Любовница Президента

«Все отлично. Ложись спать»

И отключил сотовый совершенно. Последнее время начала раздражать

чрезмерной заботой. Обычно он всегда терпел. Привык за столько лет.

Вымуштрованный, вышколенный, никогда и ни одной эмоции. Все в себе.

Их супружеская жизнь давно превратилась в формальность. Пятничный ритуал, который он выполнял, как часть протокола.

Кузьма советовал вести такой образ жизни, чтоб ни одна тварь не

придралась. Чтоб семьей выглядели красивой, крепкой, чтоб якобы любили

друг друга. А для этого баба должна быть оттраханной. Кузьма находил ему необременительных и неболтливых. Обычно одна такая всегда ехала с ним в поездку – под видом секретаря или переводчицы. Утром она исчезала. Были и

постоянные. Кто задерживался на пару дней— неделю. Для таких и

существовал загородный дом.

Ему нравилось везти их именно туда…где ОНА правила царством. Где у НЕЕ

все было под контролем, и она всегда считала, что контролирует и его

жизнь тоже. Когда ему есть, что есть, когда и во сколько спать. Она

привезла его к Эллен и оставила там на неделю, чтобы ее престарелая

подружка учила её сына взрослой жизни.

– – Ты влюбишься в Эллен. Все мальчики влюбляются в своих первых женщин.

Она ошиблась. Он не влюбился. Он использовал. А потом он её выкупил и оставил рядом. Но уже не для

того, чтобы она была рядом…ведь эта старая сучка преданно и беззаветно

его любила. Она, пожалуй, оказалась единственной женщиной, которая

смогла полюбить Петю…Она называла его ласково Пьер и всегда, абсолютно

всегда была ему рада…и взамен…взамен он привык к ней, он даже начал

в ней нуждаться, и он всегда и неизменно заботился о ней, а она…она

заменила ему мать. Потому что во многом оказалась лучше ее.

На каком— то этапе его преданная и фанатичная любовь к матери

превратилась в жгучую ненависть. Говорят, нет любви сильнее материнской

и сыновьей…так вот, и ненависти сильнее тоже нет. Она умирала в

одиночестве. Он не приехал ее проведать, не приехал попрощаться и на

похоронах пробыл всего десять минут. После её смерти он привёл незнакомку в её постель, утром вышвырнул все ее вещи, а все альбомы с

фотографиями спрятал к такой— то матери в дальний шкаф.

Если женская любовь именно такая, то видел он ее в гробу вместе с

Алевтиной Батуриной.

Но любовь оказалась иной....Нет, она оказалась не просто лицемерной и

лживой тварью, она оказалась подлой и коварной сукой с длинными черными

волосами и огромными зелеными глазами.

Она вошла к нему в номер с подносом и…и предложила купить ее тело.

Это было молниеносно. Примерно так же человека прошибает пулей прямо

туда, где дергается тот кусок мяса, который врачи называют сердцем. Он

ощутил примерно то же самое, когда она вошла и тихо, но очень нагло

сказала:

– – Купите меня, пожалуйста. – – нервно дергая пуговицу на платье. На ней

было идиотское платье, безвкусное, какого— то выцветшего оттенка, но ему

хватило только звука ее голоса и просто одного взгляда, чтобы ощутить,

как его прошибло молнией – непреодолимое ХОЧУ ЕЁ СЕЙЧАС. Купить, украсть, увезти, раздавить, смять, ломать. Все ХОЧУ.

– – Я хочу уехать с вами.

Он смотрел на нее и осознавал, что с ним происходит что— то до отвращения

сумасшедшее, его охватывает лихорадочной дрожью. Он должен ее увезти.

Словно ему поднесли нечто очень дорогое, нечто

соблазнительно— сумасводящее и предложили разодрать это на части за

копейки.

Разодрать за то, что смотрит на него, как на мешок с деньгами. Смотрит

наивно, но очень цинично. Маленькая, красивая и такая дешевая шлюха со

смазливой рожей. Его передернуло от презрительного отвращения и

одновременно от едкой и неуправляемой волны похоти. От ощущения

собственной запредельной власти, ему еще никогда вот так нагло себя не

предлагали. И он захотел взять. Все, что она могла бы и не могла бы ему

дать.

А ведь боится, чувствует, как в нем просыпается зверь, чувствует, как

растет алчность внутри его тела и как начинает жечь глаза от адского

желания.

Смотрит на него…своими чертовыми, яркими зелеными глазами. Сочными,

как весенняя листва под дождем.

Увидела обручальное кольцо… Ну что, насколько ты алчная маленькая

сучка? Тебя это остановит? Покраснела, но не отступает, а он смотрит,

как этот румянец заливает алебастрово— белые щеки, тонкую шею, ключицы, и

дрожит. У него кончики пальцев нервно подергиваются. Представил, как она станет его, и еле сдержал хриплый стон.

– – Отчим продаст меня Чумакову за документы на водоем. Продаст старому,

женатому мужику в содержанки сегодня ночью.

– – И?

Он хотел, чтобы она молчала, чтобы перестала разрушать это дикое

очарование собой, чтобы не мешала, не портила этот момент

осознания…что вот оно. То самое. Бешеное, адское, первобытное. Вот оно

стоит перед ним и называет гребаную цену за счастье, и он готов

заплатить.

– – Купите меня у отчима. Я хочу принадлежать вам, а не Чумакову. Вы

можете. Я знаю.

Хренов сутенер этот отчим. Уже завтра паршивую собаку вышвырнут из

города, а гостиницу продадут. А второй, как там его…Чумаков? Решил

купить себе девочку…из него самого сделают девочку на зоне. За что

упрятать, Батурин придумает. У таких всегда найдется вагон причин сесть

за решетку.

– – Почему я, а не тот? Чем я отличаюсь?

Пробил Чумакова по базе в ноуте и ухмыльнулся. Потом снова посмотрел на

нее, и дух захватило, стиснуло внутри ребра и больше не отпускало. Как

очаровательно она краснеет. Даже кончики ушей стали красными, а у него

тело пронзило таким желанием, какого он не испытывал, казалось, целую вечность.

– – У вас больше денег и вы моложе. А еще вы можете увезти меня отсюда.

– – И? Что ты будешь делать дальше? У тебя есть, к кому пойти в столице?

Есть деньги?

– – Нет. У меня никого нет, денег тоже нет. Я хочу жить за ваш счет.

Оооо…за его счет ей придется не просто жить. За его счет ей придется

стать для него домашним ковриком. И на контрасте – – отвращение к

маленькой проститутке и жгучая страсть. Он с упоением представляет, как

будет покрывать этот коврик и подминать под себя. Она никуда не

убежит…она будет всецело его.

Сказала с вызовом и слегка вздернула подбородок.

– – Почему ты вообще решила, что я нуждаюсь в твоих услугах?

И сам прекрасно понял, что нуждается. Если не хуже…она ему необходима,

чтобы ощутить это чувство срыва в бездну и то, как Сатана внутри

довольно прогибает спину и скалится. Он почуял жертву.

– – Зачем ты мне? Я могу купить кого— то намного лучше тебя.

А сам понимал, что нет, не может. Что до сих пор до этого дня не видел

никого лучше…Разве что однажды, давно. У нее тоже были длинные черные

волосы и зеленые глаза…но тогда его так не пронизало как сейчас. Тогда

всего этого он не ощутил. Ему нравилось словесно давать ей пощечины,

нравилось, как заливалось краской ее лицо. А еще ему до безумия

нравилось, что в отличие от всех – – эта девочка не знала, кто он такой.

Не притворялась, что не знает, а именно не знала. Он не видел в ее

глазах суеверного страха, не слышал в ее голосе дрожи. Она если и

боялась его, то, скорее, как незнакомого мужчину.

– – Я красивая, со мной не скучно, я умею быть покорной и угождать.

– – Не льсти себе. Таких по стране миллионы. Чем ты отличаешься от них?

Отличается всем. И этими ненакрашенными огромными глазами с длинными

черными ресницами, и этими бровями вразлет, нетронутыми косметикой, и

этими пухлыми по— детски изогнутыми коралловыми губами.

Откинулся на спинку кресла и покрутил в пальцах массивный бокал с

янтарной жидкостью. Она снова смотрит на его руки, а ему до боли в

костяшках захотелось к ней прикоснуться. Какое— то время он позволил ей

себя рассматривать, чувствуя, что теряет контроль от одного этого взгляда. Она предложила себя, и он собирается принять это предложение прямо сейчас.

– – Я – – девственница, и ко мне раньше никто не прикасался. Нигде. Я даже

не целовалась. Этим я отличаюсь от других. Вы будете первым. Во всем.

– – Выстави свою девственность на продажу в интернете, может быть, ее

купят. Сейчас это модно.

Отпил виски и замер…Ему нравилось ее унижать, а еще он блефовал и

решение уже давно принял. Когда сказала, что девственница, его окатило тёмным жаром. У него никогда не было той, кого бы никто не тронул.

Но его это мало тогда волновало, а сейчас всколыхнуло так, что в паху

запекло.

– – Так быстро не купят, а мне надо сейчас. Я буду делать все, что вы

захотите. Абсолютно все. Стану вашей вещью, куклой, рабыней. Исполню

любое ваше желание, только купите меня у него и увезите отсюда,

пожалуйста! Неужели я вам совершенно не нравлюсь?

В эту секунду его терпение лопнуло, и он совершенно потерял контроль.

Ему надоело играть с ней, вываливать свою добычу в грязи. Он захотел ее

сожрать. НЕМЕДЛЕННО.

– – Разденься наголо.

Как сильно она вздрогнула. Что, не ожидала? Он сам от себя не ожидал, но

похоть уже поглощала его всего, она просочилась ему под кожу, она вздула

вены жгутами и заставила кровь закипеть. Он хотел эту нетронутость,

хотел ее девственность. Хотел взять то, что она предлагала, и сделать

полностью своим. Да…это было потребительское ощущение. Это была

страсть, которую испытывают к вещи. К новой, завернутой в обёртку,

желанной до безумия вещи, которую никто и никогда не трогал и не тронет

кроме него самого. И он хотел ею попользоваться до трясучки во всем

теле.

Тогда он еще не представлял, какой одержимостью он воспылает к этой

девчонке.

– – Сними с себя всю одежду, распусти волосы и встань на колени. Вот

здесь, у моих ног.

– – Зачем?

– – Ты ведь понимаешь, зачем пришла в мой номер?

– – И как я могу быть уверена, что вы выполните свою часть сделки после

того, как…?

– – После этой ночи? Никак. Ты собралась стать моей вещью,

а перед вещами не отчитываются. Раздевайся или уходи.

И он бы ее уже не отпустил. Это тоже было блефом. Он бы сцапал ее,

завалил на пол или зажал у стены, и взял бы насильно. Потому что только

эта девочка разбудила в нем голодное и жадное животное.

Глава 4

Я ощутила, как между нами разверзлась пропасть. Она невидимая…но я ее

вижу. Я даже вижу, как из— под моих ног вниз летят камни, и я вот— вот

сорвусь, чтобы там, на дне, разбиться насмерть. И мне вдруг привиделось,

что когда я буду умирать, истекая кровью, он будет смотреть сверху и

хохотать…

(с) Ульяна Соболева. Паутина

Он стоял надо мной. Огромный, сильный, ужасно большой и такой реальный.

Кто еще мог проникнуть на яхту, где даже мышь не проскочила бы? Кто еще

мог бы поставить на колени всех, включая пограничников, и всю эту свору

торгашей человеческим телом?

Только ОН. Как сам Сатана из преисподней стоит надо мной. Впервые

совершенно один. Без охраны, без вечного сопровождения и без костюма. Он

скорее похож на бандита. В черной футболке, потертых джинсах с

развевающимися на сухом ветру волосами. Какой же он жуткий и красивый.

Как сильно впали его глаза, и чернеют круги под ними, делая их еще

больше, как заросла его щетина, как стискивает он челюсти и сжимает

кулаки.

Его рот дьявольски подергивается, ноздри раздуваются. Нет, он больше не

Айсберг – – он ОГОНЬ. Он горит и смотрит на меня так, что я сейчас сгорю

сама.

– – Сука!

Красиво и отчетливо. Так отчеканено ярко. И за шею рывком наверх,

животом на затянутый брезентом капот.....будь это железо, я бы ошпарила

себе кожу. Но я и так, как ошпаренная. Я и так вся сгорела живьем от

одного понимания – – ОН МЕНЯ НАШЕЛ И КУПИЛ! И…он меня так же жутко

наказал.

Наверное, мне хотелось кричать…Я вдруг осознала, что только что упала

в бездну, точнее, я упала в нее тогда, когда вошла в тот номер

гостиницы. И, нет, нет страшнее палача, чем тот, кто стоит сейчас сзади

и держит мою голову железной рукой, придавленную к капоту. И я не знаю,

спас он меня или приговорил. Нашел или только что безвозвратно потерял.

Я рада… и я безумно испугана. Я не знаю, что сулит мне его

безграничная ярость, а я прочла ее в темно— синих, штормовых глазах,

вместе с приговором, вместе с черной и мрачной злостью и....в это трудно

поверить – – злорадством. Словно ему нравилось видеть меня такой. Голой,

униженной, стоящей перед ним на коленях, с обгоревшей на плечах кожей,

умирающей от жажды.

Это спасение или казнь? У меня нет ответа. Но какая— то чокнутая часть

меня рада, что это он. Мазохистски, больная, неприемлемая, непонятная

никому кроме меня самой…да что и себе врать – – непонятная и мне. Это

ведь диагноз. Меня никто и никогда не поддержит, никто не поймет… и не

примет. Потому что во всем виновата только я сама.

Сейчас я не понимаю, как мне хватило смелости сбежать от него, каким

чудом я надеялась скрыться. Он же страшнее всего этого синдиката вместе

взятого, он же могущественен, как сам Дьявол. И мне захотелось

истерически засмеяться, но вместо этого я заплакала.

– – Ты! Принадлежишь! Мне! Я! Тебя! Купил!

Шепчет мне на ухо и распластывает сильнее по капоту, наваливаясь сзади.

– – Я искал тебя, суку, в каждом вонючем углу этого долбаного земного

шара!

Его пальцы впились мне в волосы и сильно сдавили их на затылке, собирая

в пятерню.

– – Простиии.

– – Прости?

Я осознаю, что совершила ошибку, я осознала это уже тогда, когда поняла,

что меня зверски обманули, что мной воспользовались. Я осознала, что

вытворила и в какую бездну ужаса себя погрузила.

– – Прости…, – – чувствуя, как слезы пекут глаза, и понимая, что не

простит.

– – Я купил полмира, чтобы тебя найти, а ты говоришь мне ебе

прости? Я платил каждому вонючему клерку…да и по хер на деньги. Я тебя

искал в каждой подворотне, в каждом борделе, в каждой проезжающей

машине! Долбаная дрянь!

Ткнул сильнее лицом и навалился сверху, скручивая мои волосы в узел и

выдыхая над моим ухом.

– – Двадцать четыре на семь!

Звяканье змейки и ремня. И я понимаю, что сейчас он меня накажет, что

он набросился на меня с яростью, в которой была не столько похоть, сколько отчаяние. Боль, страх, облегчение – всё смешалось. Он наказывал меня за побег – своим телом, своей злостью, своими слезами. И я принимала это наказание, потому что лучше всего произошедшего может быть только он рядом.

Потом медленно отпускает. Я опустошена, обессилена и убита. У меня

дрожат уставшие колени, болит кожа, сухо в горле. Я лишь прикрываю

мокрые от слез ресницы, потом чувствую, как он подносит флягу с водой к

моим губам, и жадно бросаюсь на горлышко, но меня держат и не дают

отпить.

– – Уйти от меня ты можешь только голой, только босиком и…, – —

наклонился к моему уху, – – только на тот свет! Или когда я сам тебя

вышвырну на помойку! Поняла?

Кивнула.

– – Скажи: «Я поняла, Петр!»

– – Я поняла, Петр…поняла…поняла…

Рыданием впиваясь во флягу, и он запрокидывает мою голову, чтобы дать

вволю напиться.

Потом поднимает на руки и бережно вносит в машину, укладывает на

переднее сиденье. В машине работает кондиционер, и мне становится

моментально холодно. Меня накрывают мягким одеялом.

– – Прошу тебя, прости меня… я не хотела вот так.

Прости…умоляю....мне страшно…

И в полумраке машины с затемненными окнами мне кажется его лицо и

зловещим, и прекрасным одновременно. Я понимаю, что люблю его и

смертельно боюсь. Понимаю, что он мог и хотел убить меня за то, что я

сделала, и не…убил. Почему? Наверное, ответ крылся в его единственных

словах «Ты сделала мне больно!» Возможно, это самое лучшее, что я

когда— либо услышала от него или еще услышу. Разве можно причинить боль

куску льда…но его признание в этой боли сродни признанию в любви. И

мне тоже больно. Физически, морально, везде. Больно от осознания, что

это далеко не хэппи энд, и от уверенности, что его не будет у нас с ним

никогда.

Как же он пугает меня и притягивает к себе, непреодолимо еще сильнее,

чем раньше. Особенно вот этим жутким взглядом, в котором уже рвет меня

на куски…но что— то сдерживает его, и он гладит меня по голове.

– – Все…я забрал тебя. Ты со мной. Постарайся поспать, пока мы едем.

Его руки обхватывают мои плечи и склоняют меня к себе на колени, так,

чтоб моя голова легла ему на ноги, и я ощутила, как напрягаются его

мышцы, когда он жмет на газ.

– – Я тебя забрал…мою девочку. Только мою…только…мать вашу, мою!

Какой сладкий у него голос, какие сладкие эти слова «мою

девочку»…наверное, ради них я могла пройти босиком по песку еще

чертовую тучу времени. И какая— то часть меня понимает, что это черная

дыра, это же на самом деле конец. Я иду ко дну. Я тону и растворяюсь в

этом жутком человеке. Я растворяюсь в своей больной любви— ненависти и

прощаю ему то, что прощать нельзя. Я рада, что, сбежав от одних палачей,

я попала в руки к более страшному из всех…Но что еще страшнее – – этого

я люблю. И…я действительно не могу без него жить. Но смогу ли я жить с

ним, или это и есть тот самый цейтнот?

Он привез меня в гостиницу на берегу моря. Если нас и сопровождала

охрана, делали они это очень осторожно и незаметно. Потому что у меня

впервые создавалась иллюзия, что мы одни. Оказывается, вот этого самого

ощущения мне ужасно не хватало. Обычного, человеческого уединения.

Привычная роскошь вновь вернулась в мою жизнь. Роскошь и чистота. В

номере он занес меня в ванную и долго мыл…очень осторожно, почти

лаская, почти не касаясь моей обгоревшей кожи мягкой губкой, только

пальцами и мыльной пеной.

Я все равно плакала. Мне кажется, от счастья. Наполненная радостным

облегчением и потерявшая бдительность рядом с ним. Таким нежным, таким

необычайно осторожным. Даже его взгляд казался мне новым.

Страждуще— тоскливо— горящим. Можно подумать, что он сильно соскучился и

не скрывал этого, и я верила. Да, я верила этому взгляду, потому что мне

уже давно больше нечему и некому верить. Потому что вот этот палач – – он

же и мой единственный друг. Мой любовник, брат, отец.

И во мне вдруг возродилась надежда, что между нами нечто большее…что у

нас …у нас, как невероятно и прекрасно это звучит. У нас чувства. Мы

оба, как моральные инвалиды, не знаем, что с ними делать. У нас с

детства атрофия эмоциональной привязанности, и когда она вдруг возникла,

мы решили обрубить ее до мяса и искромсали друг друга.

Сейчас я готова была поверить, что он тоже страдал.

Завернутую в огромное полотенце меня вынесли из ванной и уложили на

ароматные чистые простыни, а затем его шершавые и горячие пальцы втирали

в мою кожу прохладную мазь. Мы оба молчали.

Счастье оказывается не веселое, не тарахтящее и блестящее, оно очень

тихое, трогательно— пугливое и осторожное.

– – Мне обещали, что волдырей не будет.

Тихо сказал, склонившись ко мне и проводя большим пальцем по моей скуле.

Его глаза – – два огромных, кипящих океана с белоснежной пеной белков,

окружающей ярко— синюю радужку.

– – Наверное, я заслужила парочку волдырей.

Усмехнулся и, вдруг наклонившись к моим губам, нежно облизал их одну за

другой, очертил их контур кончиком языка.

– – Я натру тебе совсем другие волдыри, Марина. Обещаю.

И улыбается, так улыбается, будь он проклят, что я забываю, как дышать.

И мне больше не хочется броситься прочь, спрятаться, сбежать от него на

другой конец света. Мне кажется, в его взгляде появилось нечто новое,

совершенно непохожее на все его другие взгляды на меня. Или…или я

просто маленькая идиотка. Скорее всего, последнее, но как же сильно

хочется верить, что между нами что— то изменилось.

– – Ты меня накажешь?

– – Еще как накажу. Я буду наказывать тебя сутками напролет!

Наклонившись еще ниже и погладив мои бедра, он жадно овладел мной. Наказывая, подчиняя, заставляя кричать и выгибаться. Он брал меня так, как умел только он – безжалостно и отчаянно, заставляя ненавидеть себя за отклик тела и в то же время чувствовать себя опустошённо— счастливой. А он вдруг завладел моим

ртом, отдавая наш общий вкус моим губам.

– – Запомни, девочка, ты – – только моя сука. И если ты еще раз

попытаешься сбежать, я сниму с тебя кожу и посажу на цепь во дворе, как

собаку!

Он говорил ласково и вкрадчиво, но по его глазам я видела и четко

понимала – – он не шутит. И это не аллегория.

Глава 5

Секунды, минуты, часы. Длиной в вечность и неизвестность. Я ждала. Это

самое невыносимое – ждать. Нет, именно его я могла ждать бесконечно

долго. Но сейчас я ждала НАС. Будем ли МЫ еще или НАС уже нет?

(с) Ульяна Соболева. Паутина

В Израиле мы пробыли еще несколько дней. Волшебных и совершенно

необыкновенных. Я ожидала, что мы поедем обратно в тот дом, но

Римузин1 с новым водителем вез нас в совершенно другое место. С

кабиной нас разделяла звуконепроницаемая черная перегородка.

Вместительный салон, похожий скорее на комнату, чем на салон авто.

Мини— бар, широкие кресла из черной мягкой кожи, черный ворсистый ковер

на полу и совершенно затонированные стекла.

– – Куда мы едем?

Спросила я, прислонившись к нему всем телом в машине, склонив голову на

плечо и чувствуя, как он напрягся, когда я погладила его запястье

большим пальцем, и отнял руку. Я уже заметила, что его напрягало любое

проявление ласки с моей стороны. Как будто она ему неожиданно неприятна

или даже пугает и отвращает. Но иногда сложно удержаться, особенно когда

тебя сжирают эмоции. А меня рядом с ним раздирало от этих эмоций.

Каким— то непостижимым образом этот человек пробрался в мои мозги и

заразил меня тем самым пресловутым Стокгольмским синдромом. С одной лишь

разницей в том, что это я сама добровольно пришла к нему и продала всю

себя с потрохами.

– – Какая разница. Тебе важно, куда мы на самом деле едем?

Действительно. Какая разница. Для меня это ничего не изменит. В новую

будку для его суки, или в гостиницу, или еще куда— то. Он ясно дал мне

понять, что права голоса мне никто не давал. И все мои выбрыки не

привели ни к чему хорошему. Меня вдруг посетила мысль, что теперь будет

намного хуже, что это будет не его дом, а не знаю, усадьба Синей бороды

или людоедская будка… а что, если меня везут в лес и там…там

закопают живьем. Он ведь говорил, что мое наказание еще даже не

начиналось, что на самом деле он только играется.

– – Помнишь, я говорил тебе, что многие люди пострадали из— за твоих

выходок, Марина?

Судорожно сглотнула и посмотрела ему в глаза. Как же можно одновременно

так восхищаться им, сжиматься от судорог удовольствия от понимания, что

вот этот мужчина касается моего тела, и в тот же момент смертельно его

бояться. «Там, где страх, места нет любви» так, кажется, поется в

знаменитой песне «Агаты Кристи». Оказывается, место этой дурацкой,

непонятной и совершенно абсурдной дрянной любви есть всегда и везде. Она

может быть смешана со страхом, с ненавистью, с болью. Да с чем угодно.

Ростки этого бурьяна прорастают везде, где только можно.

– – Помню.

– – Очень многие. Люди, которых я уважал и ценил.

Не знаю, куда он клонил, но меня пугал его тон и не нравилось, что