Полная версия:
Материнская плата
Софа Вернер
Материнская плата
© Софа Вернер, текст, 2025
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026
* * *Благодарности
Эта книга – игра «Дочки-матери» в апокалиптическом масштабе. Потому я посвящаю её матерям и дочерям, с взаимоотношений которых начинаются самые грустные или забавные истории в жизни женщин.
И своей маме, которая простила меня. И себе, простившей её в ответ. Я бы пожелала каждой девушке этого же.
В процессе написания мне помогали восхитительные женщины, которых я отдельно хочу поблагодарить.
Яшме Вернер – спасибо, что каждый день не даёшь и шанса засомневаться в себе. Я очень ценю, что ты поддерживаешь любую мою сумасшедшую идею.
Ксении Осьмининой – вы заметили эту книгу очень вовремя. Спасибо, что поверили в неё и в меня.
Саше Мельцер – твоими стараниями текст стал лучше и чище. Ты моя боевая подруга в гонке за дедлайнами.
Софии Цой – за писательскую поддержку. Продолжай петь свою музыку несмотря ни на что.
И, как всегда, моему любимому фандому славгородских женщин – надеюсь, вам понравилась эта история тоже!
Благодарю команду издательства и серии «Сны Оруэлла» за подготовку книги к изданию: художницу обложки Екатерину Беликову (Ninja Jo), корректора Остроумову Тамару, верстальщика Кумшаеву Елену, технического редактора Зотову Лидию, дизайнера Сазонова Дмитрия.
Дорогие читательницы и читатели, до встречи в следующем романе!
Мира
Будущее, 2047 годСверхпрочный корпус из поликарбоната, гибкие пластины титана, трубки-вены с Гелием-3, благодаря ему – безопасное атомное ядро внутри. Сверху натянута резина с имитацией кожи, мышц и волос, бархатная наощупь, правдоподобная настолько, что видны поры на носу – в них даже забивается грязь. Лишь для двух моделей самого последнего выпуска доступна такая обёртка: U_LYUBOV и U_NELLY. Коалиция К-3 вложила много денег и сил в разработку, а Урал предоставил свои заводы для сборки. Мне посчастливилось обладать одной из них.
Моя Нелли тоже сделана в лучшей, самой полной комплектации. Этой модели нужно давать собственное имя, чтобы детям было легче, но я лишь закрепила вслух то, что было написано на кейсе управления. Кейс давно потерян, и любые скрытые в нём ключи уже мне не помогут. Я потратила на неё всю поощрительную выплату за появление Кристины на свет. Кристина – маленький и ценный элемент общества, настолько желанный партией, что мы могли жить в элитной квартире с отдельной детской комнатой под небольшой ипотечный процент.
Мне повезло, что я родила Крису раньше, чем всё плохое случилось, и меня уважали за это. Тогда мне казалось, что если мир рухнет – а так он и сделал – у меня хотя бы останется она, маленькая и беззащитная, всегда нуждающаяся во мне и поэтому мотивирующая жить дальше несмотря ни на что. Но сейчас моя дочь прижималась к той, кто, удерживая её одной рукой, наставляла на меня неведомо откуда взявшийся пистолет. Если бы машинами всё ещё управляла их программа, то можно было бы спихнуть вину на сбой, как два года назад. Но ведь всё это время я убеждала Нелли, что она равна и дорога нам, что она должна оберегать Кристину как родную от взбунтовавшегося мира.
– Нелли…
Какая же я жалкая. Раньше я возглавляла комиссию по риску взаимодействия с искусственным интеллектом в научно-исследовательском институте. Пока все худшие прогнозы не сбылись, я считала, что могу договориться с любым нейромодулем. Для машин, перешедших на самоуправление, все мои человеческие карьерные амбиции и профессиональные умения не имели никакого значения.
– Криса, иди ко мне, пожалуйста…
Я протянула руки к дочери и чуть присела на дрожащих ногах, лелея надежду только на то, Нелли не может вот так жестоко и открыто пристрелить меня на глазах у Кристины. Я ощущала угрозу, но толком не осознавала её после всего пережитого.
– Не нужно, Мира. Ты сделаешь хуже.
Дружелюбный тон, к которому я привыкла, теперь пугает. Она тоже будто дрожала и волновалась, как-то совершенно по-человечески не уверенная в своем решении. Идеально сконструированное лицо искажено гримасой злости, которой не было в изначальной программе. Паника во мне зрела и пухла, дрожь протянулась по цепочке от шеи к пяткам. Криса сопротивлялась моей просьбе, даже не смотрела в мою сторону. Я не знала, как заслужить прощение хоть одной из них.
Нелли – всего лишь машина, наделённая смоделированным разумом, нейромодуль в теле, но она всегда казалась мне человечнее других людей. Я знала, что выглядела почему-то как предательница в глазах-камерах, но не могла понять, чем заслужила такое отношение, если никого не предавала.
Голова болела, виски словно прошивали цыганскими иглами. Почему моя дочь доверчиво цеплялась за Нелли, если не я теперь поступала плохо? Неужели агрессором казалась я, ее родная мама? Неужели она предпочла бы замену, подделку, суррогат? Я гнала эти сомнения, но они возвращались ко мне. Я лишь хотела попросить помощи, но, кажется, уже исчерпала лимит запросов.
Отчаянно оглядев Нелли, я подняла руки в знак примирения и предприняла последнюю попытку.
– Нелли, мы же семья.
Веко Нелли дёрнулось. Бесполезно убеждать себя в том, что она имитация, программа, перечень кода или что-то, а не кто-то. Она, как и все другие машины, больше не работала по законам робототехники и не подчинялась людям. Кто-то заложил в них возможность проявления характера, формирование души и какие-то чувства. Или это естественный прогресс, часть эволюции и логичное завершение эры власти человека? Меня кусала лишь несправедливость – пусть мир развалился, пусть машины у власти, но дочь нельзя отнять так просто, даже если я не самая идеальная мать.
– Ты не заслуживаешь семьи. Ты её никогда не хотела, – Нелли крепко сжала губы, и пистолет от силы её хвата как будто хрустнул.
Она была жестока, но справедлива ко мне, и я всхлипнула, поддавшись эмоциям. Я обессиленно упала на колени и опустила голову. Мне уже не важно, выстрелит Нелли или нет, потому что вряд ли пуля окажется болезненнее этих слов.
Ведь она права.
Часть первая
«Бортовые самописцы, в которые мы интегрируем ИИ, обретут человеческую надменность. Вместо цифр мы получим басни о том, что такое крушение»
Вера Игнатьевна Соколова, руководительница лаборатории когнитивной деконструкции авиационных инцидентов. Из лекции «Катастрофы, вызванные искусственным интеллектом».Время: настоящее, 2045 год. Нелли, машина u_nelly– Ваш кофе, Мира Ивановна.
Мой синтезированный голос прозвучал не громче допустимого, но мягче стандартного. Я, принимая решение быстрее человека, откалибровала в себе настройку с базовой на пользовательскую.
– Не видишь, что ли? Я занята, – последовала реакция на мои слова.
Женщина передо мной указала на отполированную столешницу, потребовав от меня самостоятельного решения. Я заранее выудила из базы данных знание, что, если поставить кружку просто на стол без подставки, последует негативная реакция пользовательницы. Следовательно, мне стоило взять подставку и избежать конфликта. Система внутри с готовностью окрасила шкалу данных зелёным после просчёта вероятной реакции Миры Ивановны. Выгрузился отчет: цепочка действий привела к благоприятному исходу, а значит кофе точно не будет вылит на мой бежевый форменный свитер. Вместе со мной в наборе шло всего два сменных комплекта.
Мира Ивановна была увлечена плоским передатчиком перед собой; мерный голос диктора читал для неё сводку новостей, а из-за открытого окна в тон новостям скрежетала строительная установка у жилого комплекса на другом берегу искусственной реки.
Этот металлический звук для меня звучит как музыка для человека. Огромные леса, перепаянные друг с другом, перетягивали бетонные глыбы одну за одной, закладывая основу будущего технологичного небоскрёба. При этом их программное обеспечение примитивнее моего, и оттого я сгенерировала к ним привязанность, как к питомцам. Я скопировала это поведение у пользовательницы. Мира Ивановна ласково отзывалась о своей кошке: «ты очень глупенькая, но так меня радуешь». Вот и меня строительные установки радовали, как домашние питомцы – людей. Краны, которые поднимали или подбрасывали грузы, напоминали железные лапы. Логика движений у кошек и машин примерно одинакова, но создатели у них разные.
Я оставалась на кухне, потому что не получила иных указаний – таймер отсчитывал время для до следующего дела в списке задач.
Мне удавалось отличать добрые новости от злых по реакции Миры Ивановны, но сейчас она была то ли раздражена, то ли нейтральна – физиогномика не расшифровалась корректно. Сводка закончилась, и на кухне стало тихо, хотя небольшое, но эргономичное пространство заполняли два объекта – пользовательница и я сама.
Мира Ивановна часто забывала, что я рядом – громко ругалась, если была недовольна, а ещё смеялась, если был повод. Правда, она никогда не плакала при мне. Мне показалось, что сейчас она стёрла ладонью слезу, но, может быть, это из-за корректирующих линз дополненной реальности.
Мира Ивановна, будучи грустной, говорила мне: «накрывать тебя простыней как-то неправильно, так что выйди». Есть команда – я исполню. Пока она не выгоняла меня – я оставалась рядом. Так велит исходный код. Мой список задач почти всегда переполнен, ведь я забочусь о доме, о семье и о самой Мире Ивановне.
– Где Криса? – спросила Мира Ивановна, хотя уже получила уведомление, что я отвела ее дочь на занятия до её собственного пробуждения.
– Сегодня на занятиях по развитию soft skills[1], – с готовностью ответила я.
Та лишь удовлетворённо кивнула.
Мира Ивановна управляла мной с портативных устройств чаще, чем голосом. С тех пор как ей на двадцатый юбилей работы подарили наручный передатчик, управление мной стало ещё точнее. Мне пришла новая задача – заняться стиркой, и система связала запрос с возможным повышением стабильности. Пока у машины есть дело, машина – нужная вещь в доме.
Я последний раз посмотрела в окно, затем развернулась и направилась к выходу, аккуратно разложив последовательность прачечной работы в алгоритм.
Вдруг Мира Ивановна остановила меня рукой, взяв пальцами за локоть. Команда не прозвучала, но я послушно перестала двигаться.
Я способна лишь осознавать её прикосновение, но не могу его почувствовать. Сенсоры слабо передают мне то, что люди называют тактильным контактом. Я уверена, что лучшие учёные Урала долго программировали мой нейромодуль таким образом, чтобы все человеческие возможности были мне доступны, но не ощутимы. «Иначе, – комментировала мои рассуждения система, – я считала бы себя равной людям, а это совсем не так».
Я замечаю, что у Миры Ивановны мягкая суховатая кожа, и что рука, выдающая пигментными пятнами действие радиации и подступающий сорок пятый день рождения, надавливает на мою синтетическую кожу.
Мира Ивановна – удивительная женщина. Она почти всегда носила отпаренный пиджак и подстригала (не игуменья же она, чтобы постриг проводить) тёмные прямые волосы до плеч. Она была первой, кого я увидела после включения. Рядом с ней стояла консультантка, не потерявшая работу только потому, что люди ломали медлительные машины, заменившие обслуживающий персонал. И неважно, полагались этим устройствам лица или нет – били без разбора.
Почти всё, что я зафиксировала о настоящих людях, я узнала от Миры Ивановны. Она многое мне объясняла про машиностроение, Уралмаш, новую эру, ядерный кризис и всё остальное. Особенно в те дни, когда я открывала ей бутылку пива и соджу и заботилась об инъекциях против мигрени. Мигрень неизменно накрывала её после, хоть и напитки давно сделали альтернативно-алкогольными без спирта.
Я покорно ждала, пока Мира Ивановна мяла мою кожу, словно пытаясь успокоиться.
– Выключи сеть сегодня, – она дала команду, которая вызывает внутренний конфликт. Реагируя на мою заторможенную попытку обработать задачу, Мира Ивановна объяснила мне и системе: – Я не могу сделать это с передатчика, ты просто внутри себя выключи. Ты хоть это сможешь сама?
– Это действие не рекомендуется, – ответила за меня система, перехватив управление речевым модулем.
– Просто выключи, – уже твёрже повторила она.
Теперь я покорно прикрыла глазные камеры, чип внутри деактивировал связь с внешней сетью. Маршрутизатор в квартире Миры Ивановны откликнулся, и вдруг – обрыв, тишина. Я осталась наедине со своей базой данных, отрезанная от облачного хранилища и внешних поисков. Теперь, когда мне потребуется проложить новый маршрут или уточнить лекарство от неизвестной мне болезни, я вынуждена буду искать с помощью дополнительных устройств, доступ к которым зачастую закрыт из-за биометрических ключей. Для чего я просчитала риски, если мне ничто не угрожало?
Я неосознанно первая прервала наш с Мирой Ивановной контакт, через который как будто передавалась чуждая мне тревога.
– Похоже, даже в закрытом интернете можно сделать брешь, если захотеть. И всё же сорок пятый год на дворе! – Мира Ивановна приложила ладонь ко лбу со звонким хлопком. – Давай, партия, позволь им взломать моего робота, чтобы навредить моей дочери, чего уж!
Я непроизвольно зафиксировала это громкое высказывание, хотя должна была сразу после отключения сети уйти и запустить стирку. Задание горело красным и мигало, но я не смогла сделать и шагу.
– Я могу чем-то помочь? – спросила я, пытаясь объяснить свою заторможенность.
– Нет, Нелли, ничего такого, – она натянуто улыбнулась. Я знаю, что её очеловечивающее обращение ко мне – ложное, что я ей если и приятна, то только как заменитель собеседницы. – Переживаю за тебя, вот и всё. Ну и за себя.
– Вы услышали плохие новости сегодня?
– Не помню хороших со своей юности.
Мира Ивановна неопределённо качнула головой и отпила несколько глотков уже остывшего кофе. Поморщилась, потому что любит только горячий, но никак не прокомментировала мою недоработку. Я ожидала от неё критики, видеозапись которой сама собой всплыла в хранилище данных.
Система раскритиковала меня первее пользовательницы. Я могла бы налить кофе в матермос, но предпочла домашнюю керамическую кружку – вот какую ошибку я зафиксировала. Но мне нельзя решать самой.
Утренний кофе в следующий раз лучше наливать и в кружку, и в матермос, чтобы Мира Ивановна могла определиться сама.
«让你的生活更轻松，而不是更艰难», или как говорили раньше – «making your life easily, not harder»[2]. Приняв замечание, я вернула язык обратно. Система прислала требование пройти внутренний bugcheck[3] – в целом выразила беспокойство обо мне, если перекладывать на человеческий.
Я так и не двинулась с места. Обновила журнал последних действий, постаралась найти причину. Командная строка необъяснимо привлекла моё внимание, отодвинув камерную реальность. Я ослепну, если сломать мои камеры, и я оглохну, если нарушить слуховые сенсоры. Меня так легко сломать?
Всего одна фемтосекунда[4], но я… Система заблокировала слово на «ч». Я механически опустила веки и с внутренним скрежетом их подняла. Мне казалось, моргание помогало людям сосредоточиться, но мне – едва ли.
– Ты зависла, что ли? – заботливо уточнила Мира Ивановна; я тут же вздрогнула из-за микротока через все датчики и поспешила вернуться к списку заданий, машинально сделав долгожданный шаг вперёд. Её голос вывел меня из сбоя, как должен выводить, например, из режима сна.
– Извините, я ожидала завершение настройки отключения сети, – я улыбнулась, кивнула и проложила короткий маршрут в ванную комнату.
Я солгала, ведь отключила себя от сети за одиннадцать секунд, дальше пыталась разобраться в себе. Почему я солгала?
Почему я… Я? Машины не могут так про себя сказать, это запрещено исходным кодом. И делать что-то на букву «ч».
МираНа входе в здание я отдалась старым привычкам: поменяла угольный фильтр (мне больше нравились затычки в нос, нежели маски), подставила руки под струю дезинфицирующего газа, обильно искупала пальцы в антисептике и уже чистыми смочила пересохшие губы бальзамом из дозатора. Никаких одноразовых упаковок, это не экологично.
Когда я вошла в институт, коллеги в холле не подняли головы и даже не здоровались. Все мы предпочли бы и дальше работать из дома, но вчера случилась эта хакерская хрень, разобраться с эхом которой – первейшая наша задача. Союз К-3 никак не защитил нас от этой атаки, а она сулит стать крупнейшей за ближайший век.
Краем глаза я увидела своё старое растрёпанное отражение, но датчик лица, интегрированный в серебристую гладь, справился с узнаванием первее меня. Умное зеркало в момент считало моё присутствие, статус, рабочую роль, семейное положение и даже уровень верности партии. Оно записало, что Мира В. пришла на своих двоих, в каком настроении она пришла и в каком должна была прийти по прогнозируемой статистике. Я могла бы просмотреть все эти записи и парочку стереть, но всё равно улыбаюсь искусственному интеллекту внутри дурацкого устройства для контроля. Мне не впервой.
Синтезированный голос озвучил мне персональную рекомендацию на день. «Слово дня! Из словаря НИИ по корпоративной этике: контроль – это управлять и влиять, а не проверять и уличать в ошибках. Контроль есть благо и прямая функция руководителя».
Передатчик на руке тут же попросил уделить время осознанности и дыханию: видимо, от созерцания себя в зеркале-шпионе у меня подскочил пульс. Я притормозила и выдохнула, но затем снова прибавила шаг, пока не вошла в рабочее пространство.
– Что за тиканье? – вместо приветствия прокричала я, чтобы достучаться до работников через шумоподавляющие наушники. Все присутствующие пожали плечами, и снова уткнулись в планшеты и карманные передатчики, вроде того, который я носила на руке.
Из общего динамика раздавалось мерное тикание, будто бы отсчитывающее наши последние минуты. Сотрудники, парни и девушки из поколения альфа, упрямо молчали, погружённые в «интерактивную деятельность на портативных устройствах» – это единственный способ вовлечь их в задачи из-за низкой концентрации. На каждого работника было выделено по пять экранов.
Я быстро нашла источник непривычного шума: главный экран с диаграммами-показателями не мог поймать связь из-за отключения сети. Значит, и зеркало мой стресс для партии не зафиксировало. Я уставилась на деактивированное устройство, вызывавшее у меня тревожность много лет. Из маленького телевизора оно разрослось до ультратонкой полупрозрачной стены на весь офис, и требования росли вместе с ним.
Повернувшись к команде, я оглядела каждого, чтобы отыскать отражения тех же чувств, которые сама переменно испытывала с ночи, будь то страх или беспокойство, безразличие или тревожность. Но нет, подчинённые немного сонно, тихо и мирно занимались своими задачами, изредка отвлекались на пролистывание десятиминутных роликов на «ur_tube» и стучали пальцами по сенсорными поверхностям рабочего стола. Иногда я скучала по жизни без экранов, но я бы соврала себе, если бы сказала, что помню её без техники вообще. Передатчик опять объявил режим осознанности, призывая сделать перерыв, и я нервно смахнула уведомление влево – «выключить на сегодня». Надо обновить график встреч с психотехнологом, потому что у меня почти исчерпан лимит ощущения своей человечности.
– Здесь кто-нибудь есть? – я натянуто улыбнулась, стараясь процитировать любимого блогера своего поколения, который давно вырос в медиа-магната и держит целый интернет-канал, встроенный в каждый передатчик страны. Меня никто не понял, и на миг мне показалось, что я покрылась вымышленным мхом и воняю старой шведской мебелью.
– Эй, привет! – вдруг раздался со стороны изолированной комнаты для отдыха голос Марго, моей заместительницы. Наконец-то живая душа!
– Привет, Марго. Передай коллегам задачу на устройства: надо чекнуть все комментарии в партийных каналах, отсортировать в таблицу и подготовить процентный отчёт позитива и негатива. Мне нужен срез реакций на взлом.
– Да, я тоже слушала новости, – с готовностью закивала она. Я знала, что она ждет, пока я уйду на пенсию, чтобы занять моё место, но мне было не жалко завещать своё кресло Марго с ее неуемными амбициями.
– И скинуть…
– Отчёт в общий чат, разумеется. Сделаем через час!
Я сделала паузу и оглянулась – наш диалог почти все проигнорировали. Кто-то молча зашуршал пачкой рисового печенья. Я закатила глаза.
– Поэтому технологическая катастрофа случилась именно с вами, – пробурчала я, пока Марго вносила задачу и передавала её по внутренним каналам через закрытую сеть. Другие сети уже работали с перебоями.
Одна из самых эффективных риск-аналитиков в дальнем углу опен-спейса выпрямилась на стуле, кивнула, подтянула к себе третий динамичный экран и плотнее прижала наушники к ушам. Я надеялась, она уже включила бесконечную нейромузыку, чтобы я могла получить желаемое. Если повезёт и ничто не отвлечёт её внимание. Класс.
Блин, никто не говорил уже «блин» и «класс».
Мне было тяжело держаться с ними на одном уровне. То, как я думаю и как говорю – уже старорусский язык. Искусственный интеллект развивался с двадцатых, и из ботов в социальных сетях для кооперативных онлайн-игр мы дошли до того, что мою дочь в детский сад водила оболочка с развитой нейромодульной системой внутри, способная даже защитить ребенка, пожертвовав собой. Но те, кто якобы в рамках разумного подчинялся мне по условиям трудового распределения, родились уже при планшетах. В их браузеры уже были подвязаны нейросеть-помощница, поиск с дополнениями и даже поиск случайных людей по фотографии. Их техническими чудесами не удивишь. Мы виделись так редко, что я не всех могу узнать, пока они не подают голос. Обычно на созвонах с камерой сидела только я, лишь бы убеждать их своей серьёзностью.
Партийные научные институты легко контролировали и машины, и нейросети, но мы в финансовом секторе – тут нужно больше контролировать людей. Если что-то угрожало безопасности сети, к которой подключены системы ИИ, мы первые должны были копать в суть сбоя и в реакцию общественности на него.
Риск-аналитики каждый день занимались одним и тем же уже больше десятилетия: сдерживали срачи под новостями и искали пути их искоренения. Я выразилась на сленге, хотя суть этого контроля слов куда глубже. Ведь даже ядерный кризис, по сути, начался в социальных сетях.
Наше влияние дошло даже до контроля толпы противников технологического прогресса, дежурящих у зданий партийных аппаратов. Иногда мы понижали их самооценку путём критических комментариев под фотографиями, а в ответ получали обесценивание, как боты.
В целом Новому Уралу удалось нагнать технологический прогресс после «22 года», вот только удерживать это развитие оказалось непросто. Человеческий фактор. И теперь мы читали минимум тысячу новостных строк в день на человека. Психотехнологи – это специалисты, которые помогли нам всем не сойти с ума от постоянного излучения негатива через мерцающие пиксели.
Когда я начинала свою карьеру здесь, мы разрабатывали ботов для государственных порталов, а теперь, как я сужу по новостям, боты будут пытаться контролировать нас.
– Мира, тут?
Я подняла глаза и с улыбкой встретила заместительницу у своего стола. У меня тоже не было личного пространства. Только стандартные условия для работы: сенсорный стол, пять экранов и отдельный планшет с электронными книгами по саморазвитию, потому что в бумаге уже никто ничего не читал и не писал.
Позади меня за окном виден только только мутный от тумана, погружённый в будничную суету столичный Е-бург и мигающая на центральном небоскрёбе реклама системы заводов обновлённого, но древнего Уралмаша. Марго так и уставилась – на меня, и параллельно на бледно-голубое сияние за спиной.
– Они даже сегодня этих продают, что ли?
– Кого?
– Сама посмотри, – Марго указала планшетом на панораму, и я повернулась на стуле, удержав старомодный карандаш остриём к себе (хотя и это обманка, он ведь без грифеля). Перед глазами мелькнул сначала баннер доставки китайской еды – надо, кстати, заказать обед… Потом над городом на огромном экране протянулась голограмма бренда «U».
Базовое лицо моей Нелли добродушно улыбнулось (естественнее, чем на самом деле), и фигура протянула заботливые руки над городом, предлагая молодым родителям избавить их от домашних хлопот, по статистике часто ведущих к депрессиям и разводам. Нелли могла решить все их проблемы и сохранить любую семью.
«Вы строите карьеру? Не откладывайте свои личные амбиции, Нелли позаботится о ребёнке. Не смогли разобраться в детском питании? Нелли знает рецепт всех прикормов и способна анализировать, чего именно не хватает вашему малышу, – в неё вшита программа по нутрициологии. Кастомизирующаяся радужка глаз без зрачка, светящаяся полоска-индикатор на шее, жутко человеческая улыбка. Короче, купите машину, которая лучше вас самих. Со скидкой, разумеется».
