Летопись бесполезного. Том I: Год, когда пропала связь

Илья проскочил стараясь не обращать на себя внимание, хотя так и хотел спросить, куда это они собираются, но у Маши был такой влюбленный вид, что лучше бы не открывать рот вообще. Еще заразишься чем то.

Лестничная клетка встретила его привычной затхлой прохладой. Он поднялся, открыл дверь, поставил коробку прямо на кухонный стол, не успев выдохнуть, как мать буквально вылетела из комнаты.

– Да где ты был? Я уже думала, что тебя там в армию забрали.

– На блок посте. Сначала ждал автобус или маршрутку, потом пошел пешком. Это я ещё быстро, просто первым под руку попал, вот и дали паёк. Везёт иногда.

– Быстро? Быстро это когда десять минут. А ты три часа пропадал.

Он устало потер шею.

– Мам, ну война какая-то наверное. Или что это вообще. Все нервные. Организация нулевая. Что ты хочешь?

– Я хочу понимать, что происходит. Ты всегда приходишь и не скажешь и половину нужного. Тебя спроси, то не знаю, это не слышал, тут не заметил.

Илья отвернулся.

– Мам… я всё рассказал, что знаю. Там, у солдат, связи нет. Никакой. Радио глушит. Телефоны не работают. Они сами без командования остались. И сказали… Сказали, что к заводу сейчас никто не ходит. Туман какой—то странный. Техника глючит. Люди пропали.

Мать нахмурилась.

– Люди пропали? А ты веришь? Им что угодно скажи, поверят. Может, их просто напугали, чтобы не лезли.

– Мам, это солдаты. Им самим страшно. Не до вранья.

Она промолчала, сжав губы.

– Ладно. В любом случае сидеть и ждать не вариант. Я уже договорилась. Артём подкинет тебя до поворота. Там дальше сам пойдёшь.

Илья поднял голову.

– Ты договорилась? Когда?

– Пока тебя не было. Я же не могу сидеть сложа руки. Я должна что-то решать, а не трястись тут в квартире. Или ты думаешь, без твоего отца нам возможно будет выжить?

Он сжал кулаки.

– Мам. Я тебе только что сказал: там опасно. Не просто плохая дорога. Там туман такой, что связь глохнет. Люди оттуда не вернулись.

– Там твой отец. И это всё, что мне нужно знать. А ты… хотя бы раз послушай, что тебе говорят. Что ты будешь делать без отца и меня? Запрёшься в комнате и будешь ждать, пока тебя чудом спасут?

Илья резко обернулся:

– Да я не отказываюсь! Я пытаюсь объяснить, что это не прогулка до магазина! Мне сами солдаты сказали, что туда лучше не лезть!

– Как всегда. Тебя попросишь, у тебя сразу всё опасно. Опасно идти, опасно ехать, опасно вообще жить.

Он выдохнул сквозь зубы.

– Ладно. Поеду. Только знай: на тебя еду не выдавали. Так что обратно от блок поста тащи сама.

В её глазах вспыхнуло острое.

– Ты мне ещё повыделывайся. Ничего. Дойду.

Он отвернулся.

Сборы заняли пару минут. Он сунул в рюкзак бутылку воды, фонарик, запасные носки. И они вышли.

Артём стоял возле машины, прислонившись к двери. Вид у него был уставший. Маша, наоборот, казалась возбуждённой, будто ожидала приключения.

– Места мало. Садитесь как получится.

Вышло неудобно: мать пришлось усадить себе на колени, слушая её недовольное бурчание.

До блок поста ехали три минуты. Солдаты уже сворачивали навесы, люди расходились. Мать выбралась наружу и поправила волосы.

– Позвони, как что-то узнаешь.

– Чем? Связи нет.

Она прикусила губу, но ничего не сказала. Дверь закрылась, машина поехала дальше.

В салоне стало тише. Маша почти лежала на плече у Артёма, всё внимание на нём. Они существовали словно в другом мире, Илью не замечая.

– Вы сами куда? – спросил он после паузы.

Артём ответил не сразу:

– В часть. У меня там дядька служит. Говорил, у них автономная связь, рации старого образца. Там порядок.

– Ты с ним связывался?

– Нет. Сотовая легла. Но он прошаренный, разберётся. В части хоть какая-то защита. Не то что этот бардак.

Илья покачал головой.

– Если это война, часть это первая мишень. Склады, техника, топливо.

Артём хотел что-то ответить, но резко закруглился:

– Всё, дальше сам. Поворот вот.

Машина остановилась. Илья вышел. Машина уехала почти сразу, растворяясь в лёгкой дымке.

Он остался один.

Поворот к заводу выглядел тревожно. Узкая колея, кусты, ветер. Дальше – туман. Не такой то и плотный, как описывали солдаты утром, но всё равно странный: свет будто не хотел проходить внутрь.

Илья подошёл ближе, включил фонарик. Луч упёрся в белёсую взвесь и растворился.

– Класс. Просто супер.

И тут раздался рёв двигателя.

Надрывный, яростный.

Из тумана вылетел грузовик. На полном ходу. Он появился так резко, будто прорвал завесу. Пронёсся в каком то метре, обдал Илью холодным воздухом и умчался в сторону части.

Илья едва удержался на ногах.

– Да что за…

Огляделся. Пусто.

Туман впереди словно дышал.

Парень постоял, слушая тишину.

Ничего.

Илья поправил лямку рюкзака, сделал шаг вперёд. Потом ещё один.

И исчез в тумане.

Глава 6. Туман

Все же со временем туман исчезал. Не как обычно заведено в природе, а значительно медленнее. И если разобраться – это и не туман был. Влага совершенно не чувствовалась. Скорее это было непонятное движение воздуха, как колебание в летний зной над трассой. Но тут это колебание было в каждом клочке пространства, направлено в разные стороны. Свет будто терялся в бесконечном множестве вихрей, как в королевстве зеркал. Он попадал в ловушку и не мог дойти до глаз путника, чтобы сообщить мозгу, о происходящем вокруг.

Сначала он стоял стеной, плотной и равнодушной, как бетонная плита. Потом начал рыхлеть. Крупные белые глыбы рассыпались на медленно плывущие клочья. Между ними появлялись просветы – узкие, как щели, в которых мелькали куски серого мира. Верхушки кустов. Обрывки забора. Чужая, серая улица.

Илья шел, стараясь не смотреть назад. Не из—за страха увидеть кого—то. Напротив – в этом белом молоке не было никого, кроме него самого и глухой тишины. И именно эта тишина давила сильнее всего.

Под ногами попадались невидимые заранее лужи. Кроссовки размокли, джинсы промерзли до колен. Холод поднимался от земли вверх, пробираясь внутрь и разливался в теле вместо тепла.

Туман вокруг начал меняться. Не просто сереть – в нем появились темные прожилки, словно в молоко добавили немного отработанного масла. Появился запах гари. Сухой, резкий – как предупреждение о старом знакомом человека, вольном огне.

Завод приближался. Это чувствовалось еще до того, как из тумана начали вырастать знакомые очертания зданий.

Сначала показался сетчатый забор с колючкой поверху. В обычный день он выглядел смешно – дырявый, перекошенный. Сейчас казался вполне способным отделить мир от того, что скрывалось внутри. Только отделять уже было не от кого.

У проходной было пусто.

Ни охраны, ни сменщиков, ни бабки с сигаретами. Шлагбаум застыл в странной позе – приподнятый наполовину, будто его начали поднимать и бросили. Ворота висели на одной петле. В будке охранника дверь распахнута, внутри темно. Фонарика хватило, чтобы заметить стул, отодвинутый от стола, кружку с засохшей полоской чая, разбросанные пропуска.

Ключи торчали в замке двери, ведущей в служебное помещение. Прямо так – как будто человек вышел на минуту и не вернулся.

Илья задержался у границы ворот. Туман по одну сторону был плотным, как каша. По другую – уже редел. Корпуса, трубы, кран—балка – все проявлялось серыми тенями. Над ними висели обрывки черного дыма.

Он переступил через железную планку. Ощущение было таким, будто он пересек невидимую черту. До этого все можно было списать на сбой, на хаос в городе. Здесь начиналось уже что—то другое.

Внутри было слишком тихо.

Завод в рабочее время не молчит никогда. Где—то стучит металл, где—то свистит пар, где—то ругаются погрузчики. Сейчас ничего. Один короткий металлический скрежет вдалеке – и снова тишина. Звук растворялся в пустоте.

Асфальт был исцарапан свежими следами. По нему тянули что—то тяжелое и не поднимали. Верхний слой местами сорван, кислотные пятна потеки. Ограждения загнуты в одну сторону, под плавным углом без порывов и зазубрин. Так не ударяет ни машина, ни человек. Это было движение какой—то большой, слепой силы.

И нигде ни крови. Ни следов борьбы. Ни тел.

Здания выглядели чужими. Заливочная, механический цех, офисный пристрой – все осиротело изнутри, потеряло жизнь. Окна смотрели черными прямоугольниками.

Один корпус выделялся.

Над ним туман был черным. Он смешался с дымом так плотно, что над крышей стояла маслянистая, тяжелая пелена. Воздух был теплым, как от батареи.

Внутри тлело.

Автоматика сработала – все залито пеной, пол в порошке. Но углу с деревянным ломом и щепками огонь удержался. Пламя перебирало обугленные доски, и ясно чувствовалось, что в этом споре с автоматикой победит именно он.

Дым выходил через выбитые окна, окрашивая туман в грязный черный цвет.

Все вокруг выглядело не заброшенным, а выдранным из времени без возможности вернутся назад и срастить места обрыва.

Илья шел дальше. Ноги выводили сами. Он помнил дорогу с детства.

Попадались странные в этом антураже следы обычной жизни: курилка с привинченными табуретами, на одном – скомканная куртка. На перилах – оранжевая каска. Столик с пачкой печенья и кружкой, где застыла заварка. Все выглядело брошенным в одну секунду.

Цех отца.

Невысокое здание, вытянутое, с облезлой табличкой. Дверь распахнута.

Внутри темно. Узкие окна давали рассеянный свет, местами горели аварийные лампы, дрожа как живые.

Фонарик садился. Пришлось достать смартфон.

Станки стояли в ровных рядах. Молчаливые, тяжелые. На одном деталь была недоделана – ее просто оставили, как была. Между станками валялись тряпки, перчатки, ключи. Стул лежал на боку.

Только пустота.

Илья прошел вдоль стены. Под ногами шуршала стружка, попадались пятна масла. Он помнил это все с детства, но тогда здесь были люди. Сейчас – только эхо его дыхания.

Раздевалка.

Шкафчики в два ряда. Некоторые приоткрыты. На одном – фамилия отца. Закрыт.

Он не пытался открывать. Не было смысла.

Несколько чужих курток висели на дверцах. И никто за ними не пришел.

Рядом висел пожарный щит. Ведра, багор, лопата. И топор.

Илья взял топор. Тяжелая, шершавая рукоять легла в руку даря чувство уверенности.

Он вышел наружу. Туман стал реже. Здания проявлялись четче. На одном железо выгибалось наружу, будто что—то давило изнутри.

Столовая стояла неподалеку. Темные окна наблюдали за незванным гостем. Туда он не пошел.

Слева был уличный автомат с едой. Новый, сложно будет вскрыть. Но сейчас – важно собрать как можно больше ресурсов, творится что то странное, да и в конце концов врядли его кто то накажет.

Он ударил. Потом еще. И еще. Стекло сдалось.

Сигнализация взвыла.

Илья сгребая еду, порезал руку, не почувствовав боли.

Он бежал.

Велосипед стоял под навесом. Старый, тяжелый, но рабочий.

Топор лег поперек багажника. Еда – по карманам.

Он поехал.

Сигнализация оборвалась.

Проходная осталась позади.

Дорога тянулась к блокпосту, мимо пустой остановки, мимо канистры, ползущей по ветру, мимо порванной ленты «Проход запрещен». Фонари не включились.

Блокпост вырос из тумана.

Пустой.

Столы. Ящики. Брошенная еда. Машина с открытой дверью. Вышка без людей. Металлический свист ветра.

Илья остановился. Сердце билось в висках. Руки дрожали. Порезы на ладонях саднили.

Поднял взгляд на дорогу.

Сумерки поглощали все.

Ехать домой было все равно нужно.

Он сел на велосипед.

И тут из—под военной машины раздался шорох. Что—то металлическое упало на асфальт. Несуразная тень начала медленно выползать из—под брюха авто.

Глава 7. Начало конца

Илья вжал тормоз так резко, что велосипед качнуло вперёд и чуть не сбросило его через руль. Сердце ухнуло куда—то в живот. В тот миг, когда тень шевельнулась под днищем Урала, когда металлический звук отдался в ночи будто выстрел, у него внутри всё оборвалось. Он выхватил топор так быстро, словно всю жизнь тренировался именно этому.

Тень же продолжала разворачиваться медленно, будто специально выводя его из себя. Сначала показалась рука, чёрная от мазута, широкая, с цепким хватом мужчины, который все свои проблемы решает инструментом и матом. Потом сапог выехал из—под машины, шурша по асфальту. Потом локоть. И наконец мужик, фыркая, вылез целиком, отряхивая плечо.

– Етить твою… хто так строить… знов ключ урони…

Он поднял взгляд на парня – лицо, помятое, в складках, как у человека, которому тяжело жить, ещё больше надоело работать, а лямку приходится тянуть. На щеках черные разводы, под глазами тени, но глаза живые. Усталые, но живые.

Илья замер с топором, как полный болван.

Мужик остановился, оглядел его сверху вниз и выбросил короткое:

– Малой, ты это… топор то опусти. Я тебе не кабан и не тёща.

Илья моргнул. Выдохнул слишком резко. Руки чуть дрогнули, ладони вспотели. Но топор он опустил, хоть и не сразу.

– Я… думал…

– Ага, думал он. Тут таких мыслителей сегодня толпа была, – буркнул мужик, поднимая с земли ключ. – С утра ещё колонну собирали. Все умные. Все академии кончали. А толку ноль.

Он распрямил спину, хрустнул плечами, потом махнул рукой в сторону пустоты.

– Я Михалыч. Водила. Последний от колонны остался. Остальные ещё днём укатили. Я бы тоже… да вот, – пнул кабину носком, – казенное железо решило подохнуть ровно в момент старта. Классика.

Илья осторожно приблизился. Велосипед оставил позади, оглядывался, вдруг бы тот мог сбежать без него.

– Вы… один?

– А с кем мне быть? – фыркнул Михалыч. – С командой КВН? Все свалили. Я остался. Чинюсь. Старый Урал как моя жена: гремит, мотает нервы, но бросить конституция не велит.

Он снова полез под борт, вытащил ящик с инструментами, щёлкнул крышкой.

– Что тебе тут надо ночью? Молодёжь в наше время либо дома сидит, либо в телефоны тыкает. А ты по туману ездишь, да ещё с мордой, как будто мертвого увидел.

Илья не знал, что и сказать. Он попытался, простыми фразами, объяснить, что искал отца. Что на заводе пусто. Что город странный. Что блокпост пустой. Что туман не такой.

Михалыч слушал молча. Без удивления. Без насмешки. Как если бы всё это была нормальная сводка рабочего дня.

– Ну, сынок, если мир встал на уши, первым падает порядок. Связь легла, всё, труба. Люди сами себе страшилки рисовать начинают. А туман… туман он и есть туман. Я тут тридцать лет по ночам езжу. Любая фигня кажется монстром.

Он подтянул ремень на штанах, закрыл ящик, удовлетворённо хмыкнул.

– Ладно, с утра доверну последние болты. Часов в шесть выезжаю в часть. Там люди, еда, крыша. Место под тентом найдётся. Хочешь – приходи с матерью.

– А если… если мы не успеем?

Михалыч глянул на него, как на мальчишку, который спрашивает очевидное.

– Значит не судьба. Я тебе такси, что ли, ждать? Приказ был простой: увезти людей. Всех кого видел забрали. Тут уже никого. Только ты, я и это корыто. Так что решай. До утра я тут.

Он потянулся, хрустнул спиной, как старый шкаф.

– А сейчас едь-ка домой. А то стоишь тут, яж тебе не ангел хранитель цацкатся.

Илья впервые за весь день чуть-чуть улыбнулся. Нервно, но всё же.

– Ладно… спасибо.

– Давай-давай. И не пугайся больше. А то как ты топор выхватил, я думал, что точно останусь сегодня под машиной лежать. По частям.

Эти слова почему-то успокоили Илью куда лучше иных наставлений всяких там блогеров психологов. Простая забота, простого человека.

Он сел на велосипед. Педали вращались легче. Грудь отпустило. И впервые за весь день он почувствовал, что у него есть хоть какой-то план.

Дорога до дома оказалась длиннее, чем по пути туда. Не потому что ноги устали, просто город стал другим. Каждое окно без света смотрелось не как обычная темнота, а как пустая глазница. Асфальт под колёсами шуршал громче, чем должен. Ветер цеплялся за рукава. Во дворах ни голосов, ни шагов, только пластиковые бутылки перекатывались и забытые пакеты хлопали, будто кто—то дышал рядом.

Когда он подъехал к подъезду, свет в их окне был включён. Это его немного успокоило, но только до момента, когда он открыл дверь.

Мать сидела на кухне. Не ела, не пила, просто сидела, как душа что ждала страшного суда. Она не курила уже лет десять, но сейчас взгляд у неё был именно такой: дай закурить, и я всё прощу. Она вскочила:

– Где вы были?! Где отец?! Я уже думала… я уже…

Она не договорила. Заглядывая за спину сыну но не находя ожидаемого. Голос сорвался.

Илья снял куртку, топор поставил к дверям. Не хотел, чтобы она видела его в руках.

– Мам, спокойно. Я на блокпосте был. Там никого. Совсем. Только один грузовик остался. Водитель. Он завтра поедет в часть. Сказал, что заберёт. Нас. Если мы успеем.

Мать застыла, словно он произнёс что—то нелепое.

– Куда нас заберёт?! Зачем?! Мы никуда не поедем! Ты слышишь меня?! Мы никуда…

– Мам, тут опасно.

– Опасно?! Опасно там, где твой отец! Вот где опасно! И ты хочешь, чтобы я… чтобы мы… уехали и бросили его?!

Илья устало выдохнул.

– Там никого нет. Ни в цеху. Ни в раздевалке. Ни на проходной. Ничего, мам. Я всё прошёл.

– Значит плохо смотрел! Он может быть… может быть… – она ткнула пальцем в сторону окна. – Он найдёт нас! Ты что, не понимаешь?!

Она тряслась. Не от холода, от ужаса. Примитивного, животного. Того, который проростает в груди и не отпускает.

Илья сел напротив, говорил мягче, чем хотел.

– Мам. Если останемся, мы тут одни. Совсем. Даже свет уже местами вырубают.

– И что? Я буду ждать! Он всегда возвращался! Всегда!

Он видел: её не переубедить. Не сейчас. Её голос дрожал, глаза блестели, под ними легли красные тени. Она схватилась за край стола, как за единственное что удерживало её от падения.

Ссора вспыхнула резко. Глупые слова, обрывки обвинений, вскинутые руки. Он пытался держать себя в руках. Она нет.

Когда парень ушёл в комнату, за стеной ещё с час слышались приглушённые всхлипы. Потом стало тихо. Тихо так, что было слышно каждый шорох не только в их квартире но и во всей пятиэтажке.

Утро пришло рывком. Он открыл глаза и увидел 05:12 на старых электронных часах. Сердце ухнуло: он проспал. Водитель говорил около шести. Мог уехать точно по времени.

Он выбежал на кухню. Мать сидела там же. Судя по виду, не ложилась вовсе. Глаза красные, под ними тёмные круги, руки дрожат.

– Мам… мы опаздываем. Пора идти.

Она подняла глаза. И сразу стало ясно: разговора не будет.

– Я сказала… мы никуда не пойдём.

– Мам…

– Никуда.

Он замолчал. За ночь он сам выгорел до состояния уголька. Давить на неё сил не было. Орать тем более. Объяснять… смысла не было.

Он тихо кивнул и вышёл на балкон.

Во дворе было пусто. Воздух мокрый, тяжёлый. Туман уже собирался полосами у проспекта.

И вот – звук двигателя. Глухой, тяжёлый. Потом второй. Потом клацание коробки.

Урал Михалыча выехал из—за поворота. Медленно, складывалось ощущение что он дает последний шанс опаздавшим. За ним два легковых автомобиля: кто-то успел собрать вещи, взять детей и уйти.

Урал не остановился. Не замедлил ход. Он просто прошёл мимо их двора, будто там ничего и никого нет.

Через минуту его свет исчез в полосе тумана. Звук двигателя вытянулся, стал тише… и пропал.

Илья держался за перила, пока пальцы не онемели. Потом отпустил.

Мать сказала тихо, едва слышно:

– Он придёт. Вот увидишь. Отец придёт.

Илья не ответил. Не потому что не хотел. Потому что не мог.

Он закрылся в своей комнате, сел на пол, прислонился к кровати ощутив пустоту, в которой нет ни плана, ни направления.

Через пару минут свет в доме погас. Радио замолкло. Холодильник тихо замер навсегда.

Началось новое время, в котором придётся искать безопасную гавань. Или строить её самому. А может быть – отвоёвывать.

Глава 8. Три месяца тишины

Лето в этом году было неправильным. Жара не радовала. Жара спасала. Спасала так же, как и бревно спасает человека, тонущего в ледяной реке – временно, болезненно, ненадёжно. Пока солнце палило, люди могли выживать. Пока можно было ходить к реке, копать глину, искать овощи. Но осенью всё рухнет окончательно. Это знали все, хоть вслух никто не говорил.

Город, который раньше жил ритмом будней – жалобами на маршрутку, музыкой из открытых окон, сварочным треском за гаражами, парой собак, гоняющих велосипедистов – теперь был похож на огромную трупную яму. Молчаливую, пахнущую пылью и гниением. Меж дворами гуляет ветер, но несёт уже не запах травы, а кислый, тяжелый дух тухлятины. Где-то в подъездах бессмысленно разлагаются тела – не убранные, но и не найденные. Мало кто рискует туда заходить.

Под утро становится тише, чем ночью. Тишина давит. Пугает. Кажется, что мир удерживается на грани сонного бреда и ужасной реальности, и если чиркнуть спичкой или пнуть неудачно подвернувшийся камень – рухнет окончательно.

И именно в этот час Илья выходит к огородам. Всегда в одно и то же время, когда первые лучи солнца только касаются крыш. Он начал соблюдать этот ритуал как молитву что оберегает от беды.

Утренняя хрупкость мироздания – его единственный шанс не нарваться на бродяг. Нервные, оборванные, худые как палки, эти люди,могут быть такого же возраста, как он сам, а возможно и старше, теперь и не разберешь возраст, охотились за едой как животные. Некоторые действовали в стаях, так вроде как легче. Но чтобы сбиться в стаю, нужно хоть какое-то доверие. У Ильи не было стаи. Только мать.

Сегодняшний путь к огородам тоже начинался со страха. Не яркого, нет – устоявшегося, как запах сырости в старой кладовке. Страх, который стал привычным спутником. На перекрёстках приходится задерживаться, слушать, нет ли шагов. На пустой дороге останавливаться, прислушиваясь, вдруг выскочит кто—то из—за припаркованных ржавых машин.

Три месяца назад здесь было шумно. Люди звали детей. Гоняли собаки, споря из-за мусора. Теперь даже псы стараются ссориться тихо. Голос привлекает внимание. А человек – очень опасный хищник.

Огородный сектор, бывшая частная застройка, стал чем-то вроде поля боя. Заборы повалены, теплицы разбиты. На огородах валяются следы прежней жизни: детские ведёрки, расколотые пластиковые горшки, клумбы, заросшие по плече взрослому человеку. Окна домов заколочены. Некоторые так и стоят открытые, будто хозяева просто вышли по делам.

Илья копал быстро и молча. Земля сухая сверху и влажная снизу, комки твёрдые, тяжелые. Он копал руками – металл слишком громко стучит – и сгребал клубни в мешок. Не растягивал, не выравнивал землю – сейчас аккуратность никому не нужна. Еда – единственная правда.

Мешок сегодня вышел тяжёлым. В район двадцати килограммов. Может чуть больше. Плечо от этого гудело, руки немели, но внутри разрасталось редкое чувство уверенности: ближайшую неделю есть чем жить.

На обратном пути город показывал свою настоящую сущность. Илья крался, стараясь не попадаться на глаза встречным.

У дома, где когда-то была семейная пекарня, сидели трое мужчин. Обезвоженные, худые, но с глазами хищников. Перед ними стояла кастрюля с мутным бульоном. Один перемешивал бурду палкой, как шаман в котле. Запах тухлой рыбы и прокисшего мяса пробивался на несколько метров. Они ели всё подряд – голубей, крыс, падаль. Если повезёт – найдут чей-то несгнивший труп и вырежут кусок. Эти люди давно забыли что такое перебирать едой.

Женщина у стены бывшего салона красоты не выглядела жертвой. Она стояла уверенно, расслабленно, как будто ждала маршрутку. Молча, без просьб. Подошёл парень лет двадцати, сунул в её руку банку тушёнки. Она кивнула, ушла в переулок. Вернулась через десяток минут. Ни улыбки, ни слёз. Ничего. Просто обмен. Как в магазине.

Таких здесь десятки. Кто-то торгует собственным телом, кто-то детьми. Женщины не плачут. Плакать здесь не принято.

Дальше – старый дом культуры. Перед ним ветхая палатка. Там барон продаёт воду. Четыре пластиковые бутылки – целый день работы на них. Некоторые работают, лишь бы не быть угнанными. Тех, кто не приносит выгоды, забирают. Забирают всегда по—разному: кого-то в рабство, кого-то на развлечение, иных просто на мясо. Да, мясо. Люди в городе шепчутся, что кости, найденные за гаражами, были не собачьими.

Илья старался смотреть по сторонам без вызова, держать голову ровно и безпристрастно. Глаза не нужны, чтобы чувствовать, что вокруг творится. Запахи сами говорят: запах гари от сожжённого дома, запах тухлой еды, запах крови чуть дальше.

С каждым шагом мешок тяжелел. Казалось, что в нём не картошка, а камни.

Дом был недалеко – старая пятиэтажка, серый фасад, выцветшая краска. Но за последние месяцы он превратился в последний островок защиты, какой вообще возможен в этом зловонии разлагающихся людских душ.