Поцелуй над Арно

— Ленту не гладьте сверху, — сказала она наконец. — Она плохого обращения уже не выдержит.

— Я знаю. Бабуль, там ещё лист оказался. Между тканью. С нотами.

Теперь молчание стало другим. В нём не было соседского голоса и хлопнувшей дверцы машины. Я даже проверила, не оборвалась ли связь.

— Какой лист?

— Серый такой, старый. «Венеция, семьдесят четвёртый». И твои буквы. Роза Витале?

Она медленно выдохнула.

— Да. Это моя запись. Я думала, потеряла её.

Я провела ногтем вдоль сгиба, не нажимая.

— Можно его тоже показать? Марта спрашивает.

— Пока не надо, Элиза.

Голос прозвучал так быстро, что я сразу отняла руку от листа, словно она могла увидеть.

— Хорошо.

— Остальное показывайте. Этот положи отдельно. Не выбрасывай, ладно?

— Я ничего твоего не выбрасываю.

— В последний раз ты сказала, что у меня коробка с коробками.

— У тебя три коробки с коробками.

Бабушка коротко рассмеялась. Из трубки снова донёсся чей-то голос; её звали идти. Она сказала, что обещала подруге прийти к обеду и уже опаздывает.

— Привезёшь, когда приедешь, — добавила она. — Я хочу посмотреть сама.

— Я ещё не знаю, когда смогу. У меня до конца месяца работа.

— Я не тороплю. Только береги.

Мы попрощались. Я убрала лист в отдельную папку, подписала «Роза. Вернуть лично» и неожиданно почувствовала себя маленькой. В детстве бабушка так же коротко говорила «пока не надо», когда я тянулась к ножницам, которые ещё не умела держать.

Сейчас я умела держать ножницы. От этого её интонация почему-то не стала менее убедительной.

* * *

После обеда выяснилось, что у моего прекрасного сценического серого есть недостаток: при определённом свете он выглядел грязным.

Не дымчатым, не глубоким, не «интересным сложным оттенком», как я надеялась объяснить. Просто так, будто вещь очень давно не стирали.

Ирене вышла на сцену. Марта посмотрела из зала, велела повернуться, потом посмотрела на меня.

— Ну?

— Плохо.

— Хорошо. Значит, видим одно и то же.

Я стояла возле первого ряда с зажатой в ладони булавкой и перебирала все способы сказать, что при другом освещении будет лучше. Свет был нужен программе. Моя ткань была нужна мне. Пока это не становилось общим интересом.

— Можно попробовать другой нижний слой, — сказала я. — Не такой холодный.

— Пробуй. До завтра. Сегодня остальные не останавливаем.

Она вернулась к репетиции. Ирене принесла мне рубашку и сказала, что в ней хотя бы удобно. Я поблагодарила так искренне, что она посмотрела с сочувствием.

Из-за кулисы вышел Лука. Уже в свитере, который я утром попросила снять. У меня почему-то сразу вспыхнуло воспоминание о том, как под лентой двигалась его грудь.

Очень неподходящее профессиональное наблюдение.

— Не получилось? — спросил он.

— Получилась прекрасно одетая катастрофа.

Он посмотрел на ткань, которую я держала.

— Мне в зале показалось темнее, чем на рисунке.

Я подняла глаза.

— Да. Мне тоже.

Он не сказал, что всё равно красиво. Не попытался утешить тем, что не заметил разницы. Просто остался рядом на секунду, пока я складывала рукав.

— Я могу потом сыграть кусок, если нужно проверить движение ещё раз, — предложил он. — После репетиции. У меня есть полчаса.

— Я сначала попробую исправить цвет.

— Хорошо.

Он уже собирался уйти, когда заметил торчащий из сумки угол снимка. Я распечатала фотографию бабушкиного листа, чтобы показать ей, как он выглядел до возможного восстановления сгибов. Вышла плохая копия: тень от моего телефона закрывала край.

— Это ваши ноты? — спросил Лука.

— Бабушкины.

Он улыбнулся.

— У вас в семье все работают с листами, на которые нельзя проливать кофе?

— У нас в семье это естественный отбор.

Мы оба засмеялись. Он не попросил дать посмотреть, а я почему-то не предложила сама. Бабушкино «пока не надо» всё ещё лежало поверх бумаги.

* * *

Вечером я села за рабочий стол в своей комнате и разложила три варианта ткани.

Комната была маленькая. Если отодвинуть стул полностью, дверь шкафа уже не открывалась. Зато окно выходило во двор, где никто не фотографировался с чужим мороженым. Моя хозяйка сдавала соседнюю комнату студентке, которая играла на флейте значительно меньше, чем обещала при знакомстве. Обычно это считалось преимуществом. Сегодня мне хотелось спросить, умеет ли она читать старые ноты.

Я всё-таки не пошла стучать.

Достала лист. Положила рядом бабушкину открытку с Рождества. Одни и те же острые буквы, хвостик у «R», длинная черта, если слово не понравилось. Писать музыку Роза умела. В детстве она ставила меня за пианино и заставляла подобрать короткую мелодию на слух. Я предпочитала вырезать из бумаги платья для кукол. Бабушка считала, что это не уважительная причина забыть, где находится до.

Я не стала хорошим музыкантом. Но первые ноты здесь могла разобрать.

Постучала пальцами по столу, тихо пропела начало. Сбилась, посмотрела снова. То, что звучало в голове, не совпадало до конца с тем, что получалось из моего голоса, и всё же где-то я это знала.

Вчера за стеной.

Лука играл фразу, которая поднималась, задерживалась и возвращалась назад. На бабушкином листе было похожее движение. Не вся музыка, не готовое произведение, по которому можно что-нибудь утверждать. Несколько тактов, написанных за двадцать с лишним лет до моего рождения.

Я нашла программу концерта. Открыла список, медленно провела пальцем по экрану.

«Джулио Вальенти. Вечер на воде».

Вальенти. Та же фамилия, что у человека, который сегодня предложил мне полчаса своего времени так, будто этого вполне достаточно для начала хорошего вечера.

Я взяла телефон, написала бабушке: «Кажется, слышала похожую мелодию. Хочу завтра сверить, а то я музыкант ненадёжный». Не хотелось будить её поздним звонком ради собственного предположения. Утром она увидит.

Потом вернулась к тканям. Один вариант оказался слишком рыжим, другой скучным, третий я до этого считала запасным. Приложила его к пробной рубашке, включила лампу, села подальше и впервые за вечер ощутила, что вещь может получиться.

София прислала фотографию кота в пустой коробке и вопрос: «Пианист уже пришёл извиняться перед платьем?»

Я написала: «Завтра проверим цвет при музыке».

Она ответила одним словом: «Разумеется».

Я выключила уведомления и поставила телефон экраном вниз. Сначала работа. Потом человек со слишком красивыми руками.

На столе под открытым эскизом лежал лист, который бабушка пятьдесят лет считала потерянным.

Глава 4. Не по нотам

Лука

На репетиции я вступил раньше Нико и ещё целых два такта убеждал себя, что ошибся он.

Потом друг перестал играть. Просто снял смычок со струны и посмотрел на меня с терпением, которое всегда означало неприятности.

— Очень смело, — сказал он. — Я к этому месту ещё не дошёл, но ты уже прекрасно справился без виолончели.

Я убрал руки с клавиш.

— Ещё раз.

— С удовольствием. Желательно вместе.

У третьего ряда засмеялась Элиза. До этого я видел только её затылок: она сидела на полу возле открытого ящика с тканью, что-то записывала и время от времени прикладывала образцы к краю сцены. Теперь подняла голову. На щеке тянулась тонкая красная полоска, вероятно от линейки или собственного пальца. Удивительно, сколько вещей я успевал замечать в человеке, с которым был знаком два дня.

— Может, уже на «ты»? — спросил я. — После такого вступления официальность меня добьёт.

— Давай. Но от ответственности это не освобождает.

— Ты тоже считаешь, что я виноват?

— Не могу судить. Я перепутала вас по цвету.

— Нас?

Она указала карандашом на Нико.

— Он сегодня в чёрном. Сразу видно ответственного человека.

Нико поправил манжету с видом победителя. На чёрной рубашке у него не хватало нижней пуговицы, но Элиза пока не заметила. Я собирался сообщить, однако Марта подняла руку и потребовала продолжить.

Мы начали заново. На этот раз я дождался вдоха Нико, услышал, как он удерживает длинную ноту, и вошёл в нужном месте. Короткий сбой исчез из музыки почти сразу. Из головы — нет. Дарио с утра напоминал о программе и времени, отец прислал сообщение про интервью, а я, как обычно, попытался ответить всем сразу и не полностью оказался там, где сидел.

Когда фраза закончилась, Марта остановила нас. Не из-за нот. На площадке сменился свет, и мягкая ткань у края сцены вдруг стала жёлтой, неприятно блестящей, как дешёвая упаковка.

Элиза встала.

— Вот это я и хотела проверить.

Она подняла два образца. Один под лампой почти потерял цвет, другой стал плотнее и тяжелее на вид. Осветитель изменил угол. Стало лучше для одного и хуже для другого.

— Если убрать тёплый, лица станут мёртвыми, — сказала Марта.

— Не нужно убирать, — ответила Элиза. — Можно поменять нижний слой. И здесь дать чуть меньше прямо в ткань.

Она шагнула на сцену, села на корточки возле стойки и сразу запуталась в длинной бумажной ленте. Попыталась откинуть её ногой, только сильнее обмотала щиколотку.

— Всё под контролем, — предупредила она, заметив, что я встал.

— Я просто хотел посмотреть поближе, как выглядит контроль.

Нико прыснул в ладонь. Элиза подняла на меня глаза и протянула свободный конец ленты.

— Тогда подержи. С пользой.

Я подержал, пока она высвобождалась. Бумага была исписана цифрами, пометками, несколькими маленькими рисунками. В одном углу красовался сердитый кот, похожий на Марту только выражением лица. Я решил не уточнять сходство.

Элиза приложила новый слой к ткани и попросила меня отойти на два шага, не выпуская край. Встала напротив, посмотрела на свет, затем на пульт.

— Чуть левее. Нет, это моё лево. Вот. Теперь не двигайся.

— Я дышать могу?

— Если тихо.

Она подошла поправить складку, потянулась через мою руку, и я почувствовал её волосы у подбородка. Пахло мылом, пылью от ткани и кофе, который сегодня, к счастью, никому не достался на одежду. На её пальцах были следы карандаша. Она прищепила слой к основе, сдвинула крепление, отступила и улыбнулась.

— Вот.

Под лампой ткань стала живой. Не той, что я видел в ящике, и не той, что висела минуту назад. Свет проходил по ней мягко, удерживался в складке и исчезал на повороте.

— Да, — сказала Марта. — Это работает. Сделай пробник. Не весь комплект, только один участок.

Элиза кивнула так быстро, что прядь упала ей на глаза. Она убрала её запястьем и потянулась забрать у меня ткань. Наши руки встретились. Обычное движение — два человека передают вещь друг другу. Но она почему-то тоже задержалась на полсекунды.

Потом сказала:

— Спасибо. Можешь снова опаздывать к своей виолончели.

— Я играю на рояле.

— Я заметила. Просто хотела проверить, способен ли ты сейчас возражать.

Нико за моей спиной тихо сказал:

— Уже нет.

* * *

К обеду в «Ауроре» стало жарко. Маленький театр умел хранить ночную прохладу ровно до того момента, когда все начинали на неё рассчитывать. Затем воздух густел, и даже дверные ручки казались тёплыми.