Письма о демонологии и колдовстве

Второй достойный внимания достоверный случай был рассказан мне также медиком, который, само собой, не желал бы предавать огласке имя главного действующего лица столь необычной истории. Что же касается самого рассказчика, то я могу лишь заявить, что будь я волен назвать его имя, то профессиональный ранг моего друга, а также известные всем его успехи в деле изучения философии и естественных наук заслуживают абсолютного доверия.

Случилось так, что этот джентльмен был приглашён к постели больного, ныне давно уже покойного, который, как я понимаю, был при жизни значительной фигурой в одной из конкретных отраслей права, что часто отдавало в его распоряжение и под его попечение имущество других лиц, и чьё поведение таким образом было на виду у широкой публики, так что за много лет он приобрёл в глазах окружающих репутацию человека необычайной твёрдости, здравомыслящего и цельного. В те времена, когда его навещал мой друг, он уже почти не выходил из дома и частенько был прикован к постели, но всё же продолжал заниматься делами, проявляя при этом обычную для себя силу ума и энергию, когда брался за доверенные ему важные юридические поручения; и никому и в голову бы не пришло, будто его интеллект стал сдавать. Внешние симптомы заболевания как будто бы не предвещали катастрофы. Но замедленный пульс, отсутствие аппетита, трудности с пищеварением и постоянная подавленность наводили на мысль о том, что причина заболевания тщательно скрывается пациентом. Глубочайшая депрессия, в которой пребывал несчастный джентльмен, растерянность, которую невозможно было скрыть от друга медика, краткость и явная неохота, проступавшие при ответах на вопросы консультирующего его врача, навели последнего на мысль исследовать заболевание иным путём. Он обратился с расспросами к семье больного, чтобы, насколько это возможно, выявить источник потаённых горестей, ложившихся тяжким бременем на сердце и отнимающих жизненные соки у несчастного пациента. Лица, к которым он обращался, по ходу продолжительных бесед отрицали наличие каких бы то ни было причин, обусловивших столь тяжкое состояние своего родственника. Известно им было лишь то – причем, совершенно достоверно, – что дела его процветали; и никто из родных и близких не уходил в мир иной, что могло бы явиться причиной подавленности духа. Почтенный возраст как будто бы исключал безнадёжную страсть, а образ его жизни и убеждения исключали совершение какого-либо недостойного поступка, по поводу которого он испытывал бы глубокое раскаяние. Медику оставалось одно – серьёзнейшим образом переговорить с самим больным, и он тогда твёрдо заявил, что рассматривает безумие как попытку предать себя медленному, угнетающему дух ожиданию смерти вместо того, чтобы раскрыть причину столь подавленного состояния. Он особо подчеркнул тот факт, что подобное поведение может нанести ущерб его репутации, ибо страдания его могут навести на мысль, будто тайной причиной его мучений и их последствий является нечто чересчур скандальное и позорное, чтобы стать явным, ибо тогда это наложило бы на его семью пятно бесчестья, а его имя ассоциировалось бы с идеей вины, с представлением о преступнике, умершем без покаяния. Пациент, тронутый подобным заявлением в гораздо большей степени, чем всеми предшествующими призывами, высказал готовность поговорить с доктором начистоту, но наедине. Все были удалены из комнаты больного, а дверь была плотно заперта, и тогда он начал свою исповедь:

«Мой дорогой друг, – заявил он, – вы в равной степени, как и я, осознаёте, что я приближаюсь к смерти под воздействием фатальной болезни, отнимающей все мои жизненные силы; но вы не в состоянии понять ни характера моего заболевания, ни способа его проявления, а если даже вы были бы в состоянии это сделать, то у вас не хватило бы ни рвения, ни умения освободить меня от него». «Не исключено, – отвечал врач, – что моё умение уступало бы моему желанию вылечить вас; и всё же медицина обладает многочисленными средствами, о которых лицо, не знакомое с этой наукой и её возможностями, не имеет ни малейшего понятия и не способно судить. Однако, пока вы чётко и ясно не расскажете мне о симптомах, лежащих в основе ваших жалоб, я не смогу решить, в силах ли мне лично или медицине в целом, помочь вам». «Могу сразу же ответить, – проговорил пациент, – что случай мой весьма зауряден, ибо описан в знаменитом романе Лесажа32[31]. Вы без сомнения помните, как там описана смерть герцога Оливареса?» «Он умер, – припомнил медик, – воображая, будто его преследует призрак, в реальное существование которого он абсолютно не верил, но тем не менее он умер, будучи физически и морально раздавлен его воображаемым присутствием». «Мой случай, дорогой доктор, – заявил больной, – совершенно аналогичен; и присутствие преследующего меня видения до такой степени мучительно нестерпимо, что разум абсолютно не способен справиться с последствиями болезненного воображения, и я чувствую, как умираю». Врач с тревогой выслушал это заявление и решил в тот момент ни в коем случае не ставить вслух под сомнение сказанное пациентом. Он довольствовался тем, что стал более детально выяснять характер видения, которое, по словам больного, его преследовало. Он хотел понять, каким образом столь необычное расстройство овладело воображением больного, обладавшего, как представлялось врачу, могучими интеллектуальными способностями. Больной сообщил, что заболевание овладевало им постепенно и первоначально не носило столь ужасного или даже невыносимого характера.

«Видения мои, – начал он, – впервые проявились года два или три назад, когда вдруг меня то и дело стало пугать присутствие огромного кота. Неведомо как он появлялся и исчезал, и в конце концов до меня дошло, что же происходит на самом деле. Я вынужден был признать, что это – вовсе не обычный домашний кот, но сплав элементов, существующих лишь в моём искажённом зрительном восприятии и аномальном воображении. И всё же у меня не было ни малейших возражений против того, чтобы этот фантом играл, скажем, с покойным благородным клановым вождём шотландских горцев, у которого вдруг менялись все цвета пледа, когда кот оказывался в одном помещении с ним, даже если вождь его ещё не видел. Напротив, я очень люблю кошек и мне было скорее приятно присутствие воображаемого гостя, так что я на него даже не реагировал. Однако через несколько месяцев это видение сменилось последовавшим за ним призраком совсем иного рода, гораздо более импозантным и по сути, и по внешности. Это уже был не кто иной, как джентльмен-церемониймейстер, одетый положенным образом, чтобы возвестить о прибытии лорда-наместника Ирландии33[32] или лорда-верховного комиссара, представляющего корону на съезде пресвитерианской церкви34[33], или кого-либо ещё, кто несёт на челе делегированные полномочия суверена.

Этот человек, одетый в придворный костюм: с короткими штанами, схваченными над коленом, при мече и в жилете с закруглёнными полами, а также при шляпе-треуголке – скользил мимо меня, как призрак знаменитого лондонского архитектора Нэша35[34]; и, будь то в моём или чужом доме, восходил по лестнице передо мной как бы для того, чтобы объявить в гостиной о моём прибытии. Причём бывали случаи, когда этот призрак оставался в обществе несмотря на то, что мне было совершенно ясно, что остальные не имеют ни малейшего понятия о его присутствии и что лишь я один имею возможность лицезреть того, кто в моём воображении оказывал мне честь своим сопровождением. Но этот каприз воображения также не производил на меня слишком больного впечатления, хотя и вызывал сомнения по поводу состояния моего здоровья, а также тревогу относительно того, как это отразится на моих умственных способностях. Но и эта стадия заболевания длилась относительно недолго. Через несколько месяцев призрак джентльмена-церемониймейстера перестал появляться, а вместо него начал возникать другой, ужасающий для глаз и расстраивающий воображение, будучи не кем иным, как образом самой смерти – видением скелета. Наедине или в обществе, – продолжал несчастный больной, – этот призрак всегда был при мне. Напрасно я повторял про себя сотни раз, что мой спутник не принадлежит к миру реальности, что он всего лишь видение, болезненно-остро рисуемое моим собственным перевозбуждённым воображением и расстроенным органом зрения. Но какой смысл в подобных рассуждениях, если символ и образ смерти всё время стоит у меня перед глазами и если, пусть даже только в воображении, я постоянно чувствую себя сотоварищем призрака, выходца из могилы, в то время как я-то всё ещё пребываю на земле? Естественные науки, философия и даже религия пока что не нашли лекарства от этой болезни; и я более чем уверен, что паду жертвой столь меланхолического расстройства, пусть даже я ни в малейшей степени не верю в реальность появляющегося передо мной фантома».

Врач с огорчением понял, узнавши такого рода подробности, до какой степени видения овладели воображением пациента. Он засыпал больного, находившегося в это время в постели, продуманно-сформулированными вопросами относительно обстоятельств появления фантома. Врач полагал, что заставит собеседника – как человека разумного – ощутить несоответствия и противоречия и привлечь на помощь свой здравый смысл, который, как было очевидно, им вовсе не бы утрачен. Таким образом можно было надеяться побороть это столь фантастическое расстройство, повлёкшее за собой до такой степени фатальный эффект. «Что ж, – заявил доктор, – этот скелет, похоже, постоянно стоит у вас перед глазами?» «К несчастью, – отвечал больной, – такова уж моя судьба: всё время его видеть». «Тогда, насколько я понимаю, – продолжал врач, – он и сейчас присутствует в вашем воображении?» «В моём воображении – безусловно да», – подтвердил больной. «А в какой части комнаты в настоящее время пребывает это видение?» – осведомился доктор. «Непосредственно в изножье постели. Ну а если занавески чуть-чуть приоткрыты, то скелет, как мне представляется, – пояснил больной, – перемещается туда и заполняет свободное пространство между гардинами». «Вы осознаёте, что это лишь иллюзия, – сказал ему на это доктор, – но хватит ли у вас последовательности убедиться в его иллюзорности? Достаточно ли у вас смелости, чтобы встать с постели и подойти к этому мнимому призраку вплотную?» Бедняга вздохнул и отрицательно покачал головой. «Ну что ж, – проговорил доктор, – поставим эксперимент иным способом». И он, поднявшись с кресла, подошёл и встал между двух полуотдёрнутых гардин на уровне изножья постели, ибо именно это место было указано как обиталище призрака. Затем он спросил, видит ли больной и теперь привидение. «Не совсем, – отвечал больной, – поскольку вы встали между ним и мною, но я замечаю, что из-за вашего плеча выглядывает череп».

Учёный даже подскочил, когда услышал в ответ столь точное описание местоположения воображаемого привидения – как раз рядом с собою. Логика не помогла. И он обратился к иным методам исследования и лечения, но результат оказался столь же зыбким и неопределённым. Пациент погружался во всё более и более глубокую депрессию и умер в состоянии полнейшего расстройства сознания, в котором пребывал последние месяцы жизни. Этот случай является грустным примером того, как сила воображения губит тело, даже если приносимые ею фантастические ужасы не способны убить интеллект несчастных страдальцев, одержимых манией. В данном случае пациент сдался на милость болезни; но поскольку обстоятельства столь необычного заболевания так и остались неизвестны никому из окружающих, ему удалось до самого конца сохранить заслуженную репутацию разумного и проницательного законоведа, сопутствовавшую ему всю жизнь.

Добавив эти два примечательных случая к длинной цепочке сходных фактов, приведённых Ферриером и Хиббертом, а также прочими авторами, занимавшимися этим вопросом в более близкое к нам время, мы могли бы сделать вывод, что почти не вызывает сомнения та гипотеза, согласно которой органы чувств вследствие множества внешних причин способны функционировать ненормально и давать искажённую картину мозгу. В подобных случаях люди в буквальном смысле этого слова видят несуществующие и бесплотные формы и слышат воображаемые звуки, которые на примитивном уровне развития общества воспринимаются как отражение деятельности демонов и привидений. В столь печальных обстоятельствах пациент в интеллектуальном отношении уподобляется генералу, чьи шпионы подкуплены противником, и потому тот обязан заниматься трудной и кропотливой работой по проверке и корректировке собственными силами и средствами достоверности сообщений, доверять которым было бы слишком легкомысленно.

Но у этой гипотезы существует заслуживающая внимания альтернатива. Те же самые органические нарушения, которые, превращаясь в привычное восприятие разрушенным зрением, в рассказанном нами случае давали образы кота, джентльмена-церемониймейстера и сыгравшего столь фатальную роль скелета, могут на весьма короткое время, а то и просто на миг завладеть восприятием человека, целиком и полностью здравомыслящего и обладающего нормальным зрением. Таким образом обман, сообщаемый органами чувств, становится преходящим, и коль скоро это коснётся людей мыслящих и образованных, то затем наступает тщательное изучение происшедшего, и как только характер аберрации будет установлен, реальность займёт место искажённых образов. Но во времена невежества в тех случаях, когда появлялось ложное представление о предмете, неважно, вследствие деятельности органов чувств или воображения, или совместного воздействия того и другого, как бы недолго это ни продолжалось, такого рода явление могло быть воспринято как непосредственное свидетельство существования сверхъестественных бесплотных духов. Подобные свидетельства тем труднее было оспорить, чем разумнее и учёнее был человек, лично наблюдавший фантомное видение, причём этот человек, даже обладая здравым суждением относительно возможности существования привидений, не брал на себя труд откорректировать первое впечатление. Такого рода обман происходит до того часто, что даже один из величайших поэтов нашего времени так ответил даме, поинтересовавшейся, верил ли он в существование духов: «Нет, мадам, ибо я сам видел их чересчур много». Могу привести ещё один-два примера подобного рода, не вызывающие ни малейших сомнений.

Первый из них – явление Мопертюи коллеге-процессору по Королевскому научному обществу в Берлине.

Это невероятное происшествие описано в «Учёных записках» Общества, а затем на него была сделана ссылка в труде Тьебо36[35] «Воспоминания о Фридрихе Великом и берлинском дворе». Необходимо оговориться заранее, что профессор Гледич37[36], с которым это случилось, был известным ботаником и своё учёное звание получил за достижения в области натурфилософии в Берлине, где его уважали как человека всегда серьёзного, держащегося со спокойным достоинством.

Вскоре после смерти Мопертюи профессор Гледич как-то шёл через зал заседаний Академии, чтобы попасть в кабинет естественной истории, находившийся в его ведении. Он хотел поработать там по заранее намеченному плану, чтобы завершить задуманное к четвергу, когда должна была состояться сессия. Но стоило ему лишь войти в зал, как он увидел, что на него уставился призрак господина де Мопертюи38[37], стоявший неподвижно и прямо по левую руку от него. Это было примерно в три часа дня. Профессор натурфилософии слишком хорошо знал физику, чтобы допустить, что покойный президент, скончавшийся в Базеле в семье знаменитого Бернулли39[38], сумел лично добраться до Берлина. Он воспринял это видение именно как фантомное явление, возникшее вследствие какой-то аберрации его собственных органов чувств. Профессор Гледич занялся своими делами, задержавшись по пути ровно настолько, чтобы пристально взглянуть на неожиданное видение. Однако он рассказал об этом явлении своим коллегам и заверил их, что призрак выглядел совершенно осязаемым – можно было подумать, будто явился и впрямь лично Мопертюи. Если вспомнить, что Мопертюи умер на значительном расстоянии от Берлина, бывшего когда-то ареной его триумфов, но где затем из-за насмешек Вольтера40[39] он лишился благосклонности Фридриха, в понятии которого быть смешным означало быть ничтожеством, то мы вряд ли удивимся тому, что воображение человека, пусть даже искушённого в естественных науках, привело своего кумира в зал прежнего величия Мопертюи.

Здравомыслящий профессор, однако, не довёл исследование наблюдаемого явления до логического конца, как это сделал один храбрый военный, из уст которого близкий друг автора и услышал сходную историю.

Капитан К. был уроженцем Британии, однако служил в ирландской бригаде41[40]. Это был человек отчаянной храбрости, многократно проявленной им во время невероятно-головоломных похождений во времена Французской революции, когда он выполнял весьма опасные поручения королевской семьи. После кончины короля он переехал в Англию, где и случилось описываемое происшествие.

Капитан К. был католиком, и по крайней мере в час испытаний искренне придерживался требований религии. Исповедником его был священник, являвшийся постоянным духовником одной знатной особы и проживавший в западной части Англии примерно в четырёх милях от того места, где жил капитан К. Как-то утром капитан поехал верхом, чтобы увидеться со своим исповедником, и, к величайшему своему огорчению, обнаружил, что тот слёг от тяжёлой и опасной болезни. Он вернулся к себе страшно расстроенный и боящийся за жизнь друга, и эти чувства вызвали у него поток грустных и печальных воспоминаний. Он был поглощён ими вплоть до самого момента отхода ко сну, и вдруг, к безмерному его удивлению, в комнате перед ним предстал тот самый исповедник. Он окликнул его, но не получил ответа – только глаза воспринимали появление этого человека. Преисполненный решимости выяснить всё до конца, капитан К. подошёл поближе к фантому, тот же, казалось, отступал по мере приближения. Так капитан проследовал вокруг постели, а затем увидел, что призрак уселся в глубокое кресло, да так и остался в нём сидеть. Чтобы полностью удостовериться в характере видения, военный уселся сам именно в это кресло и безоговорочно убедился в том, что виденное им – иллюзия; но если бы друг капитана умер приблизительно в это же время, тот бы всё время искал определение своему видению. Однако, поскольку исповедник выздоровел и, как когда-то сказал доктор Джонсон42[41], «из этого ничего не вышло», происшествие осталось в памяти капитана лишь постольку, поскольку явилось демонстрацией того, что даже люди с крепкими нервами могут быть подвержены подобным аберрациям.

По поводу ещё одной иллюзии подобного рода мы готовы клятвенно поручиться, что это – истинный факт, хотя, по определённым причинам, мы не будем приводить имена участников. Произошло это вскоре после смерти одного блистательного поэта, который ещё при жизни завоевал огромное уважение читающей публики. Один из друзей покойного, литератор, который хорошо знал умершего, читал в осенних сумерках публикацию, претендовавшую среди многих подобных на то, чтобы обстоятельно рассказать о мнениях и привычках ушедшей из жизни знаменитости. Поскольку читатель был весьма близко знаком с покойным, эта публикация его страшно заинтересовала, тем более что там приводились кое-какие подробности о нём самом и других друзьях усопшего. В квартире в это время находился гость, также погружённый в чтение. Гостиная выходила в прихожую, украшенную весьма экзотическим набором доспехов, шкур диких животных и прочих вещей подобного рода. И когда человек, о котором я рассказываю, отложил книгу и прошёл в прихожую, которую только что осветила луна, то увидел прямо перед собой стоящего во весь рост покойного друга, чей образ живо возник в его воображении в результате чтения. Он остановился на мгновение – так поразило его сходство фантома с действительным образом знаменитого поэта: та же осанка, тот же костюм, во всех подробностях. Однако, отдавая себе отчёт в том, что перед ним всего лишь порождение обмана зрения, он не испытал никаких чувств, за исключением естественного удивления точностью воспроизведения деталей внешности и одежды, и двинулся прямо к стоящей фигуре, которая по мере приближения распадалась на составляющие её слагаемые. Это оказалась всего лишь ширма, где висели пальто, шинели, шали, пледы и прочая всякая всячина, какой и подобало находиться в прихожей деревенского дома. Зритель вернулся на то самое место, откуда он заметил фантом, и изо всех сил попытался воссоздать образ, столь живо перед ним проявившийся. Но это было за пределами его возможностей, и человек, только что наблюдавший подобное видение, или, точнее, чьё возбуждённое состояние породило его появление, вернулся в гостиную и рассказал молодому другу, до чего живо предстала перед ним эта зрительная галлюцинация.

Есть все основания полагать, что случаи подобного рода особенно характерны для людей с определённым темпераментом, достаточно впечатлительных, но здравомыслящих. Когда подобное случалось в давние времена, участники такого события были почти уверены в том, что наблюдали самое настоящее сверхъестественное явление. Но позже – другое дело: испытанное ими отличалось от явлений, виденных Николаи и прочими, о которых мы только что говорили, ибо оказывалось кратковременным и не представляло собой следствие врождённых или благоприобретённых аберраций органов чувств. Появление призрака Мопертюи перед господином Гледичем или католического священника перед капитаном К., а также покойного поэта перед его другом принадлежит к числу событий последнего рода. Между ними и предыдущими случаями сходства не больше, чем между кратковременным повышением температуры и приступом лихорадки. Но именно по этой причине значительно труднее отнести подобные мимолётные видения к истинной их сфере оптических иллюзий, поскольку они гораздо легче согласуются с нашими представлениями относительно проникновения в будущее, чем видения непрекращающегося характера или появляющиеся в течение часов, дней или месяцев, так как последнее даёт возможность установить по сопутствующим обстоятельствам, что это лишь симптомы, свидетельствующие о расстройстве здоровья.

Прежде чем подвести итог наблюдавшимся случаям искажения восприятия через органы чувств, отметим: глаз является важнейшим органом передачи нашему сознанию внешнего облика посторонних предметов, и когда орган зрения в той или иной мере поражён, искажение им видимых предметов в огромнейшей степени способно проявиться в форме только что описанных нами галлюцинаций. В то же время и другие органы чувств способны, в свою очередь и в пределах своих возможностей, искажать получаемые впечатления или делать их недостоверными, что вместо объективной информации сообщает дезинформацию соответствующему адресату.

Так, если говорить об ухе, являющемся следующим по значению органом после глаза, нас постоянно вводят в заблуждение звуки, несовершенно воспринятые и ошибочно оценённые. Ложные представления, полученные посредством этого органа, аналогичны зрительным фантомам. Возникает целый массив суеверных наблюдений, в основе которых лежит нечёткое и несовершенное звуковое восприятие. Для возбуждённого и неаккуратного уха характерно принятие на веру существование изящно описанных Мильтоном43[42] «языков воздуха», которые

…Вдоль пустошей береговых витали

Людские имена на слоги разбивали».

В результате подобных явлений возникают вполне естественные поводы для беспокойства, и мы хотя и переживаем вместе с Робинзоном Крузо, когда тот видит на песке отпечаток ноги дикаря, но в гораздо большей степени сочувствуем ему, когда тот пробуждается ото сна потому, что на этом необитаемом острове кто-то произнёс его имя, ибо на этой земле никто, кроме спасшегося при кораблекрушении моряка, не живёт. В ряду предрассудков, в основе которых лежит несовершенство нашего слуха, мы могли бы отметить провидческие явления, воспринимаемые жителями Гебридских островов, как верный знак судьбы. В подобных случаях часто слышится голос отсутствующего, а то и покойного родственника, многократно произносящего имя того или иного лица. Иногда такого рода несущиеся по воздуху звуки воспринимаются как вестник смерти говорящего, а часто случается и так, что умирает именно тот, чьё имя будто бы называется, и это происходит по той же самой причине, по какой негр, на которого накладывает заклятие женщина из племени Оби44[43], умирает. Точно так же валлиец45[44], чьё имя с соблюдением соответствующих церемоний произносится в знаменитый колодец проклятий, что предаёт его в руки подземных божеств, начинает непоправимо чахнуть, ибо как бы обречён на это. Доктор Джонсон, в глубинах сознания которого навсегда отложился этот случай, как-то раз, когда он отворял двери своей комнаты в колледже, услышал голос матери, находившейся тогда на расстоянии нескольких миль от него, которая окликала его по имени; и он был весьма разочарован, поскольку вслед за этим сверхъестественным явлением не произошло ничего значительного и судьбоносного. Нет необходимости останавливаться именно на такого рода слуховых аберрациях, превеликое множество их примеров может привести практически каждый. Следующий пример показателен в том смысле, что наглядно демонстрирует, на какие мелкие раздражители может реагировать человеческое ухо. Года два назад автор шёл по дикой и пустынной местности в сопровождении молодого друга, страдавшего от сильнейшей глухоты, и вдруг он услышал, как ему показалось, отдалённый лай стаи гончих, который то и дело повторялся. Поскольку сезон был летний, по здравому размышлению был сделан вывод, что это вовсе не звуки настоящей охоты, и всё же до ушей слушателя то и дело доносился воображаемый лай. Он подозвал своих собак, поскольку две-три следовали вместе с ними. Они подбежали молча и явно не имели ни малейшего отношения к звукам, на которые автор обратил внимание, и потому он не сдержался и заявил своему спутнику: «Я вдвойне скорблю о вашем нездоровье, ибо в противном случае я бы дал вам возможность услышать шум Дикой Охоты»46[45]. Поскольку молодой джентльмен пользовался слуховой трубкой, то обернулся, когда к нему обратились, и тут стала ясна причина наблюдаемого явления. Предположительно отдалённый звук оказался весьма близким, ибо представлял собой пение ветра в том самом инструменте, которым молодой джентльмен вынужден был пользоваться, но его старшему другу никогда и ни при каких обстоятельствах не приходило в голову, что именно таким способом могут возникать подобные звуки.