Конёнков. Негасимые образы духа

«Верили не только в Бога, но и в леших, домовых и в прочую “нечистую силу”.

Фантастический мир был для меня очень реальным. В ночном лежишь у костра, задумаешься, и чудится, что стоит рядом неизвестно откуда взявшийся старичок. А всмотришься – и видишь: вовсе это не старичок, а просто обгоревший пень.

На опушке леса притаилась старушка, смотрит, как костер догорает. А на самом деле – это только дерево.

Казалось, что на согнутом суку березы раскачивается русалка и ее длинные волосы касаются самой земли.

Мог ли я думать тогда, что в этом мире сказки уже зарождались многие будущие мои произведения?

Разве не из лесной опушки “появился” мой тихий и молчаливый “Старичок-полевичок”, которого я вырубил из ствола дерева? Ведь еще в детстве я видел его с сутулой спиной и локтями, прижатыми к бокам, в сердцевине старого дуба. Еще в детстве из глубины древесного ствола видел я его добрый и веселый взгляд. Вот и вышел он из дерева, подпоясанный толстой веревкой. В суме у него деревянные дудки: поднесет он их ко рту, и зазвучат они как певучий ветер в листве.

Вышел мой “Старичок-полевичок” из лесу и зашагал по выставкам, опираясь на свою клюку, и добрел до одного из залов Третьяковской галереи»[33].

Сергей Конёнков начала рисовать очень рано. Многие годы спустя вспоминал, что ему не было еще пяти лет, когда впервые стал брать в руки карандаши и рисовать зайцев, медведей и коров с пастухом. Мальчику стали покупать карандаши и бумагу, а начинающий художник, радуясь поощрению взрослых, вырезал свои рисунки, наклеивал их на оконные стекла, чтобы они были заметны снаружи. Ворота и заборы разрисовывал углем.

«Семья Конёнковых была богобоязненная, свято соблюдала праздники и их обычаи. Чистая половина избы вся была увешана иконами, а перед иконами лампадки теплятся, и каждую субботу или накануне праздника все сбирались здесь вечером, читали соответствующий акафист или пели молитвы, и новые необычные переживания тоже оставляли глубокий след в душе ребенка.

Оттого ли, что чаще других (каждую субботу) читался акафист Божьей Матери или просто производил он на ребенка более сильное впечатление, но скоро стал он рисовать Богоматерь, какою видел ее на образах, а затем и других святых. Стал он рисовать и многое другое: коров на дверях коровника, лошадей на воротах и заборах или сцены из сказок на стенах и т. п., причем старшие в семье особенно одобряли рисование икон, дядя Андрей даже стал давать мальчику специально для этого бумагу и карандаши»[34].

Однажды в деревню приехали художники-иконописцы, увидели рисунки Сергея, похвалили и дали ему сухих красок и золота. Тогда, благодаря этому случаю, он начал рисовать иконы уже не только карандашом, но и красками. Односельчане также ценили его первые иконописные произведения, на большие праздники стали заказывать ему написать икону, а когда приезжали в Караковичи священники, крестьяне просили их освятить написанные подростком образа. Еще в начале ХХ века у некоторых старожилов Караковичей хранились первые живописные и графические работы начинающего Конёнкова.

Не без гордости вспоминал Сергей Тимофеевич: «Приедет, бывало, поп в Караковичи – ему со всех сторон несут мои иконы святить. В те годы ходили по деревням книгоноши, продавали раскрашенные картинки. Мне они очень нравились, особенно народные лубки. Стал я такие картинки рисовать. Односельчане оклеивали ими стены своих изб. А потом большой толчок моему рисованию дал отставной офицер Владимир Николаевич, который сменил Егора Андреевича[35]. Этот человек был мастер на все руки. Он и сам любил рисовать и книги переплетал»[36].

С каждым годом все больше и больше рисовал Сергей. Изображал, как правило, животных и жанровые сценки – то, что видел вокруг, не переставал украшать более монументальными композициями, нарисованными углем, заборы и ворота дома. Эти факты о первых опытах в искусстве С. Т. Конёнкова очень близки свидетельствам о первых изображениях И. К. Айвазовского в его родной Феодосии, а также воспоминаниям Аполлинария и Виктора Васнецовых, которые в том же возрасте и точно так же начинали рисовать в селе Рябово Вятской губернии. С детских лет Иван Айвазовский, как и Сергей Конёнков, проявлял незаурядные способности к искусствам. Они оба тонко чувствовали музыку, да и талант к рисованию у обоих нисколько не уступал музыкальному дару, а скорее даже превосходил его.

Иван Айвазовский рисовал самоварным углем на беленых стенах родного дома. Сергей Конёнков из глины лепил фигурки животных. Прошли десятилетия, и об особой одаренности незаурядных подростков узнали не только в России и Европе, но и по всему миру. Но на заре творчества об их талантах судить, конечно, было еще сложно.

Во многом таким же было начало творческого пути и другого старшего современника Конёнкова – знаменитого живописца-«сказочника», а в середине XIX столетия еще юного начинающего художника Виктора Васнецова, который свои первые произведения – сначала детские рисунки, затем почти профессиональные работы – тоже создавал углем, взятым около печки в родном доме.

Аполлинарий Васнецов, художник-пейзажист, которому старший брат Виктор помогал в детстве, покровительствовал в юности, поддерживал во взрослой жизни, также восхищался красотой северных просторов. Многие годы спустя Аполлинарий Михайлович вспоминал: «Из окон нашего дома был виден большой лес, залегавший в верховья Рябовки… Лес находился всего в версте, даже меньше, и мы часто ходили сюда за грибами, а я – рисовать ели и пихты»[37]. Так же, как Виктор, словно вторя ему, Аполлинарий всю жизнь немало писал и рисовал с натуры на родной вятской земле.

Детские годы крестьянского отрока из семьи Конёнковых на Смоленщине, помимо рисования и лепки, были наполнены множеством забот: и учением, и хозяйственными работами. Пока он не помышлял всерьез ни о скульптуре, ни о выставках, ни о жизни в столице, известности, зарубежных путешествиях, а если бы и подумал об этом, то такие перспективы показались бы ему фантастикой, несбыточной мечтой. Однако искусство его увлекало все больше и больше. С родным краем были связаны его первые представления о скульптурном мастерстве, о создании трехмерной формы, что началось с постижения гончарного и плотницкого промыслов. По словам скульптора, «в соседнем селе работал гончар, вытачивал горшки, кувшины, петушки и свистульки из чудесной глины, взятой с берега Десны. Бывало, этой глиной у нас в деревне женщины мыли руки – они становились как шелковые.

Я часами следил за движениями гончара. Так хотелось и мне быть таким же умелым.

Плотники избу “в крест” кладут, и у меня руки чешутся. С какой лихостью, бывало, бросят они топор в стенку или играют им промеж пальцев. Недаром говорится: “Топором играючи”»[38].

Взрослея, он все больше тянулся к знаниям, да и других детей их семьи, подрастающих «конят», надо было учить. Потому крестьяне деревни Караковичи решили пригласить учителя, оборудовать школу, под которую выделили пустующую избу. Сообща быстро сколотили стол, лавки – помещение класса было готово.

Сергей Конёнков рассказывал о начале своего учения в местной школе так:

«Учителя нанимали “всем миром”, в складчину. Выбирали подходящую избу, расставляли столы и скамейки – вот и школа. В одной комнате обучались одновременно три класса.

– Буки, аз, буки, аз!

Гам стоял ужасный, а учитель, отставной солдат Егор Андреевич, только и кричал:

– Громче! Громче!

В стене торчала розга – пук березовых прутьев…

Наступал полдень, и Егор Андреевич по своей старой привычке становился во фронт и громко командовал: “Кончать занятия!”

После обеда мы снова собирались в избе и дотемна сидели за бумагой. Во время уроков чистописания было тихо, только слышно, как гусиные перья скрипят.

Чернила делали сами; за кляксу получали линейкой по ладони. Но мы так наловчились слизывать эти кляксы языком, что даже Егор Андреевич не мог их приметить.

Помню, как однажды я обратил внимание, что первая строчка выведенных мною букв была заметно лучше второй строчки. Я об этом рассказал дома дяде Андрею и спросил: “Почему же такая разница?” – и услышал ответ: “По нерадению”.

С тех пор я старался ничего и никогда не делать “по нерадению”»[39].

Учителя в школе Караковичей сменялись почти ежегодно, а потому очевидно, что образование, которое могли получить деревенские дети, было непоследовательным. При этом из учителей как наиболее колоритный персонаж Сергею запомнился именно Егор Андреевич, расстриженный монах почтенных лет. Он был, с определенной точки зрения, яркой личностью, прожил очень нелегкую жизнь: 15 лет служил солдатом, после чего принял постриг в монастыре Рославля, ближайшего города к Караковичам, но был расстрижен из-за своего крутого нрава, никак не соответствовавшего понятиям о христианских кротости и смирении. По этим причинам и началось учительствование отставного солдата-монаха.

Егор Андреевич не был бездарен в этой области: строг на уроках, любил говорить громко, словно отдавал военные команды, так же громко призывал детей читать вслух, отвечать. По-своему наставник привязался к своим ученикам и от души старался научить их всему, что знал сам, даже изготовлению чернил из ольховых шишек и жженых желудей. После окончания занятий, особенно часто в конце учебного года, он с удовольствием играл со своими учениками и даже совместно с ними устраивал подобия театральных представлений. Игры Егор Андреевич нередко придумывал сам, веселые и забавные, и сам участвовал в них с неменьшим увлечением, чем детвора. Одним из таких экспромтов отставного солдата, особенно запомнившимся Сергею, была игра в войну, в которой солдат заменяли снопы. Ребята, повинуясь командам учителя, перемещали их то направо, то налево, и восторгу их не было конца.

Ему удалось обучить местных детей чтению, письму, основам Закона Божьего, что для крестьянской среды второй половины XIX века уже было немало. Далеко не все взрослые жители Караковичей были грамотными, не все стремились к образованию. Даже когда речь зашла о необходимости открыть школу в деревне, некоторые выступали против, говорили, что в крестьянском труде грамота не нужна.

Все же польза уроков Егора Андреевича для детворы стала очевидна. Так прошло, промелькнуло незаметно учебное время от ненастной осени до первых по-настоящему теплых весенних дней. На уроки приходило все меньше ребят: они уже были заняты в полях, помогали родным с посевом. Учитель стал прощаться с детворой, сказав напоследок, что они многому научились, стали грамотными людьми.

«Говорливый человек, со странностями, но очень добрый» – так заключал воспоминания о нем Сергей Тимофеевич многие годы спустя, будучи знаменитым седовласым скульптором, с благодарностью обращаясь в памяти к одному из первых своих учителей[40].

Егор Андреевич, приехав в Караковичи, остановился в доме Конёнковых, да так в их семье и остался надолго. В летнее время помогал и в поле, и с домашним хозяйством, в холодные месяцы учительствовал по соседним селениям.

Образование Сергея и его сверстников в родном селе было продолжено уже благодаря новому учителю. Им стал давний друг Конёнковых, отставной офицер, волостной писарь Владимир Николаевич Голавлев, который и преподавал, и помогал Андрею Терентьевичу справляться с хозяйственными расчетами. Голавлеву сразу удалось найти общий язык со школьниками, ребятам нравилось отгадывать его загадки, учить вместе с ним считалки, скороговорки, слушать интересные рассказы. К тому же новый наставник любил и знал отечественную классическую литературу, а потому в классе читали «Родное слово», «Хрестоматию» Басистого. Более разнообразной, строгой стала учебная программа: утром занимались чтением и арифметикой, после обеда – письмом, а именно переписывали отрывки из книг, а наставник следил, чтобы не делали грубых ошибок, старался привить ученикам каллиграфический почерк. Кроме того, Владимир Николаевич учил крестьянских ребят ценить книги, бережно к ним относиться, самим их переплетать, украшать переплеты картинками. Часто он ставил в пример остальным тех учеников, кто много и хорошо рисовал, и прежде всего Сергея – в этом умении никто из одноклассников с ним не мог сравниться.

Голавлев также поселился у Конёнковых, и у Тимофея Терентьевича с Егором Андреевичем часто возникали споры о методах преподавания, о приоритете тех или иных знаний. Дети слушали их разговоры и споры молча, в дискуссии взрослых им вступать не разрешалось.

В летнюю пору Егор Андреевич работал на пасеке – пчельнике, как говорили на Смоленщине, где справлялся с работой не хуже, чем в деревенской школе, показал себя мастером на все руки. Со слов Конёнкова, частого гостя пчельника, любившего наблюдать как за жизнью пчел, так и за трудом учителя, Глаголь писал:

«И вот на пчельнике все тоже становится необычным и странным, а ветхий пчелинец, которого и пчела не жалит, кажется загадочным ведуном, и когда начнет он бережно выбирать пчелок, запутавшихся в волосах его седой бороды, и ласково с ними разговаривает, то кажется мальчику, что это совсем неспроста, что знает старик какой-то особый язык пчелиный, а с ним, конечно, и много чего иного таинственного и никому другому неведомого.

Да и мудрено ли, что на пчельнике все иное и на обычную жизнь непохожее. Стоит ведь пчельник в лесу, далеко от жилья, медведь сюда по ночам наведывается, колоды ломает, медом лакомится, а пчелинец ничего себе, живет в своей сторожке и не думает бояться. А тут еще поселился на пчельнике ушедший из монастыря монашек Егор Андреич и стал делать совсем что-то чудное. Завелись на пчельнике муравьи, огромный муравейник вывели и повадились мед воровать. Чего старик с ними ни делал: и муравейник разбрасывал, и дегтю в него наливал, и разную пакость клал, ничто муравьев не берет.

– Ах, ешь вас мухи с комарами! – ворчит Егор Андреич.

– Не хотите добром уходить, так я с вами такое сделаю, что все уйдёте. – И стал муравьев ловить по паре или по тройке: зажмет в ладони, скинет лапти, засучит штаны, перейдет в брод к островку на озерке у пчельника да и пустит туда муравьев.

– На ка-сь, уйдите теперь отсюда к своему муравейнику! – Да так изо дня в день и таскал туда муравьев.

– Ты что делаешь, Егор Андреич? – любопытствует мальчик, а Егор Андреич усмехнется, сделает хитрое лицо, подмигнет да и шамкает:

– Как что делаю? Видишь, муравьев переселяю…»[41]

Еще несколько учителей сменяли друг друга в деревенской школе, и от каждого из них Сергей Конёнков пытался получить как можно больше знаний, все запомнить, сам читал книги или журналы на те же или подобные темы, что изучали в школе. Литературы в их доме по крестьянским меркам имелось немало. Журналы и газеты, как правило, привозил Андрей Терентьевич, который был вхож во все помещичьи дома в округе. Все чаще он заставал племянника то склонившимся над книгой или над листом бумаги, то что-то старательно лепящим из глины. Дядя Андрей уважительно относился к любознательности и способностям Сергея, но нередко все же прерывал его занятия строгим словом: «Поработай-ка лучше в поле – боронить пора!» Мальчик не возражал – трудолюбием он отличался с раннего детства, и потому весь день провести в полях за работой было для него делом привычным.

Начиная учиться далеко не в самых простых условиях, не располагавших к глубокому освоению знаний, Сергей все же смог их получить, старался заниматься подолгу, вдумчиво, внимательно, постоянно улучшая свое образование. Подрастая, он тянулся к учению больше и больше, стал настаивать на гимназическом образовании, которое получали в то время преимущественно дворянские дети, а он, крестьянский сын, должен был довольствоваться реальным училищем. Однако Сергей твердо стоял на своем, и наконец, уступая его просьбам, родственники решили отдать его в гимназию города Рославля под Смоленском. Поступить туда оказалось не так-то просто: и материально, и в отношении начального уровня знаний. Однако подготовиться к непростому вступительному экзамену подростку помог случай. Жившие неподалеку помещики Смирновы решили отдать в ту же гимназию Рославля своего сына Александра и искали для него сверстника-соученика. Им указали на талантливого крестьянского мальчика из Верхних Караковичей, Сережу Конёнкова. Так и началось обучение будущего скульптора в доме Смирновых.

Наставником обоих абитуриентов у Смирновых стал не окончивший семинарии Алексей Осипович Глебов, которого мальчики воспринимали как своего старшего товарища. Вместе они читали сочинения классиков русской литературы: А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, Н. А. Некрасова, Н. В. Гоголя, И. С. Тургенева. С неменьшим интересом рассматривали подшивки журналов «Нива», которые позволили Конёнкову впервые познакомиться с репродукциями многих произведений искусства, а также занимались математикой, географией, историей. Не менее важным для Сергея оказалось то, что в доме Смирновых много музицировали. Вечерами хозяйка, Мария Александровна Смирнова, и ее гости исполняли романсы Варламова и Гурилева под аккомпанемент Алексея Глебова. На будущего скульптора уже тогда музыка производила особенно сильное впечатление, что будет характерно для него всю жизнь, неоднократно отразится в творчестве, в том числе в создании ярчайших скульптурных произведений: «Бах», «Паганини», «Шаляпин», в портретах его современников-музыкантов.

О своем первом восприятии классических музыкальных произведений он вспоминал так: «Мария Александровна проникновенно пела “Выхожу один я на дорогу”. Услышав впервые ее пение, я тотчас узнал слова, написанные на перегородке нашей деревенской школы. Мне сказали, что автор этого замечательного поэтического создания Михаил Юрьевич Лермонтов. Для меня в этой волнующей душу песне впервые открылась связь поэзии с музыкой»[42]. Позднее он не только откроет для себя не менее явную связь музыки и скульптуры, но и будет убежден, что с музыкального впечатления, музыкальной фразы должна начинаться работа над ваянием. Так скульптура для него обретала образ визуализированной музыки, облеченной в самые разные материалы, формы, фактурные трактовки. Как в детстве, так и в закатные годы Конёнкова глубоко волновала музыка и все с ней связанное. Об этом позволяет судить и сохранившаяся фотография 1962 года, на которой убеленный сединами скульптор благоговейно держит в руках истинную реликвию – скрипку Страдивари.

Вновь наступала весна, а с ее приближением необходимо было твердо принять решение – поступать ли Сереже в рославльскую гимназию. Он проявлял несомненные успехи в учении, много читал, тянулся к творчеству, что ценили в семье. «Дядько» Андрей за это даже преподнес племяннику новые сапоги, как у взрослых, что считалось дорогим подарком. Дружная и весьма состоятельная по крестьянским меркам семья Конёнковых могла себе позволить оплатить его гимназическое обучение, для которого тогда было достаточно ста рублей в год. Андрей Терентьевич на правах главы семьи наконец сказал: «Пусть хотя бы один из нас будет ученый!»[43]

Пролетело лето, и в осенний ясный день 1885 года Конёнковы провожали на гимназическое обучение в Рославль Сергея всей семьей, не только ближним кругом. Собралось человек 30 родственников, едва ли не все селение пришло, от мала до велика. Выделялись в толпе пришедших «артомонята» – правнуки Артамона Сергеевича: Лаврен, Федор, Сеня, Иван, Константин и Дарья, державшиеся вместе. Тихо стояли чуть в стороне Василий, Иван и Настя Осиповы. Старший в их семье, Алексей Осипович Осипов, был известным в деревне начетником, то есть человеком, хорошо знающим Священное Писание. Сергей как мог скрывал волнение, на глазах тети Татьяны Максимовны, жены Андрея Терентьевича, во многом заменившей ему мать, он заметил слезы. Отец, Тимофей Терентьевич, стараясь не показывать тревоги, лишь сказал: «Учись, сынок… Старайся!»

Телега, в которую, простившись с семьей, сели Андрей Терентьевич с племянником, тронулась. Конь Пегарка, доставшийся Конёнковым годовалым жеребцом в качестве приданого матери, Анны Федоровны, по-прежнему крепкий, бодро затрусил по проселочной дороге, поднимая облака пыли, а выбравшись на Московско-Варшавский тракт, что вел к Рославлю, пошел ровно, быстро, словно спеша приблизить Сергея к неизведанным свершениям и неизвестным событиям будущего. Для одиннадцатилетнего мальчика открывалась новая жизненная страница.

Глава 2

Тревоги юности

Всякое познание начинается с ощущения, проходит через различные ступени и возвышается до философского знания.

Аристотель

В Рославле для Сергея Конёнкова начался новый, уже почти самостоятельный этап жизни, главным содержанием которого стало приобщение к знаниям и будущей профессии. Он вспоминал об этом времени так:

«Нанял мне дядька Андрей квартиру у одной мещанки, за семь рублей в месяц с харчами, а рядом с моей комнаткой была другая, которую снимала артель трепачей (треплющих пеньку). Было их человек двадцать и между ними двое: Василий и Протас, замечательные рассказчики. Это были люди, от природы одаренные удивительною способностью импровизировать и придавать своим импровизациям характер ритмической и рифмованной речи. Соберется, бывало, вечером артель на отдых, а Протас покурит, подумает и начинает:

В некотором царстве, в некотором государстве,А именно в том, в каком мы не живем,Было это в невстве, в королевствеНа ровном месте.Это не сказка, а только присказкаОт Брянска до Витебска,А сказку буду говорить завтра после обеда, поевши мяса да хлеба.Так вот жил в том царстве царь Додон, а у царя ДодонаДочка Алена…

И льется безыскусственная импровизация как по-писаному, а я, разумеется, уж тут как тут. Брошены заданные уроки, и весь я обращаюсь в слух, а Протас говорит, говорит, да на самом интересном месте оборвет и “мужует”.

– Стой, – говорит, – братцы. Надо передышку сделать. Водицы испить хочется. Дай-ка, малый, ковшик-то.

Или покурить захочет, и много бумаги из моих тетрадей пошло на курево Протасу. До того ли тут было, чтобы бумагу считать, когда в голове одна мысль: что дальше Протас расскажет? И многое множество всяких сказок накопилось в моей памяти от этого времени»[44].

Но это общение не мешало упорной учебе Сергея. Он, даже предоставленный самому себе, без контроля старших, оказался прилежным учеником, усердно готовился к занятиям, делал домашние задания, много читал и рисовал. В первое время преподаватели и гимназисты относились к крестьянскому отроку не без некоторой иронии и недоверия. Он сидел на задних партах, вел себя очень тихо, мало разговаривал со сверстниками. В конце учебного года пришло время держать экзамены, и Сергей сдал их только на положительные оценки, по многим предметам показав отличные знания, особенно по латыни и греческому языку, как ни казалось бы это парадоксально для выходца из крестьянской среды. Такие успехи свидетельствовали об остром уме, начитанности, хорошей памяти, выработанной во многом благодаря усвоенной с детства привычке много читать и пристально наблюдать за окружающим, не оставляя вне внимания мельчайшие детали. Такие качества будут отличать Сергея Конёнкова и во взрослой жизни и многократно пригодятся ему.

Кроме того, и учителя, и сверстники оценили его способности к рисованию, в чем с ним никто из учеников гимназии, как ранее в деревенской школе, не мог равняться. Итак, в 1880-е годы он успешно продолжил обучение в Смоленске, экстерном сдал экзамены за гимназический курс. Судить об облике любознательного гимназиста нам позволяет его фотография, сделанная в 1891 году. Уже на закате жизни скульптор вспоминал о тех годах:

«Мне было одиннадцать лет, когда я переступил порог рославльской прогимназии, выдержал экзамены, стал гимназистом, и про меня, деревенского мальчишку, стали говорить: “Эх ты, гимназист, серая куртка, лавровая ветка!”

Город Рославль. Больше семидесяти лет прошло, как я жил на его улицах, а мне до сих пор часто снится окруженное забором двухэтажное здание прогимназии, Бурцева гора, собор работы знаменитого Растрелли и речка Глазомойка.

Живя в Рославле, я переменил много квартир и хозяев; жил и на Рачевке, и в центре города, близ церкви и острога.

Когда с книжками возвращался на квартиру, я постепенно постигал и то, что “не задавали”… Рославль стал для меня настоящим университетом»[45].

В гимназический период, несмотря на предельную загруженность учебой, не ослабевал интерес Сергея Конёнкова к изобразительному искусству. Бывая в гостях у гимназистов, в их домах, он рассматривал картины и гравюры на стенах, радовался, когда была возможность полистать журналы по искусству: «Живописное обозрение», «Пчелка», «Нива».

Здесь же, в Рославле, в период учебы Сергей Конёнков впервые открыл для себя театр, который потряс его, став неотъемлемой частью его внутреннего мира на всю жизнь. Годы спустя сам скульптор так судил об этом:

«Первые мои встречи с музыкальным театром, с оперой произошли в Рославле, где я учился в прогимназии. Во время масленичных гуляний 1890 года в Рославле выступала украинская труппа. Мы, гимназисты старших классов, не пропускали ни одного представления»[46].