, которая звучала при разговоре с Никой. Он казался ему совершенно беспомощным, потерянным и удивительно беззащитным, словно только что Виктор не просил его выслушать, а вкладывал Мартину в руку тот самый нож, чтобы на самом деле попросить об убийстве.
«Нужно уходить. Вытрясти все ответы где-нибудь подальше от дома, желательно без блужданий по чужой памяти. И не у нее на глазах», – подумал Мартин.
Он открыл глаза. Ника по-прежнему сидела на полу у шкафа.
– Он запрещает тебе выходить из комнаты?
– Нет, я только из квартиры не могу выходить. Часто помогаю Лере… Оксане не очень – она меня ненавидит.
– За что?
Оксана словно была домашним привидением. Мартин пару раз сталкивался с ней, но не видел, чтобы с ней кто-то разговаривал, и сама она не делала ничего, чтобы хоть как-то себя проявить.
– Ревнует, – пожала плечами Ника. – Она странная девочка. Не от мира сего…
– О, для этой семьи это так необычно, правда? – неловко улыбнулся он.
Ника улыбнулась ему в ответ, неуверенно и слабо, будто сомневалась, стоит ли это делать.
«Она ведь любит то, что Виктор выдал ей за меня. Ждет, что я хотя бы что-то хорошее скажу, а я падаю в обмороки, задаю неприятные вопросы, а сейчас и вовсе уйду», – с горечью подумал Мартин.
Он протянул руку и осторожно прикоснулся к ее запястью.
– Мне нужно уйти. Послушай… ты не поймешь, и можешь мне не верить, но клянусь – он больше не сделает тебе больно. Теперь… теперь все будет иначе, я тебе обещаю.
– Я всегда тебе верю, даже когда ты лжешь и даешь обещания, которых не выполняешь, – серьезно ответила она, сжимая его пальцы.
В следующую секунду она подалась вперед и коснулась поцелуем уголка его губ.
Мартин почувствовал, как что-то внутри отозвалось тоской и мучительной ревностью. Мелькнула секундная мысль поцеловать Нику, дав ей то, что она хочет и усугубить это чувство, но он тут же прогнал ее. Пусть Виктор остается подлецом и подонком, который пытается прикрыть это лживой, расползающейся от прикосновений маской Милорда – Мартин не станет играть с ним в эту игру. Он притянул Нику к себе и обнял, как целую жизнь назад обнимал Ришу – нежно, едва касаясь губами волос. Мягкий компромисс между лаской и ложью.
Но когда Риша прижималась к нему в ответ, это никогда не отзывалось в нем никакими ответными чувствами. Это была девушка Вика, а для Мартина – младшая сестра. Но Ника любила того, кем ему приходилось прикидываться. Не Виктора – его, Мартина, тень. Это была сложная задача, но ее ответное объятие отозвалось в душе вязкой, смоляной тоской и неясной нежностью.
– Мне нужно идти. Все будет хорошо, обещаю. На этот раз… на этот раз поверь мне по-настоящему, ладно? – тихо сказал он, отстраняясь.
Ника кивнула, и Мартину показалось, что она поверила.
Сняв с вешалки первый попавшийся пиджак, Мартин хотел выйти из комнаты.
«Возьми портмоне в ящике, там документы и деньги», – остановил его Виктор. Голос его был печален и полон смирения.
Мартин подошел к столу и выдвинул ящик, который на этот раз не был заперт. Бумаги. Ежедневник. И нож с желтоватой рукоятью.
«Портмоне под бумагами», – глухо сказал Виктор.
Мартин отодвинул бумаги в сторону, забрал портмоне и закрыл ящик, не глядя на нож.
«Это было подло. И слишком жестоко, даже для тебя».
«Я знаю… знаю. Возьми гарнитуру в верхнем ящике стола».
«Что?»
«Гарнитуру. Наушник. Сможешь говорить со мной вслух, и никто не сочтет тебя сумасшедшим».
Мартин, кивнув, надел наушник. Он ничему не удивлялся – если в его деревенском детстве не было таких вещей, это не значило, что их не было сейчас.
«Что сейчас за время года?»
«Лето», – глухо отозвался Виктор.
«Где ключи?»
«В кармане другого пиджака. Зеленого…»
«Серьезно?»
В шкафу висел темно-зеленый шерстяной пиджак, удлиненный, с широкими обшлагами. Мартин, усмехнувшись, снял его с вешалки. В кармане обнаружились ключи с брелоком в виде якоря.
Не сказав ни слова, Мартин вышел из комнаты.
– Вик? – раздался с кухни незнакомый голос.
«Это Оксана. Выходи, не оборачивайся», – презрительно бросил Виктор.
Мартин хотел остановиться, но потом передумал. Он понятия не имел, о чем говорить со своей младшей сестрой и какие вопросы задавать.
Он вышел в подъезд и захлопнул дверь, словно отрезая все, что происходило в этой квартире. К его большому сожалению, сделать этого по-настоящему он не мог.
– Хорошо. Теперь я жду ответов.
«Идет. Спрашивай, я честно тебе отвечу», – покорно сказал Виктор.
– Расскажи мне о Нике. Как вы познакомились? Кто она такая?
Мартин вышел из подъезда и остановился, щурясь от солнечного света.
«Когда я начал пить те таблетки, я свято верил в то, что они подействуют. Сразу. Убедил себя, что иначе быть не могло. Поверил Дмитрию безоговорочно – я знал, что никакими препаратами не запру тебя так надежно, как верой в то, что ты заперт. Но скоро понял, что не могу один».
Мартин шел по улице, слушая голос Виктора и почти не глядя по сторонам. Он никак не мог отряхнуться от липкого, омерзительного чувства, которое испытывал Виктор, упиваясь чужим страхом и беспомощностью. Пропустив это чувство через себя, Мартин словно испачкал и свои руки и теперь не мог заставить себя сделать хоть что-то, чтобы осознать, что жив. Что его заточение наконец окончено, что мир вокруг полон света и ярких красок, что есть ветер, который касается его лица, и запах цветов, которые высажены вдоль дома. Смех детей на площадке и пение невидимых в кронах деревьев птиц – все это было способно излечить его от прикосновений темноты, в которой он провел столько времени. Но что излечит его от безумия и жестокости, к которым он теперь тоже причастен?
«И тогда я стал тебя искать», – продолжил Виктор после паузы.
Мартин не следил за тем, куда шел. Он успел только подумать, что, отдаваясь привычкам Виктора может прийти куда-то, где ему не хотелось бы оказаться, но эта мысль погасла так же быстро, как появилась. Какое это имело значение?
«Тебя… того, кем ты был, а не того, кем стал, после того как я тебя предал. Я искал тебя в своей сестре. Не знаю, с чего я решил, что она станет моей тенью – у меня тогда не все в порядке было с головой. Я мог бы ее сломать под себя, заставить, запугать. Но мне не нужна была такая любовь. Я пришел к ней искаженным злостью, готовясь бросаться в неведомо какую битву – и понял, что никакой битвы нет. Есть моя мать, о которой нечего даже говорить и две сестры. Одна не смогла сделать для другой то, что ты сделал для меня. Я не хочу смотреть на Оксану и избегаю ее не потому, что она глупа и оскорбляет мое чувство прекрасного, хотя это, конечно, так. Она напоминает мне, кем я мог бы стать без тебя… и как я обошелся с тобой, взяв все, что мне требовалось».
– Не надо мне зубы заговаривать. Останься наши разногласия между нами – я бы понял. Тебе было больно, тебе хотелось делать больно другим – хорошо, делай больно мне. Запирай меня, говори, что это я виноват, забери у меня все, что можешь забрать и заставь меня отдать остальное. Но ты решил идти дальше. Начав еще там, с Ритой и Мари, ты продолжил втягивать в свои игры других людей. Эта девочка, Ника – ты думаешь, я не вижу, как ты ее покалечил?
«Я ее не трогал…»
– Неужели? Или ты думаешь, что, если ты не сломал ей обе ноги, чтобы она не сбежала – это не считается?
«Хорошо, хорошо я… но ты не понимаешь. Если ты думаешь, что я нашел ее намного в лучшем… состоянии, чем она сейчас, то ты ошибаешься. Я дал ей… смысл. Который она, между прочим, так мучительно искала».
Мартин поднял глаза. Он стоял на светофоре и перед ним сплошным потоком проносились машины. На той стороне дороги начинался парк.
«Не надо».
– Чего, ждать зеленого света? Я могу и под машину, – огрызнулся Мартин.
«Прости, мне казалось ты решил меня не слушать».
Мартин, фыркнув, перешел дорогу.
В парке было привычнее. Часы на небольшой башенке у окраины показывали семь утра, и Мартин рассчитывал, что немногие прельстятся ранней прогулкой.
Парк и правда был пуст. Мартин с облегчением пересек границу, отделяющую сухие пейзажи незнакомого ему города от зеленой тени деревьев.
– Продолжай. Ты понял, что совершил ошибку, но вместо того, чтобы выпустить меня и попытаться исправить что ты наворотил… ах да. Ты же наворотил больше, чем мы говорим, верно?
Он с изумлением почувствовал яркий и сильный фон чужой вины и раскаяния. Ничего подобного Виктор не испытывал даже в детстве, но Мартину вдруг показалось, что он как-то слишком образцово страдает и раскаивается.
Будто прячет что-то. Снова ему лжет.
«Да. Я убил Дару», – с готовностью признался Виктор, торопливо, будто только и ждал этого момента.
– Зачем?
«Это сложный вопрос. И ответ на него – ответ почти на все твои вопросы. Если без лишних слов и позднего раскаяния – я сошел с ума. Это не оправдание, не попытка прикрыться… Мартин, я правда болен. Сначала думал, что это моя суть. Что я сам для себя Бог, нашел свою дорогу и теперь все будет, как я хочу… вот эта вся дрянная патетика Мари. Но оказалось, что все совсем иначе. Я очень устал, Мартин. Просто поверь, мне тоже больно. Постоянно».
Сейчас Виктор не врал. В его голосе и правда слышалась только бесконечная усталость. Мартин чувствовал, что Виктор полностью опустошен, будто не осталось сил даже не раскаяние, которое его только что терзало.
Мартин сел на скамейку рядом с прудом и несколько секунд смотрел на воду, по которой, несмотря на безветренную погоду, шла рябь.
«Гуси… Видишь вон того, серого? Это Мартин. Я спрашивал у человека, который за ними следит», – глухо сказал Виктор.
Серый гусь бил по воде подрезанными крыльями, пытаясь взлететь. Виктор, кажется, пожалел о своих словах, но Мартин только иронично вскинул бровь. Ему было не до символизма и собственных переживаний.
– Ты болен, – напомнил Мартин.
«Да, я… себя не контролирую. Иногда. Это похоже на приступы, на провалы в памяти, словно… словно есть еще один, третий, тот самый Виконт в красном платке, который постоянно жаждет чужой боли. Но это, конечно не так. Я знаю разницу между тем, что чувствую, когда ты занимаешь мое место и тем, когда… это я. Я – Виконт, Мартин, я сам себе Эдвард Хайд».
– Давно это началось?
«С Дарой. Приехав сюда, я, как и говорил тебе, вел себя как сорвавшийся с цепи пес. Щелкал зубами, рычал, напился в первый же вечер, вцепился в Леру и рассказывал ей про Ришу, и говорил, что я Бог, а потом обнял ее колени и рыдал. В общем, сцена была отвратительная, но моя милая сестра привыкла к отвратительным сценам», – усмехнулся он.
Мартин прикрыл глаза, позволив себе увидеть Виктора. Он сидел, скрестив ноги, посреди комнаты, и смотрел в окно. Стены комнаты были покрыты трещинами и черными пятнами, а в углах скопилась плесень. Одна трещина была особенно глубокой, прямо за спиной Виктора. Она занимала почти всю стену, и от нее по остальным стенам расползались маслянисто блестящие черные нити.
– Вот как… – прошептал Мартин.
Виктор только кивнул, а потом встал с пола и подошел к окну.
«Смотри…»
В самом углу оставалась нетронутой белоснежная штукатурка. Виктор протянул руку, чтобы прикоснуться к ней, но потом замер и бессильно опустил руку.
– Да ты почти Дориан Грей, дорогой брат, – усмехнулся Мартин.
Виктор кивнул.
«Это так. Не знаю, как отмыть стены от грязи. Не умею, как ты, создавать вещи. Может, придешь в гости и нарисуешь мне ведро со шваброй?»
– Я тебе что угодно бы нарисовал, только это ничего не исправит. Итак, ты приехал, избавился от всего, что тебе мешало и… что ты начал делать?
«Пытался заработать. Собственно, и зарабатывал. Устраивал жизнь. Сделал ремонт в квартире, поговорил с учителями Оксаны и заставил ее закончить хотя бы девять классов, оплатил Лере университет».
– Какие у тебя благородные эвфемизмы чтобы сказать, что ты продаешь наркотики, – заметил Мартин.
«Вот из-за таких сентенций ты в застенке и просидел! Как же, есть ведь только черное и белое, только правильный мир, только благородные поступки!» – прошипел Виктор, и Мартин почувствовал его нарастающую злость.
Впрочем, она исчезла так же внезапно, как и появилась.
«Прости. Да, я торгую наркотиками. Но ты знаешь, я всегда старался быть честным – если я говорю, что мне хотелось совершать зло и причинять боль, значит, так оно и было. Кстати, я привез крупную сумму Рите, чтобы она могла уехать из деревни. Полгода копил».
Мартин снова почувствовал мелькнувшую фальшь – Виктор не договорил, скрыл часть правды. Но воспоминаний об убитой Рите не появилось.
Имя Риты отозвалось дальней, похороненной тоской. Влюбленность казалась ему чем-то, существовавшим в прошлой жизни, вырванным из сердца на живую, но он все еще искренне желал, чтобы она не потеряла себя и обрела место в мире, который можно назвать Правильным.
«А потом я встретил Дару. Когда впервые ее увидел, думал, мне показалось. Так похожа на Ришу… Я даже не надеялся когда-то обрести ее снова».
– Риша – не голубые глаза и пепельные волосы, – тихо сказал Мартин.
«Вот видишь, ты как всегда первым все понял. А мне потребовалось время. Дара была совсем не такой. Увлекалась математикой, мы могли часами говорить, даже умудрялись ругаться над уравнениями. В ней столько жизни было, ты не представляешь. Куда-то идти, куда-то бежать. Она еще фотографировала, и вечно у нее были какие-то затеи… То какой-то забор нужно снимать на другом конце города, то какую-то собаку она по помойкам ловила – глаза у нее, говорит, красивые, один голубой, другой – зеленый. Я говорю: „Давай я тебе в программе нарисую хоть красные, хоть малиновые в крапинку“, нет ведь. Так нечестно. Так жизни нет в фотографии…» – в его голосе явственно слышалось раздражение.

