Летопись бесполезного. Том I: Год, когда пропала связь

Технический этаж дома – паутина труб, вентиляторов, кабелей. Теперь всё разворовано. Кое-где бетонная стяжка так и не была сделана, и под ногами глина. Живая, плотная, влажная. Там Илья копал ледник.

Шурф уже уходил вниз метра на четыре. Стены глинистые, прохладные. Внизу сложены куски льда, когда—то вытащенные из рефрижераторов. Тот лёд едва не сжёг руки, когда он нес его из грузовиков. Тогда ещё некоторым казалось, что холодильники рано или поздно починят. Теперь никто не верит в свет.

Ледник был их главным богатством. Там хранились две банки тушёнки, мешки крупы, контейнер с солью, несколько десятков литров воды в бутлях, подальше ото льда, и десятки килограмм картофеля. Там же прятали всё, что не хотели показывать никому – даже соседям. Люди теперь могут ограбить за любую мелочь.

На другой стороне подвала глина была плотнее, без камней. Илья часто представлял, как прокапывает канал вниз до конца, к водоносному слою. Скрытый колодец – настоящая мечта. Если получится, они больше не играют в рулетку во время похода к реке.

Мать последние недели стала тише. Сломанной, но мудрой. Иногда смотрела на сына с уважением. Иногда извинялась за то, что не пустила уехать. Извинения были тихими, чаще просто взглядом, но настоящими. Она не упрекала, не спорила. Просто жила рядом. И это было важно.

Сегодня, возвращаясь домой, Илья думал, что вечером нужно бы продолжить копать. Хоть сантиметр, хоть два – но вперёд. Когда есть цель, легче не сойти с ума.

Поворот к дому стал ударом.

Перед подъездом – люди.

Пять фигур. Барон в кожаном жилете. Холуи с огнестрельным и холодным оружием.И мать.

На коленях. В пыли. С руками, обхватившими ноги барона.

Она не плакала. Плакать здесь не принято. Просто шептала что—то, умоляла. Глаза большие, как у зверя, загнанного в ловушку.

Рядом валялся вскрытый дверной замок – её последний барьер. Она закрывала дом. Она пыталась. Но эти люди пришли со своим правом власти. Их власть здесь абсолютна.

Барон сказал что-то коротко, лениво. Холуй слева поднял топор.

Топор тот самый – пожарный. Оставленный ей для безопасности. Красный, со следами ржавчины, с перемотанной изолентой рукоятью. Топор, которым Илья копал ледник, рубил старые доски, защищал мать.

Теперь он был оружием против неё.

Мешок с картошкой отяжелел до невозможности. Руки разжались сами. Мешок глухо ударил землю.

Удар топора был коротким. Почти будничным.

Мать осела. Тело перестало быть человеком и стало просто массой. Возможно, кто—то даже продлит свои дни за счёт этой массы.

В этот момент внутри Ильи не взорвалась ярость. Не рухнул мир. Не произошло отчаяния.

Произошло странное. Тёмное. Пугающее.

Паника.

Сожаление.

И облегчение.

Три месяца он жил ради них двоих. Три месяца возвращался пораньше. Три месяца скрывал страх. Три месяца боялся её потерять.

Теперь бояться нужно только за себя.

Мешок остался лежать у подъезда. Картофелины покатились, подпрыгивая, как детские игрушки.

Ноги развернулись сами.

Внутри вспыхнуло одно слово: бежать.

Бежать от этого места, от этих людей, от этой смерти.

Бежать, чтобы не умереть следом.

Он сорвался. Асфальт под ногами превратился в огонь. Воздух резал горло. Глаза жгло пылью. Мир сузился до одной мысли:

«Только бы не остановиться».

Дворы, гаражи, полянки, разбитые машины – всё сливалось в одно пятно. Он нёсся туда, где когда—то стоял блокпост. Где в последний раз видел живых людей, не ставших зверьми.

Город будто кричал ему в спину. Но впервые за три месяца этот крик не держал его, а толкал вперёд.

Глава 9. Под чужим небом

Беглец не помнил, как миновал последние дома. В какой момент город остался позади. Просто в какой—то миг заметил, что под ногами уже не асфальт дворов, а старая трасса, растрескавшаяся от времени и жары. Ветер стал холоднее, куда свободнее без запаха тухлятины, который три месяца не давал ему вдохнуть полной грудью.Но дышать всё равно было больно.

Сначала парень бежал к блокпосту, который когда—то казался линией между нормальной жизнью и хаосом. Теперь там была только пустота. Контейнеры и мешки с песком валялись как память о далеком безоблачном прошлом, важно но сейчас ненужно. Металлические ежи лежали в кювете, столкнули с проезжей части для удобства. Следы шин были изломаны, машины уносило с дороги. От будки остался каркас и несколько щепок.

Нигде ни звука. Ни людей. Ни трупов.

Илья остановился только на пару секунд, чтобы посмотреть на это. И сразу снова сорвался.

Он не верил в то, что тут можно выжить. И не хотел верить, что мог бы выжить кто—то ещё. Поэтому бежал туда, где на горизонте уже третий месяц мерцало что-то красноватое, словно далёкий пожар.

Этот свет стал его единственным ориентиром.

Сутки он не ел, а пил только однажды из лужи под обвалившейся стеной остановки, от воды сводило живот. Ночью не спал, только перешёл на медленный шаг. Всё тело болело, звук собственного дыхания пугал, казалось что его слышно за несколько километров, но он продолжал идти.

По пути попадались разграбленные дома. Разбитые окна. Перевёрнутые диваны. Пустые детские кровати. Часто можно было встретить брошенными вещи которые в прошлом мире считались дорогими и важными. Смартфоны, ноутбуки – прочая техника, непрактичная модная одежда.

Следы людей попадались первый пяток километров. Следы ног, следы колёс, пакеты, брошенные спальники. А потом всё реже. И ещё реже. Пока совсем не исчезли.

К утру он шёл уже как автомат, почти не различая, куда ступает. И не заметил, как нога ушла в пустоту. Тело качнулось. Он рухнул вниз, больно ударившись плечом о мокрый ил.

Канава. И вода.

Холодная. Живая. Без запаха.

Он припал к ней, пил жадно. Настолько долго, что голова закружилась от нехватки воздуха. Когда оторвался, пальцы нащупали в карманах картошку. Две штуки. И нож, который он нашел в магазине охотничих товаров, марадерствуя на руинах города. Отличный наверное инструмент для природы. Честно сказать Илья пользовался им не особо по назначению. Чаще что бы вскрыть плохонький дверной замок или подкопать клубень картошки в огороде, самое любимое дело для ножа было вскрыть банку мясных консервов.

Нож стал символом, точкой сборки сознания из ошметков метавшихся в черепной коробке мыслей. Значит, он всё—таки жив. Значит, ещё не бесполезная биомасса как его мать, лишившаяся головы и права собой распоряжаться.

Он шёл ещё пару часов вдоль канавы. Потом канаву сменила тонкая полоска ручья. Потом ручей стал шире. Берега заросли камышом. Появились лягушки. Пахло тиной.

Ручей вывел его к реке, что текла из города. Здесь она росла, как будто кто-то раскатывал её вручную. Илья шёл вниз по течению, не осмысленно а скорее на инстинктах, тех древних механизмах которые берут контроль на себя когда мозг в растерянности. Сам он становился всё слабее.

К полдню он наткнулся на заимку. Деревянный домик на сваях. Ржавая лодка на берегу. Пара сетей, брошенных как попало. Болотник, вывешенный на сушку неизвестно когда.

Ему казалось, что тут никого нет. Он осторожно поднялся по ступенькам, прижал руку к дверной ручке. Крыша скрипнула от ветра.

Ему хотелось верить, что внутри просто пусто, а еще лучше если бы там было что поесть.

Дверь едва приоткрылась.

Удар был быстрым и точным, как если бы его ждали. В ушах хлопнуло. В глазах вспыхнуло белым. Он осел на пол, не успев произнести ни слова.

Очнулся от того, что мучительно болели запястья. Он лежал на полу, связанный старой армейской стропой. Лицо упиралось в доски. Сбоку потрескивало железное ведро с углями.

Шаги прозвучали легкие, размеренные. Как будто человек, который идёт, знает каждую доску наизусть и не суетится.

Перед ним присел мужчина. Лет под семьдесят. Седая щетина. Лицо широкое, грубое, но без злобы. Левое ухо надорвано. На шее медальон в форме парашюта.

Голос низкий.

– Зумер.

Сказано было без обвинения, больше с усталой констатацией факта.

– Блинчик недопеченный. Пальцы тонкие… да и нож твой чисто в носу ковыряться, видно не хотел старика обидеть.

– Если б ты паразитом был, мы бы уже не разговаривали.

Имя своё он назвал значительно позже. Владислав Петрович. Или Медведь.

Тот самый тип людей, которых старые фильмы рисовали как исчезающий вид: суровый, спокойный, знает сто способов выжить и ноль способов соврать.

Первые дни они почти не разговаривали.

Илья ел молча. Спал на старом матрасе. Ходил за водой. Отправлялся на мелкие поручения, потому что делать хоть что-то было нужно, показать свою бесполезность этому человеку казалось преступлением.