Небесный этюд

- На ладонь бы правее - и по кабине. Везучий ты.

Голубь подрулил следом, вылез, стянул шлемофон. Волосы мокрые, лицо серое. Пошёл на меня. Я подобрался.

Он подошёл. Помолчал.

- Того, с тузом, видел? - спросил, глядя в сторону.

- Видел. Оттого и полез.

- Он меня уже держал. - Голубь затянулся. - Я его не видел. Секунда - и всё. Ты откуда взялся?

- Сверху. Успел.

- Успел. - Он повернулся, глянул прямо. Помолчал. - Сочтёмся, Сокол.

И отошёл. Ни спасибо, ни руки.

Разбор был короткий. Батя собрал нас у хаты, прошёлся по вылету - кто где был, кто кого потерял, где чуть не влипли. Считал сбитых: два «лаптёжника», один битый «худой» на нашем берегу, ещё двух записали «якам». Свои все целы, Ерёма на брюхе сел, машину в ремонт, сам живой. По нынешним временам удача, дёшево отделались. Захарыч ворчал, что «яки» опоздали на одиннадцать минут, и что за эти одиннадцать минут он поседел; ему сказали, чтоб сходил да поглядел на себя в фонарь, седины не видать.

Про меня Батя сказал скупо. Что Сокол снял с ведущего охотника, того, с раскраской, и оттого группа ведущего не лишилась. Поглядел на меня.

- Откуда ты так вывернулся, - не в вопрос, а в раздумье. - На винте повис, почти на месте развернул. Тебя этому кто учил?

- Само вышло. Жить захочешь - не так извернёшься.

- Не тебе жить. Голубю. - Батя хмыкнул. - Ну-ну. Самородок. - И, помолчав: - Свободны.

Ерёму привезли часа через два на полуторке, что шла в соседний полк с ящиками. Он перевалился через борт чумазый, счастливый и злой разом и первым делом стал искать, кому рассказать.

Рассказывал он всем по очереди, и с каждым разом выходило длиннее. Сел, по его словам, чисто, борозду пропахал ровную, хоть сей. А потом из балки набежала пехота с винтовками наперевес, обложила его и держала носом в свежую пахоту, покуда не разглядели на плоскостях звёзды.

- Я им ору: «Свой я! Наш! Голубев, Кузьмин, Сокол!» - а они мне: «Лежи, лежи». Ну и лежал, - Ерёма поскрёб затылок. - Потом чаем поили. Сахару дали, во такой кусок. Планшет вот посеял. То ли в кабине оставил, то ли в борозде обронил, не помню.

Кондрат слушал, посапывал и ковырял щепкой в зубах. Потом сообщил, что у них в деревне мужик как-то ночью принял свою же корову за конокрада и полдеревни поднял, и с тех пор его иначе как Конокрадом не звали, а мужик был хороший, и корова тоже. К чему это было, никто спрашивать не стал.

- Слышь, Сокол. - Ерёма подсел ко мне на ящик. - А как ты его так вывернул? Мне Захарыч сказывал, ты чуть не на месте развернулся. У меня бы в глазах потемнело. Я на перегрузке слепну, вот честное слово, всё серое делается, и звон.

- А ты не расслабляйся. - Я показал на себе: - Ноги напряги, живот тоже, крепко, будто мешок подымаешь. И покряхтывай при этом. Кровь тогда в голове задерживается, и не темнеет.

- Покряхтывать? - переспросил Ерёма.

- Покряхтывать.

Ерёма поглядел на меня с недоверием, но тут же весь напрягся, сжался на ящике и издал звук, от которого Кузьмин, дремавший рядом на чехлах, приподнял с лица пилотку.

- Ты чего?

- Учусь, - важно ответил Ерёма.

- Учись потише.

- А сам-то ты это где взял? - не унимался Ерёма.

- Само вышло. На автопилоте.

- На чём?

- Автопилот - это у бомберов приборка такая, - не открывая глаз, объяснил Кузьмин. - Сама машину ведёт.

- Вот и я про то, - согласился я.

Перед ужином пришёл Гуреев, старший политрук: гимнастёрка в чернильных пятнах, за ухом химический карандаш. Сел на снарядный ящик, разложил на планшете лист.

- Соколов. Мне для боевого листка надо.

- Чего надо?

- Слов твоих. Как ты охотника снял.

Я начал говорить и на третьей фразе понял, что рассказывать-то, в сущности, нечего: увидел, довернул, дал очередь, и все. Гуреев писал, слюнил карандаш, губы у него делались фиолетовые.

- Ты не так, - сказал он. - Ты своими словами.

- Это и есть свои.

- Ну, добро. - Он поглядел на лист, подумал и стал писать сам, и по тому, как быстро пошёл карандаш, я понял, что мои слова там уже кончились. - Ты пойми. Переправа нынче цела. Через неё за ночь пройдут - я не знаю сколько. Тысячи. И они завтра будут живы, и никогда об этом не узнают, потому что их дело идти, а не разбираться. А в листке будет написано.

Он подул на лист.

- Коряво выходит, - сказал он. - Я не Симонов.

И ушёл, неся лист на вытянутых руках, чтоб не смазать.

К вечеру привезли того, с тузом.

Он всё-таки сел на брюхо на нашей стороне, за балкой, и пехота его взяла. Сам лётчик обгорел, его увезли в санбат, а от машины оружейники натащили всякого добра. Кусок фонаря с размалёванной стороны достался нашим.

Клава притащила обломок к капонирам, и все ходили смотреть. Оргстекло у немца было толще нашего и желтее, и об этом немедленно завязался спор: одни говорили, что такое лучше держит и на портсигар в самый раз, другие - что оно ломкое и на морозе трещит. Откуда известно про мороз, никто объяснить не смог, но спорили долго.

- Гляди, командир. - Кондрат вертел кусок в чёрных пальцах. - Твой ведь. Ты снял. - Он отколол мне ножом ломоть с краю, где почище. - Держи.

Я взял. Тяжёлый, гладкий, чужой. Тот самый туз.

На ужин была пшёнка с салом, и старшина против обыкновения налил не всем поровну, а по вылетам, из-за чего чуть не вышла ссора с аэродромной командой. Развела Клава: сказала, что кто нынче ленты набивал по три раза, тому тоже кое-что причитается, и старшина, поглядев на её замотанную щёку, спорить не стал.

А после ужина топили баню. Мыло кончилось третьего дня, и мылись золой: Кондрат показал, как это делается - набрать из-под каменки просеянной, развести горячей водой и той водой мылиться. Мылится плохо, зато грязь берёт, и волосы после скрипят под пальцами.

Я сидел внизу, у самой двери, дышал ртом, и день из меня понемногу выходил - вместе с тем, вторым, что подходил сзади-снизу и которого я так и не увидел. Мимо прошлёпал Ерёма, красный как варёный рак, и объявил, что он теперь понял, чем баня лучше всего на свете, но чем именно, объяснить не сумел.

После бани старшина затеял прожарку. Бочку из-под бензина он приспособил под это дело ещё на прошлой стоянке: под ней разводили огонь, внутри на палках развешивали обмундирование, накрывали - и держи. Вошь этого не любит. Мы сидели вокруг в подштанниках, курили, ждали своё, и Ерёма то и дело лез проверять, не пора ли, пока старшина не отогнал его пинком. У кого-то в прошлый раз спеклась гимнастёрка, и эту историю вспоминали каждую прожарку, с новыми подробностями и с разными фамилиями.

Потом все разбрелись - кто спать, кто дописывать письмо - а я остался у коптилки.

Раньше я всё ждал, что проснусь. Ущипну себя - и опять две тысячи двадцать пятый, тесная аудитория, подполковник бубнит