Любовница Президента

машина свернула на проселочную дорогу в сторону леса.

– – Куда мы едем, Петр? – – дрожащим голосом переспросила я.

– – Тебе страшно?

Кивнула и стиснула руки в кулаки.

– – Правильно, так и должно быть. Я очень хотел бы, чтоб тебе было

страшно.

– – Зачем тебе это? – – тихо спросила я. – – Зачем ты постоянно мучаешь

меня?

– – Наверное, потому что мне это доставляет удовольствие? – – совершенно

невозмутимо переспросил он и приоткрыл окно. – – Люблю лесной воздух.

Особенно в хвойном лесу. Когда я был ребенком, я мечтал сходить в

хвойный лес, собрать шишек и сделать из них поделки для своей матери.

– – И…ты их делал?

– – Нет. Тогда нет.

Сказал, как отрезал, и снова посмотрел на меня.

– – Как ты думаешь, зачем мы едем в лес?

Мне становилось все страшнее, а выражение его лица нравилось все меньше.

Казалось, все его черты заострились, а губы нервно подёргиваются. Как

будто он что— то предвкушает. И мне вдруг четко и ясно становится

понятно, что меня здесь ждет нечто ужасное. Скорее всего, мучительная

смерть.

– – Не надо.

Как— то очень жалобно пропищала я, а он рассмеялся. Его явно забавлял мой

искренний ужас. У меня странное ощущение, что в этот раз будет хуже, чем

в пустыне, что там все только начиналось, и теперь он входит во вкус, и

я на втором уровне игры этого сумасшедшего маньяка, в которого меня так

угораздило. Он так профессионально и утонченно подминает меня под себя,

давит ментально, что я понимаю, насколько ничтожны все мои попытки

сопротивляться.

И это тот человек, который берет мое тело, который ласкает меня, который

выдирает из меня бешеное наслаждение, он же смотрит на меня взглядом палача,

и я знаю, что наказание последует непременно. И он к нему готовился.

Тщательно, продуманно. Никто и ничего мне не простил. Все эти дни, когда

был ласков со мной, он не переставал помнить о том, что придумал для

меня новые пытки.

– – Не нервничай, Марина. Рано начала нервничать. Расслабься, отдохни в

дороге. Может, ты хочешь пить? Или достать для тебя шоколадку?

Похоже на вопрос «нет ли у вас последнего желания». И я вдруг понимаю,

что оно есть. И это желание, чтобы он меня поцеловал, прижал к себе.

Успокоил меня теплом своего тела, и я поверила, что это не поездка на

тот свет вместе с самим дьяволом на пару.

– – Хочу…

Ответила несмело.

– – И чего же ты хочешь?

– – Твои губы.

Приподнял одну бровь, затем протянул руку и взял мое лицо за подбородок,

всматриваясь мне в глаза своими страшными, светло— синими глазами. Там

штиль....но обычно затишье всегда бывает перед самым страшным ураганом.

И меня слегка потряхивает от страха.

– – Так возьми их сама, если хочешь.

Взгляд тяжелый из— под широких век. Я подалась вперед и коснулась губами

его губ. Безответно. Он даже не пошевелился. Я обняла своим ртом сначала

верхнюю, затем нижнюю. Провела по ним языком. Айсберг оставался

совершенно равнодушным, и меня заражало его холодом.

И я больше не хочу никуда ехать. Я хочу, чтобы это наказание свершилось

здесь и сейчас. Пусть заставит напряжение лопнуть, а не сводит с ума

ожиданием. Но нет, он ведь смакует мой ужас, он ловит, считывает,

сжирает его с моего лица, и я вижу искорки удовольствия в его глазах и в

спрятанной в чувственном влажном рте улыбке.

У меня в голове мелькает вдруг мысль о его жене. С ней он так же жесток,

с ней он так же играет в эти ужасные психологические игры и мучает

ее…Скорее всего, нет. Скорее всего, с ней он нежный и любящий супруг.

Он заботится о ней, называет ласковыми словами, дарит подарки по

праздникам и никогда не вывозит в лес умирающую от ужаса.

Машина останавливается в густоте почти непроходимых хвойных зарослей.

– – Как же ты вся трясешься. Тебе холодно?

Киваю. На самом деле мне очень страшно. Он выходит из машины, подает мне

руку и ведет за собой. Я оглядываюсь на водителя, но он сидит в своей

кабине за своими затонированными стеклами. Если меня будут убивать, он

так там и останется и ни разу не вмешается. Потом они вместе меня тут

закопают.

Я близка к истерике. Мне уже не просто жутко, я в панике и готова

броситься бежать.

– – Перестань подпрыгивать и дергаться. Иди спокойно. Прояви уважение.

– – К кому? К кому мне его проявить?

– – К мертвецам…

Айсберг выводит меня на поляну, и я с ужасом вижу на ней несколько

холмов. Так похожих на могилы. Я торможу, хватаюсь за его руку, трясу

головой. Я не хочу идти дальше, но он хватает меня за плечо и тянет

насильно. Подтаскивает к первому холму.

– – Здесь покоится Гройсман! Да…великий, услужливый и умный Гройсман,

который решил помочь тебе уехать. Который думал, что я настолько глуп,

что не раскрою его идиотскую авантюру с машиной. Думал, что я не знаю,

как он ворует еду у меня из— под носа. Я столько раз прощал его за его

преданность…но не в этот.

Сотрясаясь всем телом, я смотрела на холм и почти плакала от ужаса. Он

подтащил меня ко второй могиле.

– – Здесь покоится с миром начальник охраны. Вон там его помощник. А там

водитель грузовика. И милая Эллен, которая проспала твой побег, а теперь

упокоилась вечным сном.

Потом схватил меня за шиворот, и я почти закричала, а он потащил меня

куда— то в сторону, хрипло шипя у меня над ухом.

– – Все они расплатились за твою выходку, она стоила им жизни, и за

это…за это тебе самой придется долго и нудно расплачиваться.

Он подтащил меня к деревьям и толкнул в их сторону. Я увидела на пеньке

ножницы, веревку и тюбик. О Боже....он меня повесит? Здесь в лесу? Я

медленно обернулась к нему, чувствуя, как дрожит мой подбородок и

катятся слезы по щекам.

– – Пожалуйста…не надо…я больше не сбегу от тебя.

– – Конечно, не сбежишь. Сейчас ты начнешь рвать хвойные ветки, собирать

шишки и делать поделки. Ты сделаешь ровно пять венков, разложишь их на

могилах, и мы поедем дальше. Чем быстрее сделаешь, тем быстрее уедем.

Пока я плела эти венки и колола пальцы до крови, он стоял и курил, глядя

прищурившись на то, как мои окоченевшие пальцы приклеивают шишки, как

связывают ветки веревкой. Ничего более ужасного я в своей жизни никогда

не делала. Словно погрузилась в страшный сон и не могу проснуться,

словно я, как жертва извращенного маньяка не верит во все происходящее и

пытается вынырнуть из марева кошмара. Меня трясет от холода, от

истерики, от ужаса. Еще никогда я не боялась его настолько, насколько

испугалась сегодня. И я не верила, что для меня на этом все закончится.

Не верила, что теперь отпустит и больше не накажет. Мне казалось, что

это только начало…Ужасно хотелось взмолиться и прокричать «ХВАТИТ».

Хватит сводить меня с ума, пугать, ломать, крошить в щепки. Он словно

знает, что именно причинит мне такую сильную боль, и причиняет ее, давит

на чувство вины, жмет на все мои болевые точки. Я вспоминаю, как говорил

о нем Глеб…говорил, какой он ужасный человек. Мертвый Глеб…его тоже

убили из— за меня. Я во всем виновата. Как черная вдова, я приношу

несчастья всем, кто меня окружает. Как будто я – – это вселенское зло, к

которому нельзя прикасаться. Мне было жаль их всех. И Гройсмана, и

Эллен, и ее маленькую собачонку. Из— за меня погибли люди. Из— за меня они

лишились жизни. Кто знал, в каких мучениях и в каком ужасе они умирали.

– – Вот здесь…кто здесь? – – дрожащим голосом спросила я, укладывая

последний венок, ничего не видя из— за слез.

– – Какая разница? Когда ты их всех подставляла, тебя не волновало, кто

из них умрет первым. Моя маленькая девочка думала только о себе, правда?

– – он погладил меня по голове успокаивающим жестом, а я всхлипывала и

тряслась всем своим телом. – – Маленькая, глупая малышка, которая решила

сбежать от самого Сатаны. Ну все. Мы закончили и теперь поедем домой.

– – Ты…ты правда убил Эллен?

– – Что ты, милая, – – как же красива его умопомрачительная и почти нежная

улыбка, – – это ты ее убила. Ты подсыпала ей яд в чашку, и она умерла.

– – Нннннет…это было снотворное. Всего лишь маленькая доза.

– – Это был яд, моя маленькая, – – он погладил меня по щеке и закутал

посильнее в шубу, – – ты вынесла ей приговор, ведь она отвечала за каждый

волосок на твоей голове собственной жизнью. И проотвечалась.

– – Неееет…ты не мог, ты…же чудовище!

Я попыталась вырваться, но он сдавил мои плечи.

– – Чудовище у нас ты. Глупое, несуразное, не отвечающее за свои

поступки, чудовище…только от слова Чудо. Потому что ты не

страшная…ты до безумия смешная.

И он усмехнулся. Зло, неприятно. Как сам дьявол.

– – Ты их убил и тебе смешно?

Ужаснулась я.

– – Ты, а не я. А теперь спектакль окончен. Поехали.

– – Теперь ты убьешь меня? Не хочу никуда ехать. Не надо, Петр,

пожалуйста.

И мои глаза встречаются с его ледяными синими безднами. И я не понимаю,

как можно хотеть избавиться от чьей— то власти, мечтать сбежать, мечтать

вырваться из плена и в тот же момент быть настолько зависимой, настолько

прошитой его дьявольской харизмой, его бешеной властностью и

покорностью. Висеть на поводке его воли и жадно смотреть снизу вверх в ожидании внимания.

– – Поехали!

Скомандовал и затолкал меня в машину.

– – Не надо…я больше не сбегу. Не надо.

– – Марина. Посмотри на меня. Прекрати истерить. Мы просто уезжаем

отсюда.

Схватил меня за лицо и развернул к себе.

– – Прекрати. Меня это раздражает. Просто успокойся.

Мне так хочется ему поверить, что все позади, и теперь мы вернемся

домой. В тот старый особняк. И я забуду обо всех кошмарах, обо всем, что

происходило. Но как забыть, если там больше нет Эллен…нет Гройсмана

и…Я снова разрыдалась и вдруг услышала его голос прямо у меня над

ухом.

– – Сними трусы.

Качнула головой, а он с нажимом повторил.

– – Подними юбку и сними с себя сапоги, колготы и трусы.

Нет....только не здесь и не сейчас. Не после пережитого ужаса, не после

всего, что он заставил меня испытать. Но там внизу живота сладко заныло,

и тело помимо воли отозвалось на его голос.

То, что он со мной делал потом, было изощрённой пыткой – не столько тела, сколько разума. Он играл со мной, как виртуозный кукловод, дёргая за ниточки боли и удовольствия, унижения и наслаждения. Хвойная ветка, его голос, его пальцы – всё было оружием. Он заставил меня просить, умолять, ненавидеть себя за собственную слабость и сломаться от его прикосновений, рыдая от стыда и бессилия.

Когда всё закончилось, я лежала, опустошённая и раздавленная. Убитая не его жестокостью, а своим собственным предательством – предательством тела, которое подчинялось ему вопреки всему.

– – Самый верный способ прекратить истерику – это секс. – – сказал и

приоткрыл окно, выбивая из пачки сигарету, доставая ее зубами и

закуривая. – – Качественная стимуляция или жесткий трах, это не важно. Ты

всегда готовая и текущая, как бы ты это не отрицала. Моя. Вещь. Ты мне

нравишься, Марина. Будь иначе. Там было бы на один холмик больше.

Скорее, холодно констатирует факты и выпускает струйку дыма в окно, а я

смотрю на его руки и меня ведет от понимания, что только что эти длинные

и мощные пальцы вбивались в мое тело по самые костяшки, и я бешено

орала, кончая ему на ладонь и думая, что достигла своего края. Своей

границы безумия.

– – Оденься, мы почти приехали.

И я одеваюсь вся красная. Пунцовая под его холодным взглядом…взглядом,

который несколько минут назад сжигал меня в хлам. Я натянула колготки,

надела сапоги, одернула подол платья, только ворот остался разорванным,

и мне пришлось прикрыться шарфиком.

Машина подъехала к воротам, они медленно распахнулись, и первое, что я

увидела – – это Гройсман. Гройсман, рубящий дрова во дворе. Я смотрела на

него застывшим взглядом, смотрела, как он разламывает в щепки бревна,

как поднимаются его руки с топором и опускаются на колодку. Мне не

кажется? Или я схожу с ума? Я, наверное, лишилась рассудка. Это не может

быть он…его же убили, он же…это он меня вывез, он делал мне

документы, он…

– – Выходи из машины, Марина. Мы приехали.

Я нервно оборачиваюсь ему вслед, смотрю, как летят в разные стороны

щепки, и ничего не понимаю. Пока не вошла в дом и не увидела плывущую

мне навстречу Эллен с псиной на руках.

В эту секунду мои нервы не выдержали, и я поплыла, тяжело осела и упала

на пол, погружаясь в черноту обморока.

_____________________________________________________________

1 – – Известные названия искажены намерено в связи с новыми правилами и

законами (прим. автора)

Глава 6

Нет, я не умер. Я убеждался в этом каждую секунду. Мертвым уже похрен.

Нет, я не умер, я завидовал мертвецам, потому что завис в собственной

агонии, умноженной на бесконечность. Понимал, что творю что— то

фатальное, что— то, чего не прощу себе сам…

(с) Ульяна Соболева. Паутина

Его снесло в пропасть, и он летел в самую бездну с горящим на дне

вулканом, чтобы обгореть там до самых костей живьем. Нет, не тогда,

когда она пропала, а тогда, когда к нему пришел Гройсман. Гройсман, с

которым он не разговаривал несколько лет. Да, преданный, да, много лет

прослуживший в их доме, но провинившийся в свое время и сосланный в

опалу. Ничего особенного, всего лишь слишком верен был своей хозяйке.

Настолько верен, что готов на что угодно, верен до фанатизма. А фанатизм

недалек от экстремизма. Петру это не нравилось. Фанатики – – страшный

народ. Их либо в друзья – – либо на тот свет. Горбатого могила исправит.

Он решил, что на тот свет слишком радикально, а вот отправить куда

подальше, где общение сведется к минимуму, а пользы будет куда больше,

чем вреда – – самое оно.

Людмила долго не могла ему этого простить. Истерила, брала измором и

молчанием, рыдала, но он оставался непреклонен. Гройсман был опасен.

Авторитетен, уважаем и стар, как динозавр. Матерый, опытный и хитрый

шельмец. Все и про всех знал и нос совал не в свои дела довольно много и

довольно часто. Когда такие, как он, попадают в опалу, то прижимают

хвост и уши и изо всех сил держатся за свое место. Теперь Грося был

предан только Петру, потому что понял – – никакая Людмила не решает

больше его судьбу и веса не имеет.

Гитлер…как назвала его Марина. Гитлер…это же надо было такое

придумать. При мысли о ней на лице появилась улыбка и дико заныло в

паху. Адская смесь похоти и нежности, грубого желания отодрать в каждую

дырку и нежно вылизать каждую складочку. В дверь постучали и, не

поднимая головы от статьи, уверенно сказал:

– – Войдите.

Гройсман зашел бочком, чуть наклонив голову и сгорбатив спину. Как

опасливый пес, который знает, что может огрести от хозяина. Опасливый,

но умный и пронырливый.

– – Петр Ростиславович…простите, что беспокою, но это очень важно.

Почему— то сразу понял, что о ней пойдет речь. Нутром почуял, инстинктами

звериными и тут же отложил ноутбук. Все, что касалось ее, даже самая

нелепая мелочь его интересовала.

Он даже вел по ней дневник. Записывал ее привычки, вел учет ее родинкам,

шрамам и царапинам. Ему нравилось конспектировать о ней все, как

бешеному маньяку, который контролировал каждый ее шаг и дышал ею, как

воздухом. Он знал, где ей нравится больше, когда он лижет, сбоку от

каждой её реакции, каждого вздоха. Он изучил её, как карту мира, и мог найти любую точку с закрытыми глазами. Он знал всё о её теле. Но не знал, как пробраться к её сердцу. Хотел залезть ей в голову и под грудину. Но не знал и не умел как. Называя ее своей

вещью, он безумно хотел быть любимым хозяином. Хозяином стал… а вот

любимым мог только мечтать и ненавидеть ее за это. За свои несбыточные

идиотские мечты. Как когда— то мечтал быть любимым своей матерью и так же

презирал себя за это, потому что его никогда не любили.

Даже Людочка. Людочка любила только себя и эгоистично хотела заполучить

то, что не смогла заполучить еще с самого детства, хотя и приложила к

этому немало усилий.

Наверное, именно это и заставляло его иногда ощущать это удушливое

чувство ненависти, ревности к Марине самого себя. За то, что стала

важнее собственного эго, за то, что занимает слишком много мыслей… и

никогда не станет им дорожить. Он ей, как человек, не нужен.

– – Заходи и прикрой за собой дверь.

Кивнул, повернул ручку и проверил, что дверь закрыта.

– – Это про нее. Про вашу гостью.

– – Говори, не тяни. У меня мало времени, и оно ценное.

Нарочно не смотрит на него и всецело якобы увлечен компьютером, когда на

самом деле на дисплее заставка.

– – Она хочет, чтоб я помог ей сбежать.

Хлопок крышкой и подался вперед.

– – Что?

– – Она хочет, чтобы я помог ей сбежать от вас.

Если бы он сейчас сунул ему под ребро острие ножа, то было бы не так

неожиданно и больно. Сука! Сбежать? После всего, что он для нее…после

того, как, рискуя всем, привез ее в театр, после того, как чуть ли не

каждый день к ней…Тварь.

– – Хочет, значит исполним желание девушки.

Гройсман ухмыльнулся и поправил волосы.

– – Думает, вы не знаете о том, что я вывожу продукты в синагогу,

шантажирует меня этим и водителем, которого вы …

Поднял руку, не давая договорить. Требуя тишины, и тот беспрекословно

подчиняется. Удар надо переварить, надо прийти в себя и начать снова

дышать. Он верил, что ей с ним хорошо. Он делал все, чтобы угодить этой

малолетней гадине…подставлялся и рисковал.

– – Устроим ей побег. Поиграемся в кошки— мышки. Есть свой человек в

Израиле?

– – Есть.

– – Сделаешь ей документы и вывезешь ее отсюда.... Через несколько недель

у меня тайная встреча в Хедере, отдохну с ней на берегу моря

после…Поиграемся. Обставишь все так, будто ее побег удался. Пусть

поиграет девочка.

А у самого шариковая ручка сломалась в пальцах. Сбежать она решила. Он

скорее отгрызет себе руку, чем позволит ей уйти от него. Там, в театре

не вытерпел. Увидел ее, и все померкло. Один только взгляд, и больше ни

о чем думать не смог. Рядом Люда с животом своим за руку цепляется и

преданно в рот смотрит, а он туда…через весь зал. На нее. И глаз

отвести не может. Понимает, что засекут, вычислят, заметят. Заставляет

себя отвести взгляд, сдавить челюсти изо всех сил, смять их до хруста в

висках и обратить взгляд на сцену. И не скинуть руку Людмилы, так

раздражающую его, сводящую с ума своей назойливостью. Он вспомнил, и как

она сообщила ему о беременности, и как забеременела тоже вспомнил.

Это была очередная истерика, она наглоталась таблеток после его игнора в

течение месяца, когда он не входил в ее спальню. Это потом ему показали

горсть выкинутых за окно седативных препаратов, а до этого нашли у нее

пустые пачки и…саму Люду, спящую мертвым сном. Было промывание

желудка, был врач…Она плакала и молила хотя бы об одном единственном

дне, вернуть их пятницы. Он тогда взял ее. Из жалости, из чувства долга,

из какой— то безысходной тоски…Она обещала принимать таблетки, а потом

оказалось – – уже около двух месяцев прекратила, чтобы не смешивать еще с

какими— то лекарствами. Она была патологически помешана на болезнях и

обследовалась каждый месяц на предмет разных заболеваний, и детей

таскала.

Спустя три месяца Люда сообщила ему о беременности. Сообщила так, что их

потом поздравляли все, кто только можно и нельзя, сообщила публично.

Нарочно. Чтобы он не заставил ее сделать аборт, чтобы народ начал

пристально следить вместе со СМИ и телевизионщиками, вместе с врагами и

гребаной коалицией, готовой его сожрать за любой проступок. А скоро

перевыборы. Сука…знала, что ему придется смириться. Примерно так же

она провела его и с рождением второй дочери. Поставила перед фактом, и

когда он сдавил ее руку, пропищала, что это случилось по воле Бога, и

несмотря на внутриматочную спираль…Как потом оказалось – – она ее

сняла.

С тех пор он практически не наведывался в ее постель. Только после того,

как какая— то тварь выследила, что он не ночует в ее спальне, и новость

не просочилась к газетчикам, ему пришлось снова взобраться на нее и

сделать вид, что у них все хорошо. Иначе ему обещали рассказать всем и

каждому, что не спит с ней вот уже больше года.

Девочек Петр любил. Насколько вообще понимал значение этого слова.

Ребенок, который и слова такого в детстве не слышал. Карина – – старшая и

Кристина – – младшая. Мечта о сыне разбилась, едва Людмила сделала первое

УЗИ со второй дочкой. А он им грезил. ОН до озверения хотел сына…либо

вообще никого. Хотел продолжение себя и своей фамилии, хотел воспитать

не так, как в свое время его самого.

– – Я надеюсь, у тебя в животе мальчик, – – сказал, когда узнал о третьей

беременности, и больше не разговаривал с ней. До того самого концерта в

театре.

Когда вернулся из гримёрки, провинившийся,

пропитанный соками своей девочки, шатающийся от эйфории, то увидел, как

Людмила белеет и сползает на пол в притворном обмороке, прошептав:

– – Ты опять…был с ней…

Да. Она всегда умудрялась пронюхать про его любовниц, она всегда

находила тех, кто вопреки ужасу перед Петром все равно работали на нее и

копали для нее информацию.

– – Если…если я потеряю нашего сына из— за тебя, ты будешь виноват, и у

тебя никогда не будет детей. Не будет сыновей. Ты…ты же не обрюхатишь

шалашовку с вокзала…или где ты там ее подобрал.

Он даже не стал с ней говорить. Просто вышел из комнаты и прошел в свой

кабинет. Новость о сыне обрадовала и даже сгладила мерзкое впечатление

от слежки и от претензий, от фальшивого обморока и очередного шантажа.

Будь он не там…будь он простым смертным, Людочка давно была бы

вышвырнута к такой— то матери, он бы ей и с детьми видеться не дал. Они

нужны ей лишь для того, чтобы держать его на коротком поводке.

А потом все разбилось вдребезги, потому что ему пришла смска от

Гройсмана

«Ее продали арабам»

И начался Армагеддон.

Гарика когда— то звали Григорием, и он рискнул нарушить договор с Гросей.

Рассчитывал на покровительство Ассулина, на то, что его спрячут, как

одного из самых основных поставщиков живого товара из бывших стран СНГ.

Он мнил себя основным, он надеялся, что его жирный зад прикроют, и он

выйдет сухим из воды, потому что, конечно же, не был в курсе, с кем

именно имеет дело. Посчитал, что облапошить Гросю будет легкой задачей.

Когда Ассулин увидел фото Марины… а увидел он его случайно, то сразу

предложил Гарику огромные деньги за девчонку. Маслянистые глаза влажно

заблестели, и он начал потирать рука об руку.

– – Давно не было такого годного товара…

Гарик забрал фото Марины и хотел спрятать в карман, но Ассулин отобрал

ее.

– – Это не товар. Знакомый попросил привезти девчонку для какого— то его

покровителя. Хер пойми зачем, я и сам не понял, но мне то что. Он

большие деньги отвалил.

– – Что за знакомый?

– – Да так, один. Когда— то вместе дела вертели. Оставь. У меня есть

другие для тебя. Приедут на следующей неделе.

– – Эту хочу. Себе…

– – Себе?

– – Пока себе. Встал на нее. Давно так не торкало. Кинуть своего