Игрушка для интригана

Таня Кель, Мора Скарр

Игрушка для интригана

Глава 1

Сиве

Меня тянуло к нему через всю комнату. Ноги сами переступали по холодному полу. Под кожей всё горело и вело меня к мужской спине, как мотылька на свет. Я шла и ненавидела каждый вершок этой дороги.

Он был в тёмной коже. Светлые волосы собрал в хвост. Даже не обернулся на нас.

Вокруг царил полумрак. Дощатые стены давили, а от запаха мокрой шерсти и дыма кружилась голова. Это была какая-то таверна на отшибе, куда таких, как я, привозят под покровом ночи, чтобы никто больше не видел и вопросов не задавал.

Мне стянули запястья верёвкой, и она больно натирала кожу.

— Вот она, — обронил сбоку Аслак и подтолкнул меня вперёд, в круг тусклого света.

Я знала эту участливую руку, ведь однажды она уже лежала на моём плече у северной калитки, и Аслак таким же ласковым голосом обещал мне свободу. Он не давил. В его характере подводить и укладывать товар в нужное место. Главное — делать всё мягко, чтобы скотина не билась и спокойно зашла в стойло.

Я не поднимала на него глаз, потому что не могла смотреть на того, кто продал меня дважды. Мне только казалось, что ему не всё равно. Как же я ошибалась.

Меня подвели к очагу и развернули лицом к сидящим. Их было четверо. Под ключицей налился жаром узел и разошёлся тёплой волной к животу, а после ниже. Кожа на груди и шее вспыхнула, будто с меня сняли платье. А между бёдер стало мокро от близости к этому мужчине, к которому меня даже толком не повернули.

Вот же ты тварь. Стоишь и течёшь, как сучка по весне. И волки это учуют. Хотя сомнений не было. Уже учуяли.

У оборотней прекрасный нюх. И сколько бы я ни поднимала подбородок, их этим не обмануть. Один из сидящих повёл головой, а его ноздри дрогнули, и по губам расползлась ленивая улыбка. Второй хмыкнул. И тогда мне в щёки бросилась кровь. От этого стало только горячее внизу. Стыд прокатился по жилам, переплетаясь с жаром. Я стояла посреди стаи мокрая и красная, со стянутыми запястьями и наблюдала за собой из своего угла.

Смотри, до чего тебя довели. Смотри и запоминай!

— Меченая тёмной руной, — кивнул на меня один, что был с Аслаком. — Сам видишь. Живая и целая. Как уговорено.

Мужчина у очага наконец шевельнулся и лениво повернулся вполоборота, словно его отвлекли от чего-то интересного. Оглядел меня снизу-вверх без спешки. Свет упал ему на лицо, и земля ушла из-под ног.

Юстейн! Точнее… Бранн! Я до последнего не верила, что это он.

Тот, кто в северной роще поил меня отваром из своих рук. Тот, кто уложил на сено во вторую ночь и лишил невинности. Тот, из-за которого всё началось: и Лаэна, и башня, и проклятый Аслак. А теперь ещё и этот зал.

Юстейна больше не было. Вместо него на меня смотрело гладкое и до отвращения приятное лицо с зелёными глазами. И в них играли хитрые смешинки. Он смотрел на меня так, словно впервые увидел кобылу, которую даром привели во двор.

— Знакомая мордашка, — уронил он и потянулся, разминая плечо. — А я думал, ты в башне сгниёшь.

Я качнулась, но меня заботливо придержал за локоть Аслак. Мои челюсти сжались так, что их почти свело, но я не выдавила ни слова. Всё, что я хотела сказать, застряло бесполезным и злым комом в груди.

Бранн поднял два пальца, и меня подтолкнули к самым его коленям.

— Садись, — приказал он.

Но я даже и не думала подчиняться. Тем не менее меня усадили чьи-то руки. Нажали на плечи, и я опустилась к нему, как вещь. И от того, что я оказалась вплотную к нему, узел в животе вспыхнул до боли, и по внутренней стороне бедра неостановимо потекло. Стало совсем стыдно и горячо, а я закрыла глаза. Но так было только хуже, потому что я остро ощущала собственное тело. Сейчас оно раскрывалось ему навстречу, не спросив меня.

Предатель! Тряпка! Течка на цепи!

— Смотри-ка, — бросил он тихо, притянув меня за талию. — Восемь месяцев, а всё как с той рощи. Что ж ты у нас такая ненадёжная-то?

Дальше пошёл торг. Я слышала обрывками, как меня продавали, сквозь звон в ушах и стук собственной крови в висках. Кто-то что-то говорил про сроки и про то, что должно дозреть. Меня обсуждали, как бочку с вином, которой нужно дойти до своего часа. Молодое ли? Доспеет ли? Кто заберёт урожай и когда.

А я тем временем сидела на колене у волка насквозь мокрая, и думала, что товар снова переходит из рук в руки. Сперва к Аслаку, а от него к Бранну. Скоро уж и клеймо сотрётся, а меня всё перепродают.

На самом интересном месте меня увели.

— Хватит ей тут сидеть, — бросил Бранн, не глядя в мою сторону и махнув куда-то вбок. — Это разговор не для служанок. Уведите.

Меня повели прочь к тёмному проёму в глубине зала. А я так и не услышала главного. Что он выторговал, чем расплатился, снимется ли с меня эта дрянь и какой ценой? Мне надо было это знать, но меня выставили за дверь.

Через минуту я оказалась в мрачной комнатушке с одной лежанкой и узким оконцем. Оставалось ждать, когда за мной придут. А это случится. Тело моё знало и не собиралось остывать. Ныло от того, что встретило своего хозяина.

Ненавижу всё это и то, что происходит внутри!

Сев на край лежанки, я обхватила себя руками, пытаясь унять то, что стыдно горело внизу. Но это бесполезно.

Бранн пришёл, когда совсем стемнело, и сразу же повернул ключ.

У меня из головы не выходило, что за тонкой стеной его стая с их чуткими носами.

Стягивая рубаху, он прошёлся по мне взглядом. Сделал это как-то устало.

На его предплечьях и кистях темнели узоры. Один из них был мне знаком, что на руке. Она метила меня в роще.

— Забилась? — хмыкнул он, отшвыривая рубаху. — Иди сюда.

Я осталась сидеть, вцепившись в край и уставившись в пол. Ничего не говорила, только дышала.

Уговаривать Бранн не стал. Пересёк в два шага комнатушку и размотал верёвку с моих запястий в пару рывков. А после толкнул меня в плечо, чтобы я упала на спину и резко, а главное, широко развёл руками ноги. Наклонившись, он втянул воздух над самым низом моего живота. Я была вся раскрыта, и кожа чуть блестела в тусклом свете оконца. По его лицу расползлась довольная улыбка.

— Скучала по мне? — протянул Бранн, не отрывая взгляда от того, что видел между моих разведённых бёдер. — Вижу, что скучала. Даже очень. Я тоже скучал по моей игрушке. Юстейна тебе, что ли, вспомнить? Хочешь его нежности?

— Нет! — вырвалось у меня выдохом первое за вечер слово.

— То есть грубо хочешь.

Я замотала головой, но поздно. Бранн резко вошёл, вырвав из меня вскрик, который я не успела удержать. Моё тело раскрылось ему легко, а его плоть скользнула по мокрому до конца.

Не смогла соврать. Выгнувшись, я почти уплыла, но разум остался.

Гляди, тварь! Насадилась сама и стонешь. Он и не старается.

Этот голос в голове не давал телу полностью отдаться.

— Я уже и забыл, какая ты узкая, — обронил Бранн, замерев во мне на всю глубину, давая почувствовать себя целиком. А потом тягуче двинулся. — Такая чувствительная. Твоё тело любит меня, Сиве. Не сопротивляйся.

— Нет, — мотала я головой, и волосы разметались по подушке.

— Скажи, что тоже скучала.

Стиснув зубы, я молчала, а он усмехнулся этому упрямству, будто его оно забавляло.

Бранн вдруг начал двигаться так, чтобы выбить из меня всё. Каждый толчок находил во мне то место, от которого перехватывало дыхание, и с губ рвались низкие и гортанные звуки, похожие на рёв.

— Тише, — выдохнул Бранн мне в шею, а сам качнул бёдрами глубже. Да так, что тише выйти не могло. — За стенкой мои. Хочешь, чтобы слушали, как тебя разбирает?

Я вскинула ладонь ко рту, желая зажать его, но он перехватил моё запястье и прижал руку к постели над головой.

— Сама справляйся, — улыбнулся Бранн.

Но у меня не получалось. Звуки вылетали из меня сами. Я их слышала и ненавидела. Ничего не могла с ними поделать.

Свободной рукой он скользнул вниз по животу, нашёл пальцем то место, где у меня всё сходилось в жаркий комок и, надавив, повёл круговым движением.

Мгновение, и всё тело свело судорогой. Я забилась под ним, и Бранн смотрел на это, с тем же ленивым любопытством, с каким разглядывал меня в зале.

— Как быстро, — протянул он, будто ему и правда было слегка обидно. — Но мне надо зажечь руну и наполнить тебя.

Перехватив мою руку у запястья, он повернул к оконцу. На коже проступил тёмный узор. Тонкие ветви наливались изнутри слабым светом, и сейчас они были заполнены едва ли на треть.

— Мне и самому уже хочется кончить, — тихо сказал он, разглядывая свою работу с явным удовольствием. — Но я потерплю. Нравится на тебя смотреть.

Он вышел и засунул в меня два пальца. Собрав влагу, Бранн снова медленно и глубоко вошёл в меня. Мокрыми подушечками провёл по моим губам, раскрывая их. Скользнул к языку.

Не знаю почему. Я сомкнула губы и втянула в себя всё.

Бранн усмехнулся, а после наклонился и впился в мой рот. Его язык ворвался, не спеша. Словно у нас вся ночь на то, чтобы меня исследовать.

От своего же запаха, что оставили его пальцы, от языка, что скользил у меня во рту, мутилось в голове.

Оторвавшись от меня, он провёл губами по шее. Лизнул венку, где истошно бился пульс. Прикусил и спустился к груди.

— Ты же помнишь, что за стенкой свора моих псов? — предупредил Бранн, явно собираясь сделать что-то, отчего я закричу.

И правда. Секунда, и его зубы сомкнулись на соске. Я не удержалась и крикнула громче, чем хотела. Снова зажала себе рот, и на этот раз он не мешал. А я задвигалась быстрее, лишь бы сбросить всё разом и добраться до конца.

От первого раза внутри всё было чувствительно и обострено до предела. Каждое движение отдавало вспышкой. Второй экстаз пришёл почти сразу же. Он оголил всё чувства разом и выбил из-под меня остатки опор.

А Бранн не остановился. Не дал даже передышки. Двинулся снова тем же неспешным и беспощадным ритмом по тому, что уже горело. По моим вискам скользнули слёзы. Тело переполнилось так, что изливалось солёными каплями.

— Я больше не могу, — выдохнула я сорвавшимся голосом. — Прошу.

— Тогда остановись сама, — улыбнулся он, не замедляясь.

Но это было не в моей воле. Мои бёдра сами двигались ему навстречу и ловили его глубже. Тянулись к тому, от чего я плакала.

Я смотрела на это откуда-то издалека, холодея от ужаса.

Где кончалась я и начиналась та страсть, вбитая в меня рукой Бранна на сене? Может, во мне и не осталось меня? Может, я вся теперь принадлежала ему?

А он тихо и довольно смеялся всякий раз, когда меня накрывало, как хозяин, у которого хорошо плодоносит земля.

— Ты предала свою хозяйку, Сиве, — шептал он, придерживая меня за бедро и глядя, как я разваливаюсь. — Предала Авирион. А та посадила тебя на цепь, как собаку, и заставила голодать. Я буду щедрым, не бойся. Дам тебе столько, сколько требует твоё тело.

Отстранившись, Бранн пошёл вниз. Развёл меня шире и, прижавшись ртом, слизнул всё, что из меня вытекло. Язык скользнул по острым точкам, что и так уже перегреты. Каждое движение било болью и такой яркой вспышкой, что темнело в глазах.

Вцепившись в лежанку, я протяжно стонала, не в силах это прекратить. На самом краю, когда уже ничего не осталось, Бранн поднялся и вошёл снова.

Нам хватило несколько движений, чтобы тела окаменели и задрожали.

Он не сдержался. На пике из него вырвался низкий рык. Бранн явно не собирался его выпускать. Сделал это не нарочно.

Я застонала следом, и мы кончили, вцепившись друг в друга.

Мокрая и дрожащая, выпитая целиком, я лежала и молча смотрела в потолок, выравнивая тяжёлое дыхание.

Он ещё провёл языком по моей шее, снимая проступившие капли, а потом вышел и с нескрываемым удовольствием оглядел мою руку.

Узор напился сильнее. Поднеся запястье к губам, Бранн поцеловал метку.

— Смотри, какая она красивая, — протянул он, любуясь. — Тёмная, как наши чувства.

Это была насмешка. Никаких чувств между нами не могло быть, поэтому и смешно. Издёвка вышла злее презрения, и я отвернулась.

Он перекатил меня к себе на грудь и, устроив там, взял мою ладонь. Её положил на пах, чтобы я чувствовала, как у него всё ещё твёрдо и что не стоит даже шевелиться. В противном случае это повторится.

— Спи, Сиве, — пробормотал Бранн в мои волосы с хозяйской лаской. — Сегодня ты хорошо постаралась. Я доволен.

Поцеловал макушку, он медленно погладил мои пряди. Я чувствовала себя псом, что улёгся у ног.

Я просто дура, что лежит у него на груди, похваленная за работу. Хоть я и звала это любовным поводком, но понимала, что меня опять заперли в клетку и, пока внутри сидит метка, мне не сойти.

Но самым ужасным было то, что моё тело в руках Бранна снова начинало тлеть.

Глава 2

Бранн

Узор на её руке ещё переливался, когда я поднял с пола рубаху.

Тонкий тёмный росчерк шёл по внутренней стороне запястья и неспешно гас, как уголёк. Свет сползал и уходил под кожу, где ждал следующего раза.

Стоя над Сиве, я размышлял. Перебирал всё, что у меня сейчас было. Сколько налилось и сколько ещё возьмёт, прежде чем нальётся до края.

Восемь месяцев эта дрянь пролежала в башне пустая и недосягаемая, а теперь снова копит и славно это делает.

Девочка спала лицом в подушку. Её каштановые волосы разметались, а сама она дышала глубоко. Тело взяло, что надо, и голову спросить забыло. В комнате пахло ею и мной. От стаи не спрячешь. Да и не надо. Нечего утаивать того, что можно унюхать. Только дурак старается, а стая после лишь смеётся за спиной.

Но где-то про себя я знал и другое. Эта дрянь, что так добротно копится, ей же не впрок. Тёмное всё равно берёт своё. Сколько ночами в неё вливается, столько же и убивает её тихо изнутри. По молодому и крепкому телу этого покамест не видать, но будет вскоре заметно.

Додумывать до конца не стал. Не моя забота, чья кровь горит. Лишь бы не гасла.

Накинув на Сиве шкуру, чтобы товар не выстыл до рассвета, я вышел, притворив дверь.

В общем зале смердело прокисшим пивом.

Аслак со своими сгинул ещё засветло. Этой ночью тут ловить было нечего, а орден не из тех, кто станет коротать ночь в такой дыре. Свои дела они справили, задаток вручили, вогнав крючок, и умчались вдаль к тёплым постелям. Мои же дрыхли вповалку на лавках. Кто-то уже видел десятый сон. Стая с ладонь. Всё, что от неё осталось после того, как я забрал своё. Горстка, которую любой матёрый вожак на востоке проглотит и не поперхнётся.

Только Торд не спал. Сидел у стола, привалившись плечом к стене, и ковырял ногтем кружку. Я взглянул на его обветренное лицо. Тёмно-русая борода была уже с проседью. Серые глаза единственные во всей стае смотрели на меня прямо, а не снизу. И сейчас он поднял их на меня, когда я перешагнул через чью-то вытянутую ногу.

— Ну? — глотнул он пива. — Как оно было?

Я сел напротив, отобрал у него кружку и приложился. Кислятина редкостная, но ничего больше здесь не давали.

— А по звукам непонятно? — спросил я.

Он ухмыльнулся в бороду и отнял пиво обратно.

— Понял, что вы всё, когда она выть перестала. — Торд сделал большой глоток. — Думал, придушил ты её сгоряча. А потом носом повёл. Нет, живая. Только сомлела, — и беззлобно добавил: — Крикливая, тьма её. Я таких люблю.

— Кто ж их не любит.

— Так у тебя аж под дверью слыхать было. — Торд утёр рот тыльной стороной ладони, и в серых глазах промелькнула зависть. — Меня, вон, самого до нужника погнало.

Я забрал у него кружку и не спеша допил, давая ему досмеяться. Пусть веселится, ведь с этого места разговор поворачивал туда, где было уже всё серьёзно. И Торд это чувствовал не хуже меня. Оттого и тянул пиво, балагуря.

— Ладно, наигрался, — стукнул он пустой кружкой о столешницу. — Теперь ты мне, вожак, объясни толком, на кой ляд она нам сдалась?

— Женщина не нравится?

— Женщина хоть куда. — Торд не повёлся на мою уловку, тем и был хорош. — Мне не женщина поперёк горла, а то, что за ней стоит. Меченая баба, а за ней орден, и он придёт не завтра, так к листопаду. Нас вот. — Он провёл рукой по воздуху, показывая тёмный зал, обводя то, что осталось от стаи. — Потащим её через полземли, чтоб однажды нам за неё глотки-то и порвали? Сдай обратно, покуда целы. Пущай серые со своей дрянью сами возятся.

Резон в этом был. Торд редко говорил что-то опрометчиво. Худо одно: он смотрел на доску с одной клетки, я же всю партию держал в голове.

— Орден пришёл не за бабой, Торд. — Я откинулся к стене и вытянул ноги. — Он примчался за Лодином.

— За дохлым-то?

— За тем, что этот дохлый оставил, — протянул я лениво. Так оно и было. Всё уже случилось и объяснять — только ворошить прошлое. — Сундук его книг — у меня. Кухня тоже. Обряд, которым гасят силу, сжигают вожака и камень крепости — и это у меня. Они это знают, тьмой клянусь, оттого и приползли. А бабу приволокли задатком, чтобы показать, что они не голодранцы с большой дороги, что вещами Лодина владеют живьём и метку на живом теле носят. Дескать, гляди, вожак, мы всерьёз.

— Тогда тем паче. — Подавшись вперёд, Торд упёрся локтями в стол. — Забрали своё доказательство да разошлись. Чего они тебе оставили?

— А вот тут вкусно, — усмехнулся я, потому что здесь и вправду было интересно. В этом месте я их и взял. — Метка в чужих руках мертва. Без меня она лишь тёмный рисунок на коже, и изучай его хоть до седых мудей, ничего он им не даст. Оживает только при мне. Я им это на торге и выложил. При всём их учёном синклите. Притащили её, связанную, поставили посреди залы, и она при виде меня потекла так, что у всех носы в потолок задрало. — Я развёл руками. — Забрать девку у меня — значит унести дохлую железяку. Если оставляют при мне, то получают дойную скотину, которую ни кормить не надо, ни рук марать. Что они и выбрали.

Торд несколько минут катал мой расклад в голове.

— Сговор, стало быть.

— Всё так. — Я поймал взгляд корчмаря, дремавшего за стойкой, и кивнул на кружку. Тот сразу заворочался. — Несложная задача: они дают мне ключ, как дочитать книги Лодина. Половина его сокровищ мертва простым взглядом, Торд, чистые страницы, а в них всё, чего мне недостаёт. Ключ у ордена. В обмен я довожу девку до нужного состояния и возвращаю её созревшей, к сроку.

— К какому сроку?

Дождавшись, пока корчмарь доволочёт пиво, я его отхлебнул. Вот к этому месту я и вёл свои рассуждения, тут и вся соль.

— К тому, что назначу я. Готовность — за мной. Пока я не скажу, что девочка созрела, урожая им не видать. А созреет всё равно тогда, когда мне станет угодно. Хоть к листопаду, хоть через три зимы. Они мне верёвку на шею накинули, спору нет, да только другой конец я сам держу.

— И они пошли на это? — глянул на меня исподлобья Торд.

— Пошли, — кивнул я. Псам под хвост их учёную спесь. — Думают, что купили меня. Чужими руками довести оружие до боевого, снять урожай да не запачкаться.

Про то, что у меня в голове вертелись и другие мысли, я Торду говорить не стал. Иногда лучше что-то держать при себе, даже в тайне от своей правой руки. Я думал, что полностью купил у них Лодина. А человек, дочитавший его книги до конца, однажды сможет то, чего сам орден и в помине не умеет.

— Обе стороны довольны, — закончил я. — Обе уверены, что переиграли друг друга.

— Один из вас дурак, — хмыкнул он.

— Само собой. — Я отсалютовал ему кружкой. — Оттого и весело.

Торд не улыбнулся. Допил своё пиво, поставил и, проведя ладонью по бороде, посмотрел на меня прямым взглядом.

— Ладно. Допустим, оружие и впрямь знатное, коли и правда стаю разом гасит. — Он на секунду замолчал, собираясь сказать что-то неудобное. — И куда ты с этим оружием целить-то надумал, вожак?

Вот это был хороший вопрос. Я не стал говорить ему, что ответа у меня нет.

Вместо этого из меня вылетело:

— На восток.

А про себя думал, что я держал в руках заряженное оружие, способное однажды разрушить крепость или целый серебряный хребет. Вот только крепости не было. Авирион, под который эта тьма ковалась, — взят, коронован и зашит наглухо. И хоть серебро со стен снято, но одним ударом его не прошибить. Там и Грим со своей стаей, и Велаэна с магией. Мишень разобрала сама себя, пока я гнил в яме. История так сложилась, что теперь мои попытки бесполезны. И вот сейчас я не знал, куда мне однажды это всё разрядить.

Восток — интересное место. Там всегда есть во что.

Кряхтя, Торд поднялся и размял затёкшее плечо.

— Дурное дело возить за собой чужой урожай, — буркнул он. — Ну да тебе виднее.

Я оглянулся на дверь, за которой спала девушка, наполняясь во сне. Тёмная метка тлела, ожидая утра и меня.

— На рассвете уходим, — обронил я ему в спину. — Её посадим ко мне в седло.

— Стало быть, всё же тащим.

— Заберу с собой.

Торд ушёл досыпать, а я остался сидеть над пустой кружкой и не сразу сообразил, что тут же отмёл вариант, когда я мог отдать девчонку обратно. Я, который не делал вздоха, не взвесив всё, просто это не рассматривал.

Подумал, что усталость. С кем не бывает под утро и после такой ночи.

Глава 3

Сиве

Когда я проснулась, то тут же почувствовала тяжесть между ног. Меня медленно вытягивало из сна ноющей болью. Тело саднило, а бёдра слиплись. И ещё не распахнув глаз, я уже знала почему. Его семя засохло за ночь на коже.

Течная сука.

Вот так я безжалостно назвала себя, уткнувшись лицом в подушку, что пахла им. Словно речь шла о другой бабе, а не обо мне.

Моя вторая половина, взирающая на меня со стороны, была холодна и беспристрастна.

Постель уже остыла, видимо, Бранн давно поднялся.

Повернувшись на спину, я уставилась на покосившиеся тёмные балки под потолком. Ночь эта мне не приснилась, и назад её не отмотать.

— Долго спишь, — протянул низкий бас сбоку.

Я вздрогнула и повернулась. Бранн сидел у окна. Его серое лицо и отяжелевшие веки говорили о том, что он и вовсе не спал. Мужчина закинул ногу на ногу и грел в ладонях глиняную кружку, над которой поднимался прозрачным облаком пар. Всю ночь не ложился, а слабее от этого не выглядел. Свои светлые волосы он небрежно завязал в хвост. А глаза…

Я поймала себя на том, что смотрю на них, не отлипая. Вязну в их густой и холодной зелени и не могу налюбоваться.

Разозлившись на себя за это, я отвела взгляд.

— Твоё вчерашнее я порвал. — Бранн указал кружкой в сторону стула. — Держи, что нашлось.

На спинке висело платье из коричневой тонкой шерсти со шнуровкой по бокам. И через вырез до середины груди оно было распахнуто так, что прятать нечего.

— Платье шлюхи, — процедила я сквозь зубы и натянула на себя простыню.

— Другого в этой дыре не сыскали. — Он отпил из кружки, не отрывая от меня взгляда. — Не нравится — иди голой. Стая оценит.

Мне хотелось укутаться с головой и не вылезать из постели, чтобы он не видел меня снова во всём разорванном. Но нового тут не было: ночью он рассмотрел всё, и тело это помнило, отдавая тёплой тягучей готовностью внизу. Лишь от одного его взгляда, скользнувшего по ключице.

На столике у постели стояла вторая кружка, явно приготовленная для меня.

Я взяла её, не думая, и нос травницы сразу узнал горький и вяжущий запах тысячелистника. Его ни с чем не спутать. Это трава для бабы, что рвётся и ноет после мужчины, полезно для крови и хвори по женской части. Такая трава росла в северной роще, где меня когда-то валил на сено человек по имени Юстейн, шептавший, что я красивая.

Отголосок воспоминания кольнул где-то в сердце и тут же погас. Помнил ли Бранн ту рощу, подбирая мне эту траву? Или взял первое, что кладут бабе поутру.

Его лицо было непроницаемо. А я и спрашивать не стала. Не доставлю ему этого удовольствия.

Сам же он пил другой отвар, но носом я плохо его чуяла.

— Пей, — бросил он. — Полегчает.

— С чего такая забота?

— Везти тебя далеко, а ты скулить будешь.

Я отпила, и горечь напитка разлилась по горлу.

Между лопаток чесалось от засохшего пота. Кожа стягивалась, и я чувствовала, как пропахла этой ночью. И без его слов знала, что грязная, но он всё равно сказал:

— От тебя несёт на весь постой. Спустишься так — стая учует бабу в течке, а не мою любовницу. Волки, они простые. Тоже захотят поразвлечься.

Поставив кружку, он положил руки на подлокотники, наклонил голову набок, рассматривая меня.

По моей спине пробежался холодок от его взгляда.

— А ты не отдашь меня им, — выдала я.

Выбросила слова с ленивой небрежностью и следила, как он на них поведётся.