Игрушка для интригана

— Не отдам, — согласился Бранн без запинки, но и без нежности, будто не обо мне шёл разговор, а о лошади в стойле.

— Это верно, — пробормотала я задумчиво.

И правда, своё чужим не отдают, значит, я его и он будет за меня держаться. В таком случае мне можно на этом сыграть. Но не сейчас.

У стены стоял таз с водой, а рядом лежала серая ткань. Бранн принёс и это, как заботливый хозяин, обхаживающий скотину перед дорогой.

— Выйди, — кивнула я на дверь, — я обмоюсь.

Он даже и не подумал это сделать. Устроился в кресле поудобнее и, вытянув ноги, скрестил их у щиколоток. Руки сложил на животе, делая вид, что спешить ему некуда, а уходить не собирается.

— Мойся, — приказал Бранн.

— При тебе не стану.

— Станешь. — Он усмехнулся уголком рта. — Что я там не видел, тёмная? Ночью ты меня не стеснялась. Твоё тело бесстыдно раскрывалось мне, его-то я и спрашиваю. — Взгляд изумрудных глаз прошёлся медленно сверху вниз с хозяйской наглостью. — Стесняешься? Что ж. Так и быть, помогу забыть про стыд. Возьму сейчас у таза, да так, что вниз ты уже не спустишься и думать про чужие глаза забудешь. Выбирай.

Угрозы здесь не было, потому что он так и сделает.

И тело предательски откликнулось на его обещание: между ног вспыхнул тянущий жар, и та я, что смотрела на себя со стороны, зашипела от отвращения.

Дрянь под кожей тянулась на его голос.

Встав, я наконец отпустила простыню и стащила остатки рваного платья. Затем дошла до таза и не оборачивалась.

Вода была едва тёплой. Намочив полотно, я провела им по шее, плечам и по груди. Телу нравилась эта прохлада, усмиряющая пылающие угли.

Спиной я чувствовала его плотоядный взгляд, что полз по мне, как ладонь. В нём был жар, и я ощущала его затылком.

Бранн остался сидеть в кресле. Слово он своё держал. Но усилий явно много прилагал для этого, потому что я слышала, как скрипит кожаная обивка кресла, оттого что рука сжимала подлокотник.

А дальше нужно было сделать самое сложное: промыть между ног при нём. Пришлось развести бёдра и провести полотном. Оно скользнуло по саднящему, вымывая ночь. Внутри разрастался стыд от того, что он смотрит, как я это делаю. Словно так и надо.

— Помочь? — раздалось за спиной.

— Сама справлюсь, — огрызнулась я.

Он лишь тихо хмыкнул и больше ничего не предлагал.

Отжимая полотно, я задержала взгляд на внутренней стороне запястья. Там темнел знак в виде малого узла без единой точки. Его метка, поставленная на сене той ночью, когда он ещё звался ложным именем Юстейн. Всякий, кто глянет, поймёт, что я уже его собственность.

Обмывшись, я потянулась за платьем и заговорила, не оборачиваясь. В лицо такое спрашивать нельзя, а очень хотелось услышать, что скажет.

— Те люди, что меня приволокли… Ты с ними о чём-то долго торговался. Я не слышала, потому что меня увели в самом начале.

— И разумно сделали, — произнёс он.

— Что ты им дал за меня?

— А тебе зачем?

Продев руки в рукава, я зашнуровала бок, оттягивая ответ.

— Я теперь хочу знать, чья я. Их или твоя? От этого зависит, чего мне ждать.

— Моя, — лениво отрезал Бранн. — Пока моя.

— Пока? — развернулась я к нему, зашнуровав второй бок.

— Пока не решу иначе. — Он наконец поднялся с кресла и потянулся, хрустнув суставами. — Много вопросов для утра.

Его взгляд скользнул к вырезу на моей груди, что разошёлся, как и положено, открыв её до половины. Спускаться в таком к волкам, что и без того чуют бабу, было всё равно, что идти по двору голой.

Повернув руку, я подставила запястье свету и тронула метку пальцем.

— А это с меня снять можно?

В комнате сгустилась вяжущая тишина на короткий миг.

— Нет, — качнул он головой.

— Совсем? Или ты не умеешь?

— Рано тебе о таком думать, девочка, — произнёс он чуть севшим голосом, потерявшим ленцу. — Оделась? Пошли.

Стало быть, снимается. Только он говорить не хочет. Ладно, оставим на потом.

Бранн приблизился так, что мне в нос ударил запах кожи и травы, идущих от него. Он поймал двумя пальцами мой подбородок и запрокинул лицо. Его губы замерли в миллиметре от моих. Я чувствовала тепло его рта, томительное ожидание касания. И безмозглое тело подалось вперёд, чтобы получить заветный поцелуй.

Но Бранн не дал. Держал меня на этом мизерном расстоянии и глядел, как я тянусь. В его зелёных глазах струился один холодный расчёт. Никакого желания. Он просто убедился, что марионетка дёрнула руками.

— Не время, — шепнул мне в губы Бранн и отпустил.

А после отвернулся и направился к двери, бросив через плечо, чтобы я не отставала.

Я же стояла посреди комнаты и до сих пор ощущала, как тело горело от несостоявшегося поцелуя. Правда, голова у меня была холодной и трезвой.

Играй, Сиве! Он думает, что доит тебя и хорошо. А ты в это время по капле берёшь всё от него. Кто первый всё сольёт, тот и проиграл.

С этими мыслями я двинулась за ним.

Глава 4

Бранн

Спустившись по кручёной лестнице, я пропустил Сиве вперёд, придержав её за локоть, чтобы всякий в зале сразу увидел, чья девушка.

Внутри уже все мои собрались. Хозяин с сыном жались к бочкам в дальнем углу, стараясь не смотреть на нас. И это правильный выбор. Волки в зале либо к золоту, либо к горю. А к чему конкретно, здесь решал я.

Рухнув на лавку, я притянул Сиве и усадил на колено.

Стоило ей опуститься, как за столом у всех дёрнулись ноздри. Удовольствие от этого зрелища лениво поползло по телу. Баба на коленях у вожака пахла не страхом. А кабацкое платье с вырезом до половины груди сразу же приклеило взгляды. Стая чуяла всё.

— Течёт от тебя за версту, вожак. — Рекк не поднял головы от миски и поддел мясо ножом. — Весь зал стоймя стоит.

— Завидно? Выйди проветрись. — Я подтянул к себе краюху хлеба, отломил и поднёс, не глядя, ко рту Сиве. — Ешь.

Она откусила с напускным безразличием, словно делала одолжение. А бедро всё же окаменело под моей ладонью, что я положил ей на ногу.

Повернув к свету её запястье, я осмотрел. Метка медленно наливалась. Со вчерашней ночи знак стал ярче, и это было хорошо. Сосуд постепенно наполнялся. А я всё в голове прокручивал: сколько взято и сколько осталось. Пульс у Сиве частил. Тоже неплохо.

Напротив тяжело опустился на скамейку Торд и положил обе руки на стол. Это его привычка. Когда вожак занят иным, второй держит стаю в узде. Он меня не осуждал. Если его что-то не устраивало, он всегда говорил это вслух. Волк был проще меня.

— Дорога дальняя, — начал он. — Люди спрашивают, куда мы направляемся?

— На восток, — отставил я кружку.

Никто есть не перестал, но напряжение в зале заметно выросло. Рекк фыркнул в миску:

— На восток мы уже ходили. Тебя оттуда вышвырнули, вожак, коли запамятовал. — Он ткнул ножом в сторону окна, за которым во дворе виднелась телега. — А теперь ещё и короб за собой волочём. Писульки покойника. Полвоза бумаги, которую никто из нас прочесть не может.

— Ты не можешь, — согласился я, отпив глоток.

— И ты не можешь, — оскалился Рекк. — Тьмой клянусь, я видел, как ты горбился ночами над немыми страницами. Лодин сдох и утащил половину в могилу, а нам оставил короб мёртвых знаний да бабу с меткой.

Брось я ему сейчас правду, что веду их на восток как раз за ключом к этой самой бумаге и что орден отдал мне половину, а вторую на крючке держит, — Рекк бы не понял.

— Мёртвая бумага, — протянул я, — это обряд, которым погасили непобедимого Грима.

Всё погрузилось в хорошую и вязкую тишину.

— Грима, — произнёс я, чуть касаясь губами кожи на затылке Сиве, — которого ни один из вас не свалил бы и вдесятером. Волчьи земли звали его великим, покуда он не лёг под королеву и не выменял стаю на перину да корону сына. А восток это помнит. Серые грызутся за пустое место. Но там просто нет вожака. И тот, кто знает, как валят непобедимых, тот и будет на коне.

Вслух я держал знамя, но ловко увернулся от скользких моментов. Я не сказал, что сам причастен к тому, что Грима взяли и в цепях Велаэне утащили. Пусть думают, что это дело рук Лодина.

— Говорят, там уже сел кто-то, — посмотрел на меня Торд. — Молодой, с низовых стай. Хравном вроде кличут. Он собирает народ под себя, но пока пусто.

— Я слышал, что сел пока временно. Ждут признания других стай. Что ещё говорят?

— Зубастый он. Это не бумага, вожак, а волк.

— Вот как. — Я двинул ладонью под столом по бедру Сиве. — Такого волка можно свалить тем, чего у него нет.

Она вцепилась в предплечье ногтями, глядя в стол. В мои тёмные отметины от ремесла, что въелись в кожу от работы с тьмой. Волчья кровь любит, когда добыча ещё огрызается, поэтому я усмехнулся в макушку девушки, но руки не убрал.

А она, потёкшая, сидела с каменным лицом и делала вид, что ничего не происходит. Только щёки покраснели.

Но ещё Сиве слушала Рекка и Торда, смотрела на молодого парня у двери. Придворная выучка и тут с ней была. Она изучала мою стаю, как когда-то пыталась понять советников за спиной своей белой госпожи. Прикидывала, кто чего стоит, кто с кем и как общается и где у кого раскол. Это полезный, но очень тревожный навык, потому что и меня она раскладывала по частям. А я этого не любил.

Я чувствовал ладонью, как дрожит её нога. Снова тронул запястье, чтобы посмотреть на метку. Рисунок полился навстречу, будто узнал хозяина. Вот это в ней было ново. Знак тянулся ко мне сам жаднее, чем положено мёртвой руне на живой бабе. Я вроде бы и радовался тому, что всё наполняется как надо, но это же и цепляло меня где-то внутри тупой и незваной занозой. Аномалия какая-то. Просто холод в зале и недосып.

Мотнув головой, я вернул ей руку на живот.

— И всё же, — отодвинул миску Рекк и вытер нож о штанину. — Орден придёт за бабой, сам говорил. На кой нам нужен под боком лишний рот? Снять с неё эту дрянь, и дело с концом. Пусть катится на все стороны.

Я почувствовал, как Сиве замерла. Даже нога перестала дрожать.

— Нельзя, — бросил я скучающе. — Тёмное так просто с живого не сходит, псам под хвост. А эта останется как есть, покуда я не решу иначе. Это азбука. Забудь.

— Дорого за то, чтоб сбыть обузу, — хмыкнул Рекк.

— Оттого и носим. — Я отпил глоток. — Дешевле таскать.

Девушка не шелохнулась, но я чувствовал, как у неё в голове всё услышанное укладывается в свои ящички. Ну и пусть. Половину правды я ей швырнул, что там ещё, знал покамест только я да немые страницы в телеге.

Разговор пошёл по кругу про маршрут, коней и где встанем на ночь. Я слушал вполуха и иногда отвечал, а рука под столом делала своё дело.

Я развёл Сиве колени чуть шире и провёл пальцами по внутренней стороне бедра, туда, где под платьем уже насквозь всё намокло.

Она бездумно подалась вперёд, ловя мою ладонь. Вот здесь я руку и убрал, положив её обратно ей на живот. Договорил Торду про смену коней у брода, и даже дыхание у меня не сбилось.

В меня снова вонзились её ногти. На сей раз до крови. Когда я всё же скосил на Сиве взгляд, то увидел в её глазах чистую ненависть. И едва не рассмеялся.

Хорошо, что она злилась, потому что будет жарче гореть, а это мне и нужно.

Хотели уехать с утра, но время уже подбиралось к полудню. Стая вывела коней и разобрала поклажу. Сундук Лодина взвалили на телегу в середину обоза, и двое поехали на нём, чтобы стеречь. Никто чужой не должен сунуться к этой бумаге, потому что она дороже золота.

Сиве в кабацком платье я посадил в седло перед собой. Девушка молчала, и я тронул повод.

Мы долго ехали шагом. Одной рукой я держал тонкое запястье, проверяя, что наполняется всё исправно, как и положено.

Оставалось найти, что ещё можно бросить в эту топку тьмы.

Глава 5

Сиве

Дорожная пыль забивалась повсюду. Я ехала вместе с Бранном и перебирала в голове составы мазей, чтобы хоть чем-то заняться. Руки чесались собрать травы. Вот там тысячелистник, а вон мокрица. Её бы тоже набрать. Кровохлёбка изредка попадалась на глаза. Хотелось уже намешать каких-то отваров, чтобы не задумываться обо всём, что происходило.

Я чувствовала спиной грудь Бранна. Он вёл лошадь небрежно и постоянно смотрел, как на моём запястье тлел знак. Чем ближе держался мужчина, тем сильнее наливалась метка. Я уже замечала за собой: когда мы останавливались и спешивались, расходясь друг от друга, на запястье лишь тлело, но стоило быть ближе — всё разгоралось. И это злило до зубного скрежета, потому что я не могла раскусить, а понять хотелось до одури. Ведь тогда можно и обыграть. Однако сейчас обыгрывали меня.

— Далеко ещё? — спросила я впереди идущего.

Молодой рыжеватый волк покосился через плечо и осклабился. Не ответил, гад. И я поняла, что вопрос мой для всех прозвучал, как будто не про дорогу, а про то, что у меня жарилось под кожей. Он это чувствовал.

К щекам бросилась кровь. Хотела бы я отвернуть, да некуда.

Бранн придержал коня у ручья, чтобы напоить. Спешились не все. Только он и ещё двое. Я сползла с седла и оказалась с ним бок о бок, будто невзначай. Но я ничего просто так не делаю. Правила при дворе жёсткие, я росла у ног принцессы и её советника и умела появляться там, где надо, делая вид, что меня туда просто занесло.

— Руну эту, — начала я, глядя на водную гладь, — снять можно? Или так и сдохну с клеймом?

Присев на корточки у ручья, Бранн зачерпнул ладонью воду и плеснул в лицо. На густых светлых ресницах повисли капли.

— Можно, — обронил он, вытираясь тыльной стороной запястья, и я увидела, как блеснул чернильный въевшийся узор на коже. — Всё можно, тёмная. Вопрос, чем платить.

— И чем?

— А тебе зачем? — Бранн поднялся, отряхивая ладони о бёдра, и посмотрел на меня с присущей ему ленцой. — Собралась платить?

— Собралась знать, — огрызнулась я, стараясь не ощущать тепло знака, что наливался, потому что мужчина стоял близко. Как же я ненавидела то, что чувствовала. — Знать — это дёшево и платить не нужно.

— О нет. За это платят дороже всего, — усмехнулся он уголком рта и повернулся к коню.

Разговор был закончен.

Я осталась стоять у воды, кипя в злости. Вот и вся разведка. Бранн ничего не дал, но и не оттолкнул. Лишь маленькую щёлочку оставил про цену. Значит, она есть и можно копать в ту сторону.

Подобрав подол, я зашла в мелкую воду ополоснуть руки от дорожной грязи. На мгновение закрыла глаза, наслаждаясь приятным холодом, от которого ломило кости. Это было хорошо, поскольку прохлада разгоняла туман, что наводил на голову проклятый знак.

Совсем скоро мы поехали дальше. Стая переговаривалась вполголоса, я же научилась слушать, не подавая виду. Ведь служанка — это мебель с ушами.

Говорили они про восток и про какого-то Хравна, что уже сел, сомневались, что дикие его признают. И между делом рыжий гордо бросил другому, хваля вожака:

— …да наш-то знает, чем непобедимого Грима свалили.

— Ну, знает он и… — хмыкнул второй и осёкся, глянув на меня.

Язык прикусил, но я уже всё услышала, что надо.

Знамя, которым Бранн собрался брать восток, оказалось делом его рук. А я-то всё время думала, как Грим попался так лихо в ловушку? Его же чуть было не казнили тогда. Если бы не Велаэна…

Но додумывать не стала. Не понимала пока ни обряда, ни того, с чего именно у них там всё завертелось. Но одно понятно точно: всё, что случилось со мной и Лаэной, началось с этого человека, что сейчас сидел сзади.

Вечером мы добрались до постоя. Им оказался хутор на отшибе. В таких местах с приезжих кормятся и не задают вопросов. Я спешилась и осмотрелась. На большом дворе стоял длинный дом, а в углу, у самого плетня, находилась приземистая банька. И калитка низенькая и кривая, за которую и зацепился взгляд.

Разминая спину, я вдруг вспомнила другую калитку, окутанную серыми сумерками. Мягкий голос за плечом обещал мне свободу, а тёплая рука к ней и подвела. Я поверила этому мужчине и…

Моргнув, я прогнала непрошенные картинки, оставив только то, что видела. К чему бередить прошлое?

Баньку хорошо натопили. Хозяйка расстаралась за серебро. Волки помылись всем скопом первыми. Быстро и грубо, как псы. Я слышала гогот и плеск даже через двор, пока разбирала сумку и варила масло. Потом они вывалились все распаренные и полуголые наружу, дымящиеся в вечерней прохладе, и расселись у костра остужаться.

Баня была пустая.

Взяв чистую рубаху, гребень и мешочек, куда я запихнула сваренное масло, я пошла мыться. Заслужила, ведь тело после трёх дней в седле ломило, да ещё и хотелось смыть с себя всё, что накопилось.

Внутри было темно. На приступке стояла одна лампа-коптилка. Потолок в два яруса, лавка. Камни ещё дышали жаром, а пар окутывал всё вокруг и оседал на брёвнах.

Раздевшись, я распустила тяжёлые волосы, и они тут же прилипли к шее. Села на нижнюю лавку и, зачерпнув горячей воды, плеснула на себя. Чуть не застонала от удовольствия. И только я потянулась за ковшиком, как скрипнула дверь.

Пар потёк ко входу и впустил вечерний воздух. Но тут же дверь затворилась.

Я не обернулась. По полыхнувшему знаку на запястье и так знала, кто зашёл.

— Занято, — бросила я спокойно.

— Знаю. — Бранн прошёл внутрь, наклонив голову под низким потолком, и сел на лавку напротив, как хозяин. Он был в одних штанах, влажные волосы после первой помывки чуть липли ко лбу. По предплечьям бежали тёмные знаки и терялись в пару. — Мойся. Я посмотрю.

— На улице любуйся. — Я плеснула на себя воды и растёрла мыло. Голова была забита тем, что запястье горело и внутри текло пламя. — Тут занято, я сказала.

Он вытянул ноги и скрестил их.

— Мужики уже помылись, — не обращал внимания Бранн на мою просьбу. — Снаружи целая стая ждёт, пока я тут… погляжу. — Он лениво провёл рукой по пару. — Слышат, поди, каждый плеск.

Вот тут меня обдало стыдом. За дощатой стенкой двор, а у костра мужики. И все знают, зачем он баню под себя очистил. Каждый скрип лавки уловят.

— Тогда я буду тихо, — процедила я сквозь зубы.

Только после этого поняла, какую ошибку допустила. Такое хищнику не бросают в лицо. Для него это задача.

Бранн медленно улыбнулся своей приятной улыбкой, за которую хотелось дать ему по лицу.

— Будешь, — согласился он и поднялся.

Я лишь по-детски успела плеснуть в него водой из ковша. Бесполезный жест.

Он поймал моё запястье, и метка вспыхнула так, что у меня сбилось дыхание. По глазам я поняла, что Бранн это почувствовал, и его собственные метки почернели.

— Тише, — со смехом сказал он. — Стенка тонкая.

— Пусти!

Голова моя ещё была холодная. Я понимала, что он ведёт. Надо огрызаться, не поддаваться. А кожа под его пальцами уже подалась.

Я смотрела на себя со стороны и осознавала, что поплыла.

Бранн не пустил. Потянул меня за запястье с лавки, и я упала на колени, на дощатый мокрый пол между его ног. И упёрлась ладонью ему в бедро. Злость искрила во всём теле, и я уже готова была огрызнуться, но он нашарил в моём же брошенном мешочке склянку из тёмного стекла. Масло для рук и растирок. Только Бранн открыл, понюхал, и по тому, как дрогнули его ноздри, я поняла: он знает, что это не простое масло.

— Сама варила? — Выдернув пробку зубами, он сплюнул её в сторону, и по бане потёк тёплый смолянистый запах. — Умница.

— Это для рук, — произнесла я севшим голосом, потому что знала состав и что туда идёт. И теперь с холодком осознавала, почему оно так тянет метку, едва попадёт на кожу. Я варила себе проводник тьмы своими руками, думая, что делаю растирку от дорожной ломоты.

— Теперь не для рук, — усмехнулся Бранн и вылил тёплое масло в ладонь, размазывая его. — Ляг.

— Сам ляг!

Он спорить не стал, просто положил руку мне на грудь, обвёл её и сжал. Распаренная кожа мгновенно отозвалась. Масло скользило, разнося тепло, и когда оно касалось, знак наливался. Полз узором по руке, как живой.

Я закусила губу и прерывисто дышала.

Ты же обещала быть тихой, вот и будь!

— Соски твёрдые, — заметил Бранн, перекатывая один в пальцах и оттягивая, заставляя меня шипеть. — А говоришь, занято.

— Пошёл ты, — выдохнула я зло.

Он усмехнулся, а потом наклонился и лизнул там, где бился пульс. Вторую руку, всю измазанную в масле, повёл вниз по животу, по бедру, между ног. Кожа там была горячая, и его пальцы легко вошли, да ещё и безжалостно точно, будто он знал моё тело лучше меня.

Первый экстаз нахлынул стыдно быстро. Я вцепилась зубами в костяшки, чтобы не заорать в голос. А Бранн рывком подхватил меня, и вот я уже сидела на нём, спиной к груди. Он развёл мои ноги и не давал свести. Снова скользнул пальцами внутрь, заставляя меня своими размеренными и ленивыми движениями сходить с ума.

Масло делало своё дело: разогревало и напитывало метку, даря ещё больше желания.

Его губы скользили по моей шее, а свободная рука гладила соски.

Я кончила, зажимая ладонью рот. Всё тело выгнуло дугой.

Та, что смотрела на меня со стороны, сказала холодно, что будет не одна волна. Много.

Бранн и правда не остановился, не дал перевести дух и остыть. Его пальцы всё двигались, и третья нагнала вторую, пока та не схлынула. Ударила внахлёст.

Задохнувшись, я дёрнулась от него, но он меня тут же поймал за талию и рывком вернул к себе, доводя снова до края. Развернув мою голову, ловил стоны губами, жадно их пожирая.

— Тише, — напомнил Бранн ядовито-довольным голосом, когда чуть отстранился. — Услышат.

— Заткнись, — выдавила я хрипло и сама от себя вздрогнула. Это не я сказала. Я так не говорю. — Заткнись, слышишь…

— Слышу. — Он двинул пальцами глубже. Повернул и нашёл то, от чего у меня свело живот. Гладил ту точку, вытягивая безжалостную и длинную волну. — И они слышат.

Я кончала снова и снова, потеряв счёт этому и забыв про стыд.

Только голос в голове оставался холодным. Он говорил про масло, про то, что наливается тьма, напоминал, что я сама это сварила и теку по Бранну в голос при всей стае. Но что самое ужасное, хотела ещё. Сквозь всё это тело просило продолжения, тянулось за его рукой, и я не знала, где кончаюсь я, а где начинается эта дрянь, что струилась под кожей.