Конёнков. Негасимые образы духа

О своих родственниках, которых помнил всю жизнь, скульптор рассказывал так:

«У Артамона было пять сыновей. Четверо из них обзавелись своими дворами. Артамонята выстроились один за другим. На краю оврага стоял двор старшего – Михаила, за ним дворы Александра, Леона, Никиты. В каждом дворе, само собой разумеется, дети, зятья, снохи. Но все же самым многолюдным в деревне был наш двор, Ивановых. Под одной крышей находилось двадцать шесть человек. Четыре сына Терентия Ивановича – моего деда – Устин, Тимофей, Андрей и Захар жили нераздельно. У каждого своя семья, и немалая, а между тем ссор и конфликтов не было. Все двадцать шесть человек – дружная работящая семья. Старшой, хозяин – дядя Андрей; распоряжаться он любил и при этом был справедлив. Немаловажное обстоятельство и то, что у дяди Андрея и жены его Ефросиньи Осиповны, которая прожила недолго, был лишь один сын – Кузьма… В общем, голова дяди Андрея была более свободна от забот о детях. Быть старшим ему сподручнее, чем другим. Распоряжения дяди Андрея исполняли неукоснительно. Но и всякого рода советы принимались им охотно, если они были резонны. Вставали рано, до свету. Летом спозаранку отправлялись на полевые работы. Зимой много сил требует уход за скотом. Семья держала рабочих лошадей, не одну корову, пускали в зимовку много овец. Выращивали двух-трех свиней, которых закалывали к Рождеству и, засолив в кадке, сберегали до лета. Куры, гуси. Скота много, но молока даже мы, дети, почти не видели. Предприимчивый дядя Андрей бо́льшую часть молока отвозил на сыроварню помещика Воронцова. Помещик платил деньгами. По двадцать копеек за ведро.

Сеяли рожь, овес и лен. Рожь – это хлеб. Хлебом кормились. Жена дяди Устина Татьяна Максимовна готовила на всю семью. Через день она пекла пять хлебов, каждый в 15–18 фунтов. Рожь почти никогда не продавали. Овес тоже шел в хозяйство, где были охочие до него лошади, куры и другая живность. Лен – деньги. “Удастся лен, так шелк; не удастся, так щелк”, – гласит пословица. Все покупки в доме за счет льна. Немалую долю убранного с поля льна оставляли себе. Расстилали, мяли, пряли волокнистый ленок, а в долгие зимние вечера женщины на самодельных станках вручную ткали льняное полотно. Хорошо помню, как ткала кросны моя мама. Кроснами у нас на Смоленщине называют крестьянские холсты. Как хороша была мама в тот момент! Ткацкий челнок легкой птицей порхал у нее в руках.

Старшой распоряжался и за обеденным столом. Есть начинали по его команде. В бытность мою какое-то короткое время старшим был первый по возрасту дядя Устин, но само собой решилось, что это не его удел. Устин Терентьевич – богобоязненный, тихого нрава человек. В доме он успешно руководил лишь молитвой, поскольку всю службу знал на память. В церкви вставал на клирос и вел службу за дьячка, который по богословью в сравнении с ним был просто неуч. На меня дядя Устин не мог повлиять, потому что был человек домашнего кругозора. Жена дяди Устина – Татьяна Максимовна – человек большого сердца. Когда умерла моя мать, она к своим пятерым детям взяла нас – четверых детей Тимофея и Анны Конёнковых. Про моего отца соседи говорили: “Хозяин-то у них по-настоящему Тимофей Терентьевич, только он не лезет”. В самом деле, отец больше других понимал, когда сеять, когда убирать, умел сделать и борону, и колесо, и грабли, и что угодно, но командовать не любил, с добродушной усмешкой наблюдая, как это делает Андрей Терентьевич»[17].

Сережа Конёнков рос смышленым, любознательным ребенком. Он рано начал рисовать и лепить, и в этом увлечении также отличался от других детей. Свои изображения делал очень быстро, похоже, а любой комочек глины под его руками моментально превращался в фигурку животного или сказочное существо. Подрастая, Сергей рисовал и лепил все больше. Изображения вырезал ножницами из бумаги и наклеивал на окна дома, чтобы и с улицы были видны, а вылепленные фигурки расставлял на заборе. Родные поощряли его любознательность, увлечение рисованием, и в округе мальчика вскоре стали именовать «художником».

Исключительно важными для Конёнкова в его восприятии родного края всегда оставались просторы Смоленской земли, ее история, предания и сказки, в которых черпал он силы, находил творческие замыслы. Сергей Тимофеевич писал: «Надо всю жизнь читать мудрейшую книгу природы… Без простора, воздуха и света нет искусства. Даже такая простая и много веков тому назад вошедшая в архитектуру форма, как колонна, прообразом своим имела древесный ствол»[18].

Как только Сергей научился читать, он не расставался с книгами, которые порой захватывали его, давали его детскому воображению множество ярких образов. «…Книжка тоже стала раскрывать перед ним новый мир, и опять в новой форме увлекает его все та же сказка. Забравшись куда-нибудь на гумно, с жадностью проглатывает он одну занятную историю за другою: о солдате и чертях, о Марфе-царевне, которая сначала не захотела выйти за солдата замуж, о том, что из этого вышло, и т. д.»[19]. Сергей Глаголь, которому скульптор немало рассказывал о своих детских и отроческих впечатлениях, замечал: «С какою яркостью и силою запечатлевалось все это в душе мальчика, можно судить хотя бы из того, что и посейчас Сергей Тимофеевич слово в слово помнит и повторяет эти сказки»[20].

Становясь старше, будущий скульптор все более интересовался историей своей семьи, начал расспрашивать о ней родных. В крестьянской среде издавна было принято жить большими семьями, включавшими три-четыре поколения, чтить старших, соблюдать нерушимо традиции как в быту, так и в обрядах, в искусстве. Сами крестьяне говорил об этом: «На веках стоим. Делаем, как наши деды и прадеды наставляли». О древних истоках происхождения своего рода, селений Смоленщины спустя годы, возвращаясь в памяти к незабвенным дням своего детства, ваятель рассказывал так:

«Наш прадед Иван Сергеевич Конёнков… был высокий, богатырского сложения мужик с седой, до пояса, бородой. Жил он в деревне Нижние Караковичи. Двор его стоял у истока ключевой воды, на краю оврага, который звался Вихров.

Ключ питал ручей, впадавший в Десну. Нижние Караковичи расположились у самого берега Десны, и жители деревни помимо землепашества занимались тем, что сплавляли лес по Десне и Днепру до самого Херсона. Сплавщикам приходилось проходить днепровские пороги, где когда-то шуму вольной воды вторили громогласные клики казаков с Запорожской Сечи. В дни моего детства по обе стороны реки тянулись вековые леса.

По берегам Десны возвышались насыпные курганы. В древности здесь проходил знаменитый водный путь из “варяг в греки”. В более поздние времена на вершинах насыпных курганов зажигали сторожевые огни, предупреждая об опасности. По Десне издревле жили славяне, кривичи. Жители Караковичей, по видимости, были их прямыми потомками. Рослые, сильные, накрепко привязанные к родной земле, эти люди сквозь века пронесли черты славянского характера, облик и стать славянина.

Дальше по деревне жил отставной солдат Терешка, любивший во всякой сходке показывать приемы фехтования. Парни гонялись за ним с жердями в руках, а он, размахивая палкой над головой, ловко увертывался от тяжелых ударов.

Особняком стоял двор, таинственный и привлекательный. Там жил гончар. Хата гончара просторная, веселая. По полкам у стен расставлена глиняная посуда. Посредине помещения над кружалом сидит горбатый расторопный человек. Он быстро, ловко вертит босыми ногами станок. Под его мускулистыми руками кусок глины на глазах преобразуется. Появляются то кувшин, то горшок, то горлач. Изделие подрезается снизу ниткой и бережно убирается на полку. Там стоят, сбившись в кучу, махотки, двоешки, кринки, матрешки в кичках, платках и повойниках, куры и петушки-свистелки. Радостно смотреть на веселую глиняную рать. Рукава гончара засучены выше локтей, на лбу повязка, чтобы волосы не спадали и не мешали работать…»[21] Закономерно, что эти детские впечатления дали Сергею основу для увлечения в будущем искусством ваяния.

Однако к крестьянским промыслам он проявлял неменьшие способности. Еще до школы начал помогать взрослым в качестве пастуха, любил с ребятами постарше уходить в ночное. Здесь, наблюдая за табуном, Сережа не переставал удивляться красоте родной природы. Сначала с опаской смотрел он в лесные дебри или наблюдал за прихотливыми переплетениями береговых кустов, ветви которых образовывали сложные узоры, темной вязью выделявшиеся на водной глади ручья. В его изгибах или в сумраке чащобы ему начинали порой мерещиться герои сказок, которые часто рассказывали в их семье, представлялись и небывалые существа: домовые, русалки, лешии, поверья о которых сопровождали жизнь крестьян.

Иногда он пытался нарисовать их, поначалу безуспешно, но постепенно из-под его карандаша или кусочка угля, взятого около печки, стали появляться образы Ивана-царевича на сером волке, Бовы-королевича, русалок-берегинь, китоврасов, лесовиков и кикимор. По-прежнему начинающий художник не был равнодушен к настроениям родного пейзажа: просторам полей, луговому разнотравью, таинству леса, за темными силуэтами деревьев которого терялась убегающая вдаль дорога.

Итак, будущий скульптор происходил из весьма обеспеченной крестьянской семьи трудолюбивых, не избалованных жизнью людей, привыкших полагаться во всем только на себя и умевших поддерживать друг друга. Об этимологии их фамилии – Конёнковы – многие годы спустя Сергей Тимофеевич рассказывал:

«В конце деревни при кузнице жил кузнец Алексей. Это был гигант, и сыновья Алексея ему под стать – великаны Левка, Гаврила, Гришка. Кузнец дружил с кожемякой Виктором Ивановичем Зуевым из Верхних Караковичей. Зуев тоже отличался недюжинной силой. Немало страху нагоняли они на прохожих, когда, подвыпивши, мчались в гости друг к другу на лихих лошадях. В Нижних Караковичах в бытность мою Конёнковы не жили, но бывали там часто по разным делам и поводам. Помнили, что отсюда происходит род Конёнковых.

Им отвели в собственность двести десятин земли. По пяти десятин на душу, как надел. Потому и выкуп именовался “дарственной”. Старшие рода – братья прадеда Артамон, Филипп, Тимофей, Егор, Григорий, Осип, Илья – стали строиться. Лес таскали на себе, за что и были прозваны “кони”. “На что им кони, они сами как кони”, – говорили крестьяне соседних деревень. Взрослых так и звали “конями”, а малышей – “конятами”. С годами кличка стала фамилией семьи. Поселение из бревенчатых домов на высоком речном берегу над Десной назвали Верхние Караковичи. Выкуп был большой. Вольная обошлась семье в несколько тысяч ассигнациями. Выплачивали долго. Даже после отмены крепостного права. Помещик, конечно же, не старался разъяснить, что теперь можно и не платить. Это было уже при мне. Но самое драматичное событие, связанное с выкупом из крепостной зависимости, происходило много раньше. А именно, когда Иван Сергеевич договорился с помещиком об условиях выкупа и был сделан первый большой взнос. Лавров долго не выдавал дарственную на выкуп из крепости. Заболел сильно. “Конята” стали беспокоиться, что умрет помещик, так и не выдав вольной. Старшие пошли к попу и попросили его, когда он будет у Лаврова на соборовании, убедить его дать вольную, чтобы снять ему тяжкий грех с души. То ли побоялся помещик греха, то ли еще что, но выдал он вольную Конёнковым. И случилось так, что вскоре Лавров выздоровел. Молва пошла: выздоровел, потому что поступил “по-Божьему”. А если подумать – у помещика расчет был верный: трудолюбивая семья век в должниках ходить не будет – выплатит “долг” сполна. Так и сталось»[22].

Так и стали работящие смоленские крестьяне Конёнковыми, а также называли их в округе по-разному: Кони, а детей именовали – Конята, Конёнки, Конёнковы. Их необычная сила, трудолюбие через поколения в полной мере передались скульптору Сергею Тимофеевичу. Такое происхождение фамилии для традиций Смоленщины того времени достаточно характерно.

Сергей Конёнков вспоминал:

«Деревенскими соседями прадеда были Волковы, Медведевы, Самсоновы. Я помню одного из рода Самсоновых – могучего человека с лохматыми рыжими волосами и большой бородой. Он запечатлелся идущим по деревне босиком, в длинной холщовой рубахе и холщовых портах. Этот человек навсегда остался в моей памяти как образ силы и мудрой простоты. За Самсоновыми жили Егор Дыненков с семьей, Бараненковы, братья Тереховы – Петруха и Александр. Оба высокие, ладные. Семья Тереховых испокон веков поставляла красавцев-гвардейцев на военную службу в придворные полки.

Помню, как отпущенный на побывку Петр Терехов приходил к нам в деревню на посиделки. Красивый, стройный, в серой шинели, с бряцающей саблей на боку, в медной блестящей каске. Все заглядывались на него, а особенно девушки. Каждая мечтала о таком женихе. Гвардеец к тому же отлично играл на двухрядке, и это придавало ему особое обаяние»[23].

Пройдут годы, и Сергей Тимофеевич Конёнков, ставший известным ваятелем, создаст несколько вариантов скульптуры «Самсон», вылепит с натуры и портрет старейшего крестьянина Караковичей по фамилии Зуев. Но пока смышленый мальчик Сергей, чтящий семейные корни и традиции, лишь начинающий художник, он отличается любознательностью, а потому весьма успешно учится в прогимназии и даже сдает экстерном экзамены за курс классической гимназии. Пройдут десятилетия, и, возвращаясь в памяти к ушедшим годам детства, Сергей Тимофеевич напишет о заре своей жизни лаконично и образно:

«Я родился в 1874 году в деревне Караковичи Ельнинского уезда Смоленской губернии.

Хорошо помню курную избу, в которой появился на свет. На дворе мороз, а изба полна дыму. Печь была огромная – хоть на коне въезжай в нее!

Я рано остался без матери. По рассказам знаю о ней только хорошее и помню ее красивое лицо. Остался я на попечение отца и тетки. Чуть подросла старшая сестра – стала меня нянчить…»[24]

При множестве хозяйственных дел, к которым детей Конёнковых начинали привлекать рано, Сергею хватало времени и для рисования, и для участия в народных обычаях, обрядах. По вечерам он любил наблюдать за матерью и отцом, всегда занятых повседневной работой. Отец в округе был известен как мастер на все руки, никому не отказывавший в помощи. Он умел и столярничать, и плотничать, мог хомут сплести, любой инструмент починить. Трудился всю жизнь, любил свое дело. О повседневной жизни семьи Сергей Конёнков писал так: «Бывало, в зимние вечера вся наша изба полна народу. Кто лапти плетет, женщины вяжут, а я по обыкновению с карандашом. Под тусклый свет лучины начинали петь песни. Тут и я карандаш в сторону и без конца слушал то тягучие, то звонкие, крылатые русские песни про горе и радость»[25].

Так детские годы Сергея Конёнкова, подобные ясной и неспешной заре жизни, проходили в сельской патриархальной среде. Традиции деревенского уклада, яркие впечатления от окружающей природы во многом способствовали формированию не только душевного склада впечатлительного, тонко чувствующего красоту отрока, что через многие годы нашло отражение в его творчестве, но и сильного независимого характера, свободолюбивого мышления, что в дальнейшем многократно давало скульптору силы «плыть против течения», создавать произведения, отражающие его бунтарский дух, ломающие каноны ваяния[26].

Всю жизнь он с благодарностью вспоминал свои рассветные годы, вновь и вновь обращался к их образам в памяти, и эти детские впечатления давали ему и силы, и волю, и новые творческие замыслы. Уже на закате жизни, в 95 лет, он изваял композицию «Отец и сын» – автопортрет рядом с отцом Тимофеем Терентьевичем Конёнковым. Эта скульптура, словно подводившая итог, замыкавшая жизненный цикл, стала одной из последних в его столь насыщенной свершениями творческой летописи. Родную деревню и ее жителей будущий ваятель описывал живописно, образно, эмоционально, так же как лепил или вырезал свои скульптурные произведения:

«Деревня Верхние Караковичи… стояла на двух косогорах. (Я не ошибся, сказав “стояла”. Фашистское нашествие оставило на месте крепких, сложенных из вековых деревьев дворов Верхних Караковичей одни головешки. Новое поселение, возникшее в послевоенные годы, и зовется иначе – Конята. Как видно, моим землякам полюбилось это прозванье “Конята”, появившееся на свет полтора столетия назад.) Глубокий овраг разделял Караковичи на две половины. На одном косогоре – семь дворов, на другом – десять. Оба косогора – один, наш, поросший еловым лесом, и другой, Артамоновский, весь в березах – полого спускались к Десне. Наш двор, Ивановых, стоял на правом, если смотреть от реки, косогоре. Ивановыми мы звались по имени прадеда Ивана Сергеевича. Обитатели других дворов тоже именовались от старейшего в роду или в доме. В Верхних Караковичах без этого трудно было бы обойтись. Ведь вся деревня – Конёнковы»[27].

В 1890 году, когда Сергею исполнилось 16 лет, была сделана фотография всей их большой дружной семьи. На ней первым справа узнаем дядю будущего скульптора Андрея Терентьевича Конёнкова, сыгравшего весьма важную роль в выборе профессионального пути племянника, рядом – отец будущего скульптора Тимофей Терентьевич, а между ними, чуть выше, – гимназист Сергей Конёнков, подперев рукой подбородок, остро, серьезно смотрит прямо в объектив. Та же прямота взгляда, отражающая напряжение мысли, характерна почти для всех многочисленных фотографий скульптора.

Впечатления о далеких днях детства Сергея Тимофеевича хранят для нас два его рисунка, один из которых относится к раннему, другой – к завершающему периоду творчества. «Дом Конёнковых в деревне Караковичи» – самое раннее из его ныне известных произведений, датированное 1892 годом, – исполнено начинающим 18-летним художником, и, напротив, уже в 1950-е годы, на закате жизни, он нарисовал цветными карандашами графическую полихромную композицию «Кони… Конята… Конёнковы…»[28], служащую визуальным напоминанием о поколениях его семьи и этимологии их фамилии. Сергей Тимофеевич, будучи уже известным, умудренным жизненным опытом скульптором, не раз возвращался в памяти к корням своего рода:

«Помню я своего деда, рослого, крупного человека, который прожил более ста лет. В пору моего детства дед уже потерял счет дням… Со слов деда у нас в семье хранилось много рассказов о том, как в 1812 году на нашу древнюю смоленскую землю пришли французы и у нас со двора увели корову.

Помню, как в субботний день зажигали лампады, и старший брат отца, дядя Устин, начинал читать акафист. Лампадки теплятся, а мы молитвы поем»[29]. К детским и отроческим воспоминаниям, к милому его сердцу облику близких людей он обращался и будучи студентом Московского училища живописи, ваяния и зодчества: в 1895 году исполнил графические портреты «Дядя Захар Терентьевич» и «Татьяна Максимовна».

Всегда для него важны были и образы родной реки, о чем скульптор говорил как-то по-особенному, словно рассказывал стародавнее предание:

«Я вырос на Десне и хорошо знаю родную реку, ее заводи, перекаты, прибрежные насыпные курганы, сохранившиеся еще с тех времен, когда здесь проходила водная дорога “из варяг в греки”.

Караковичи раскинулись на высоком берегу реки. Такие же кручи, как в Киеве над Днепром. С высоты виднеется необозримый простор. А в дни половодья это раздолье как океан.

В дни моего детства по обе стороны реки тянулись богатырские, вековые леса. В них водились лисы и медведи.

Я любил смотреть, как из-за Десны над верхушками громадных елей восходит солнце. В прибрежных камнях и зарослях ловил раков. Увязывался со старшими мальчишками в ночное, а днем пас телят»[30].

Впечатления детства, соединенные с фантазиями и вымыслами, с народными сказами и поверьями, спустя десятилетия будто получили новую жизнь, найдя отражение в широко известной и ныне «Лесной серии» Сергея Конёнкова. Первым по хронологии в ней стала скульптура «Лесовик» 1908 года. Создавая образы полуреальных-полусказочных лесных жителей, он работал преимущественно в дереве, возрождая значение этого материала в профессиональной скульптуре. При этом под его рукой сохранялась и фактура дерева, и сам древесный ствол, ибо фигуры только отчасти высвобождались из него. Руки и ноги персонажей часто были едва намечены, часто сжаты вместе, скованны, еще находясь во власти дерева. Так в эпоху Ренессанса могучие образы Микеланджело, столь чтимого Конёнковым скульптора, порой не покидали полностью глыбы мрамора, из которых были изваяны.

Сергей Тимофеевич, несомненно, воспринял уроки великого мастера, но со свойственным именно ему художественным почерком, талантом именно русского скульптора претворил в другом материале, обращаясь к древним духовным и историческим корням национального искусства. На языке скульптуры он напоминал в «Лесной серии» о славянских мифах, древнерусских былинах и легендах, исконных сказах нашего народа, отраженных в фольклоре, как песенном и литературном, так и в изобразительном искусстве.

Вспомним по сей день остающиеся недостаточно изученными образцы русской народной деревянной скульптуры, получившей распространение во времена Древней Руси, а особенно в XVIII–XIX столетиях, прежде всего на Русском Севере и в Пермском крае, известной по всей России. Помимо скульптурных коньков крыш, резьбы охлупней, ставен, балясин, голбецов, были распространены иконографические типы круглой скульптуры – «Спас в тернии» или «Спас Полунощный», «Благовещение», «Святой Николай», реже изображались Параскева Пятница, Иоанн Предтеча, Георгий Победоносец, евангелисты, сюжет «Не рыдай Мене, Мати». Привнесенные характеристики персонажей перерабатывались в народной среде в самобытные по художественному видению образы, как, например, в скульптурах иконографии «Спас в тернии».

Русские крестьяне избирательно воспринимали внешние влияния, дополняли их самобытными чертами. Лики полихромных скульптурных фигур нередко приобретали ярко выраженный национальный, часто крестьянский характер. При письме лично́го[31] и одеяний святых отдельные приемы вторили иконописной манере крестьянской росписи, использовались сходные технико-технологические особенности. В несколько грубоватой скованной трактовке фигур также сказывалось воздействие фольклора.

Сергей с детства знал, как чтили такие образы, считали их намоленными, едва ли не чудотворными. Нередко крестьяне проходили десятки верст, чтобы только поклониться такой скульптуре, стоящей в далекой лесной часовне. В дар приносили вышитые полотенца, зерно и хлеб, кринки с молоком или сметаной и говорили об этом: «Чтоб молитва была услышана». Так соединялись народные верования с православной верой, древние обычаи – с храмовым богослужением.

Под резцом Конёнкова, так же как у народных мастеров, из коряг и пней рождались овеянные его памятью, жизнью леса и древних преданий народной мудрости то ли люди, то ли причудливые существа, небывалые звери и птицы, даже языческие божества, как Стрибог. Множество вариаций они приобрели в творчестве скульптора: «Старичок-полевичок», «Лесовик», «Старенький старичок», «Старичок-кленовичок», «Красавица в кокошнике», «Старик-пасечник», «Лебедь с вытянутой шеей», «Журавль», «Сова-ведьма», «Сирин», «Мы – ельнинские», «Пан, играющий на свирели», «Женская голова» – этюд к «Жар-птице», «Святогор», «Царевна».

Первый биограф скульптора Глаголь писал, как в 1900–1910-е годы Конёнков «увлекается своею давнею мыслею воссоздать наивную мифологию древней Руси и режет из дерева своего “Лесовика”, “Старенького старичка” и, наконец, “Старичка-полевичка”. Если народ при виде того, как дружинники Владимира топили в Днепре древнего Перуна и кричали: “выдыбай Боже”, то пусть же он снова выплывает на Москве-реке у старого Кремля. Вот мысль, которая давно зрела в душе художника, давно была его заветною мечтою и к осуществлению которой он наконец приступил. Само собою разумеется, что материалом для этого нового мира возвращающихся представителей древней славянской мифологии, для этих вековечных обитателей лесных дебрей, не мог служить ни мрамор, ни даже вообще камень. Для Микеланджело в мраморе дремали боги, которых ваятель вызывал к жизни из недр каменной глыбы. Для Конёнкова в стволе каждого векового дерева даже не дремали, а таинственно жили ушедшие туда много веков назад лесные духи: кленовичок, старичок-полевичок или просто старенький старичок, русалочка, страшный до смешного черт Астрахан или сама бабушка ведьма-костяная нога.

С детских лет эта таинственная жизнь леса была для художника еще большей реальностью, чем вся остальная окружавшая его сутолока. Порою базар житейской суеты вытеснял эту жизнь природы из сферы сознательных переживаний художника, целый ряд лет он даже в сфере своего художественного творчества был от нее далек и стремился к воспроизведению окружавшей его житейской прозы, но в глубине своей души и в тайниках своей подсознательной жизни Конёнков всегда оставался преданным этой сказке леса, впитанной им еще с детских лет, и как только с годами стряхнулось все, навеянное школою, как только художник почувствовал свою силу и сознал свое право быть самим собою, так эта дремавшая в душе его сказка вырвалась наружу»[32].

Так память детских лет Конёнков пронес через всю жизнь. А пока, в 1880-е годы, на заре своего пути, он любовался красотой родной земли, впитывал обычаи столь любимой им семьи, узнавал традиции своего народа, что врезалось в его память, обогащало душу, давало силы во всех перипетиях жизненного пути. Позднее скульптор писал об этом: