Полная версия:
Поцелуй над Арно
Скай Джевс
Поцелуй над Арно
Глава 1. Отпустите платье
Элиза— Отпустите платье.
Мужчина посмотрел на меня поверх чужого белого плеча.
— Оно упадёт.
— Оно уже сорок лет не падает.
— Значит, сегодня решило начать.
Я поставила сумку, подошла и увидела, что перекладина действительно выскочила из крепления. Он держал её одной рукой, а другой прижимал к себе старое сценическое платье вместе с плечиками. Тонкая ткань свисала почти до пола. Под ней виднелись тёмные брюки, пыльные носки кроссовок и человек, совершенно не подходивший для роли нарядной невесты.
— Не двигайтесь, — сказала я.
— Это третья команда за минуту. Вы со всеми так знакомитесь?
Я взялась за плечики. Он сразу ослабил хватку, но ткань зацепилась за манжету его свитера. Пришлось подойти ещё ближе. От мужчины пахло мылом, утренним воздухом и кофе, который он, видимо, успел выпить в отличие от меня.
— Тут нитка, — объяснила я, осторожно освобождая петлю.
— Я заметил. Она уже выбрала меня.
Нитка зацепилась крепко. Я подняла глаза, чтобы попросить его повернуть руку, и обнаружила, что он смотрит на меня. Спокойно, с явным удовольствием. Глаза у него были светлые, а лицо — из тех, на которых улыбка появляется раньше, чем человек успевает решить, стоит ли улыбаться.
Мне это сразу не понравилось.
Сегодня, восемнадцатого мая, у меня начиналась первая работа, где в письме стояло «художник по костюмам», а не «помощник». Я собиралась произвести впечатление женщины, которая знает, куда идёт. Пока я успела ошибиться дверью, застрять сумкой в калитке и отчитать незнакомого мужчину за спасение чужого имущества.
— Поверните кисть. Вот так.
Он послушался. Петля освободилась. Я отнесла платье на другую стойку, проверила шов и только потом вернулась за сумкой.
Мужчина всё ещё держал перекладину.
— Мне уже можно двигаться?
— Теперь можно.
Он положил металл на стол. Я машинально отступила, задела локтем собственный стаканчик и увидела, как кофе растекается по верхнему листу папки.
Не по платью. Это я успела понять сразу. И всё равно произнесла слово, которое не стоило делать первым официальным заявлением нового художника по костюмам.
Мужчина подхватил папку за сухой угол.
— Она ещё не утонула.
— Не трогайте. Чернила поплывут.
Он замер. Снова. Я вытащила лист, промокнула край салфеткой и посмотрела на расплывшиеся цифры.
Рост танцовщицы сделался похож на диагноз. Обхват талии тоже не вызывал оптимизма.
— В телефоне есть? — спросил мужчина.
Я медленно подняла на него глаза.
В телефоне было всё. Фотография каждого листа, отдельная таблица, копия письма. Просто я распечатала папку, потому что бумага казалась серьёзнее. Особенно если держать её перед собой и выглядеть занятой.
— Есть.
Он не стал ничего добавлять. Это понравилось мне гораздо больше его улыбки.
Из глубины коридора раздался женский голос:
— Если вы там знакомитесь, делайте это тише. Если ломаете стойку, громче. Мне нужно знать, сколько у нас проблем до девяти.
Мужчина посмотрел на часы.
— Уже две, Марта.
— Тогда пусть третья подождёт.
* * *Марта Бенедетти носила чёрное так, будто другие цвета оставила людям менее занятым. Короткие волосы, тонкие очки на цепочке, карандаш, которым она указывала на всё, что следовало переделать. Она встретила меня у рабочего стола и сразу посмотрела на мокрую папку.
— Костюмы целы?
— Да.
— Тогда кофе не считается. Покажи эскизы.
Я достала сухую часть. Мужчина со стойкой исчез куда-то за сценой. Уйти красиво ему удалось значительно лучше, чем мне войти.
Камерная «Аурора» занимала несколько тесных помещений, в которых старые двери вели не туда, куда обещали. Вчера я представляла себе театр иначе. Больше бархата, меньше коробок с надписью «не выбрасывать» и резкого запаха утюга. Впрочем, я уже достаточно работала за сценой, чтобы знать: бархат обыкновенно находится с другой стороны стены.
Марта разложила мои рисунки. На первом четыре фигуры стояли в длинных серо-голубых рубашках. Во время танца нижние слои должны были открываться, меняя цвет в движении. На бумаге это выглядело легко. Ткань лежала у меня в сумке и пока ни с чем не соглашалась.
— Красиво, — сказала Марта.
Я приготовилась благодарить.
— А теперь покажи, как в этом садятся на пол.
Пришлось закрыть рот.
У танцовщицы по моему рисунку были длинные ноги, идеальная осанка и, если честно, никакой необходимости дышать. Я перевернула лист и быстро набросала положение сбоку. Марта смотрела, не помогая.
— Тут разойдётся, — сказала я наконец, ткнув карандашом в боковой шов.
— Угу.
— Можно дать больше свободы. Но тогда вот эта линия…
— Придётся выбрать.
Я почувствовала, как горят щёки. Всю дорогу сюда боялась, что меня разоблачат, и оказалась не готова к тому, что разоблачение займёт меньше десяти минут.
Марта подвинула мне чистый лист.
— Элиза. Я наняла тебя не потому, что ты прислала четыре безошибочных картинки. У меня достаточно картинок. Мне нужен человек, который сможет превратить их в одежду.
— Я смогу.
— Хорошо. Значит, начнём с того, что человек в одежде будет двигаться.
Она показала график. Двадцать восьмого мая — концерт и пластические номера «Нити света». Четыре танцовщика, музыканты, маленькая экспозиция театральных вещей у входа. Мне — четыре образа, часть переделок из готового фонда, несколько новых деталей. Пошив не в одиночку: помощница придёт после обеда, основную работу распределим сегодня. Оплата в письме оставалась той же, что мы согласовали. Марта не предлагала заменить её полезными знакомствами.
От этого мне стало гораздо легче.
— Для экспозиции у твоей бабушки что-нибудь осталось? — спросила она. — Ты писала в анкете, что она работала с костюмами.
— Осталось. Я спрошу.
— Две-три вещи. Без музейных обещаний. Подпишем, чьи, покажем бережно и вернём.
Я кивнула и записала, хотя телефон всё ещё помнил лучше мокрой бумаги.
* * *К обеду я распорола пробный шов три раза и перестала пытаться выглядеть человеком, который никогда не распарывает швы.
В пустом зале танцовщица по имени Ирене села на пол в моей пробной рубашке. Повернулась, подняла руки, потянулась за носком. Ткань поползла вверх.
— Так нормально? — спросила она.
— Для тебя?
— Для тебя. Мне пока нормально, но публика узнает обо мне больше, чем я планировала.
Я присела рядом и отметила мелом место, где требовалась другая длина. Ирене посмотрела на моё лицо и улыбнулась.
— Хорошая рубашка. Просто я не очень похожа на рисунок.
— Это рисунок не очень похож на человека.
Она рассмеялась и помогла придержать край.
Мы вернулись к столу, когда за стеной заиграло пианино.
Сначала несколько разрозненных звуков, словно человек проверял, проснулась ли комната. Потом фраза, которую я знала. Не могла вспомнить откуда, но знала точно: сейчас мелодия поднимется выше, задержится и мягко вернётся назад.
Так и случилось.
Моя рука с мелом остановилась.
— Вечером они репетируют дольше, — сказала Ирене, заметив, что я слушаю. — Привыкнешь.
— Я не жалуюсь.
За стеной кто-то оборвал фразу, повторил два такта, затем сердито ударил совсем другой аккорд. Красивое утро мужчины тоже оказалось небезошибочным.
Я почему-то улыбнулась.
* * *После работы я вышла на улицу с меловой полосой на бедре, но с вполне целой профессиональной репутацией. По крайней мере, Марта сказала прийти завтра к девяти. В моём положении это можно было считать взаимностью.
София ответила на звонок с шумом воды на заднем плане.
— Жива?
— Условно. У меня художнический позвоночник и жизнь швеи.
— Приходи. У меня флористические ноги и оливки.
Её лавка была недалеко. Я дошла пешком, придерживая сумку под локтем, прошла мимо двух туристов, которые искали реку, стоя почти у самой реки, и впервые за день заметила Флоренцию.
Город не стал красивее от моей новой работы. В нём всё так же пахло нагретым камнем, едой из открытых дверей и чужими духами. Мотороллер проехал слишком близко, женщина на углу громко требовала кого-то наконец спуститься. Но мне вдруг захотелось задержаться. Не бежать домой считать, сколько дней осталось до следующей оплаты комнаты, а просто пройти лишний квартал.
София сидела среди ведёр с цветами и пыталась спасти букет от собственного кота. Кот не принадлежал ей, приходил из соседнего двора и считал это несущественным юридическим уточнением.
— Как назвала? — спросила я.
— Никак. Если назову, придётся записать в расходы.
Она сунула мне коробку с оливками и взяла телефон.
— Ну, показывай, за что тебя теперь платно ругают.
Я открыла эскизы. София посмотрела внимательно, не спросила, нельзя ли добавить цветы, и сказала, что второй ей нравится меньше.
— Марте тоже.
— Умная женщина.
— Она сказала, что в нём нельзя садиться.
София достала из моих волос короткую белую нитку.
— А тебе зачем мужчина в театре? Я думала, у вас там сегодня примерки.
— Какой мужчина?
Она повернула ко мне телефон. Я уже поняла по её улыбке, что разговор сейчас станет значительно хуже.
На странице «Ауроры» висела фотография утреннего незнакомца. В тёмном концертном костюме он выглядел гораздо менее случайным человеком. Смотрел в сторону, положив руку на край рояля, и почему-то раздражал меня ещё сильнее.
Под снимком стояло: «Лука Вальенти. Фортепиано. Авторская программа».
— Он держал платье, — сказала я.
— Разумеется. Все так начинают.
Я забрала телефон, увеличила снимок и сразу пожалела. Уголок рта был тот же самый.
Внизу мигнуло уведомление от Марты: «Завтра снять мерки с музыкантов. Вальенти в десять. Только не обливай его кофе».
Я показала Софии.
Она прочитала, медленно положила себе в рот оливку и посмотрела на меня с таким удовольствием, что я забрала всю коробку.
— Тебе достаточно.
— Мне пока очень мало, — ответила она.
Глава 2. Дышать разрешается
ЛукаНико услышал, что я пропустил вход, и закончил фразу без меня. Положил смычок на колено. Подождал, пока я тоже перестану изображать ансамбль.
— Опять платье? — спросил он.
— Что?
— Ты с утра рассказываешь про платье. Подумал, оно теперь играет с нами.
Я посмотрел на ноты. В них не было ничего, что могло объяснить мой промах. Нико знал это не хуже меня.
— Я один раз рассказал.
— Три. Первый — как оно падало. Второй — как ты героически не дал. Третий — что она не сказала спасибо. Но у тебя при этом было такое лицо, будто сказала что-то гораздо лучше.
Я сыграл вступление снова. Нико подхватил, и следующие несколько минут он не мог говорить без ущерба для собственной репутации. Прекрасное свойство виолончели. Почти стоило посвятить ей вечер.
На этот раз всё получилось. «Вечер на воде» я играл столько лет, что пальцы иногда знали дорогу раньше головы. Дед ненавидел, когда я это замечал. Говорил, что можно безошибочно пройти знакомую улицу и ни разу не поднять глаз.
Когда он умер, я долго не мог играть эту вещь совсем. Потом слишком легко привык к тому, что меня узнают по ней.
Нико убрал инструмент в сторону.
— Свою покажешь?
— Она не закончена.
— Я и не билет купил.
Я перевернул верхний лист. Под ним лежала другая музыка, вся в поправках. Фраза, которую последние недели я постоянно возвращал к одному и тому же месту. В начале мне нравилось почти всё. Дальше начиналось старание убедить воображаемого человека, что я способен на большее.
Воображаемый человек обычно носил лицо моего отца.
Я сыграл. На середине остановился.
Нико некоторое время молчал. Это было хуже любой готовой шутки.
— Начало оставь, — сказал он наконец.
— А остальное?
— Остальное ты, кажется, написал для кого-то, кто сидит в комиссии. Зачем ему столько нот?
Я посмотрел на карандаш у края пюпитра. Хотелось объяснить, что он просто ещё не слышал следующую часть. Следующей части не существовало.
— Не знаю.
— Вот с этого можно продолжить.
Он поднялся, потянул спину и пошёл искать зарядку, которая лежала под его собственным чехлом. Я не стал подсказывать. У дружбы тоже должны быть маленькие радости.
* * *Отец позвонил, когда в зале начали гасить свет.
— Репетируешь?
— Уже закончили.
— Марта сказала, вы завтра меняете порядок.
— Пока только пробуем переход.
— Мне она сказала «меняете».
Я закрыл крышку рояля и сел на край сцены. Отец не участвовал в повседневной подготовке флорентийского концерта, но всегда каким-то образом узнавал о ней раньше, чем я успевал придумать, что ответить.
— Это рабочая репетиция, пап.
— Я понимаю. Просто первая половина хорошо выстроена. Там не надо ничего усложнять. Люди приходят послушать музыку, а не смотреть, как мы сомневаемся.
В пустом зале зашуршал пакет. Уборщица посмотрела на меня и подняла два пальца: ещё две минуты. Я кивнул, хотя она не задавала вопрос.
— Я хочу вставить новую вещь.
Отец помолчал.
— Свою?
— Да.
— Ты её закончил?
— Доделываю.
— Тогда сначала доделай. Я только рад, если получится. Но не убирай ради этого то, на что уже рассчитывают.
Он спросил, удобно ли я устроился, нашёл ли поблизости еду, не нужно ли уточнить обратную поездку. От этого разговор стал сложнее, чем если бы он просто запретил новую музыку. Я мог спорить с человеком, который считает меня недостаточно хорошим. Труднее было сердиться на отца, который заодно помнил, что я опять забуду поужинать.
— Всё есть, — сказал я. — Поезд потом сам посмотрю.
— Конечно. Позвони, как определишься.
Мы попрощались. Я сложил свои листы под привычную программу и некоторое время смотрел, как на белой бумаге проступает тень от края пюпитра.
Уборщица подняла один палец.
Я понял намёк и ушёл.
На улице уже стемнело. Нико ждал у угла, листая телефон. Пальцем придерживал у плеча ремень чехла.
— Нашёл зарядку? — спросил я.
Он посмотрел на меня.
— Ты видел.
— Было любопытно, когда ты перейдёшь к методическому поиску.
— За хлеб платишь ты.
Мы взяли еду в маленьком месте недалеко от площадки. Нико говорил о комнате, которую ему сдали, о соседском телевизоре и женщине, уверенной, что виолончель можно ставить в коридоре рядом с зонтом. Я слушал, смеялся, ел стоя и вдруг поймал себя на том, что смотрю на каждую девушку с большой рабочей сумкой.
Нико заметил. Разумеется, заметил.
— У неё есть имя? Или пока только платье?
— Элиза.
— Уже лучше.
Я откусил хлеб и решил больше ничего ему не рассказывать.
* * *На следующее утро Элиза пришла ровно в десять. Постучала в открытую дверь, дождалась, пока я уберу руки с клавиш, и только потом вошла.
Вчера она выглядела женщиной, которая собирается принять участие в серьёзной профессиональной встрече. Сегодня — той, которая уже поняла, чем эта встреча закончится: волосы собраны кое-как, рукава закатаны, на шее сантиметровая лента, в пальцах карандаш. На левом запястье синела маленькая черта. Чернила или след от ткани, я не знал.
— Я больше не угрожаю имуществу, — сказал я.
Она посмотрела на рояль.
— Музыкальный отдел решает это без меня.
— А вы?
— Я снимаю мерки.
Она разложила на стуле чистые листы, вынула из сумки кусок ткани и попросила встать.
— Кофе не хотите? — спросил я.
Элиза подняла глаза.
— Это будет ходить за мной весь проект?
— Думаю, до первого настоящего промаха с моей стороны.
— Тогда недолго.
Мне пришлось отвернуться, чтобы улыбка не помешала ей работать.
Она попросила снять свитер. Я стянул его через голову, остался в тонкой футболке и сразу почувствовал, что в комнате стало прохладнее. Элиза обошла меня, посмотрела на плечи, коротко коснулась ткани возле шва.
— Обычно как сидите за инструментом?
— Плохо, если верить Нико.
— Мне нужно увидеть, что происходит с рукавом. Можно показать без страдания?
Я сел к роялю. Положил руки так, как просила. Она присела сбоку, проверила, насколько поднимается край, поставила отметку на своём листе.
— Новую рубашку не нужно утягивать. Вы руками работаете.
— В другие дни они тоже при мне.
— А вы всё время будете так отвечать?
Я повернулся. Она не улыбалась, но в уголках глаз уже пряталось то, что делало её строгий голос совершенно неубедительным.
— Только если вы будете продолжать.
Элиза посмотрела на меня ещё секунду и первой опустила глаза к ленте.
Когда она попросила снова встать, я сделал это слишком быстро. Стул скрипнул. Я зачем-то поправил футболку, хотя она ничему не мешала.
Элиза оказалась близко. Обвела ленту вокруг груди, придерживая один конец двумя пальцами. Я смотрел поверх её головы на открытую дверь и вдруг очень ясно слышал, как она дышит. От волос пахло чем-то чистым и слабым, вроде тёплого белья. Вчера я заметил её рот. Сегодня обнаружил, что не умею спокойно смотреть на маленький участок шеи возле выбившейся пряди.
— Вдохните, — сказала она.
Я вдохнул.
— Обычно.
— Это был обычный.
— Тогда на концерте вам потребуется меньше воздуха, чем я думала.
Я рассмеялся, лента сдвинулась. Элиза подняла на меня глаза и наконец улыбнулась открыто.
На несколько секунд я совершенно перестал понимать, что нужно делать с руками.
Она записала число и отошла.
— Хорошо. Дышать разрешается.
— Спасибо. Марта согласовала?
— Она передала мне полномочия до половины одиннадцатого.
Я поднял свитер. Элиза уже складывала вещи, но ткань с её эскизом зацепилась за край стула и развернулась. На рисунке четыре фигуры двигались в разные стороны. Нижний слой рубашек светился медным, почти рыжим.
— Можно посмотреть?
Она задержала руку.
— Это рабочее.
— Я тоже пока не в афише живу.
Элиза положила лист на закрытый край инструмента, подальше от клавиш. Я наклонился.
— Почему у второй цвет темнее?
— Потому что она поворачивается позже. Я хочу, чтобы на первом движении все казались одним цветом, а дальше расходились. Не фокус. Просто маленькая разница, которая сначала не видна.
Я посмотрел на рисунок ещё раз. Вчера у Марты мне объясняли свет и порядок выходов; из объяснения я запомнил только места, где мог ошибиться. Теперь впервые увидел, что они все пытаются сделать.
— Тогда на втором повторе лучше дать вам время, — сказал я.
— Что?
Я сел, нашёл нужное место и сыграл медленнее, оставив маленький промежуток между двумя фразами. В зеркале сбоку отражалось, как Элиза сначала смотрит на лист, потом на мои руки.
— Вот, — сказала она. — Только я не знаю, можно ли менять ради ткани.
— Я ещё не подписывал договор с тканью. Можно спросить Марту.
Она засмеялась, сняла ленту с шеи и свернула. Из комнаты уходить, кажется, больше не торопилась. Я сыграл фразу ещё раз. Не ту, которую предстояло поправить. Другую, собственную, всего несколько тактов.
Элиза слушала, стоя возле двери.
— Это тоже в программе?
— Пока нет.
— Жаль.
Я не успел спросить, почему. Из коридора позвали её по имени. Она собрала листы, кивнула мне и вышла, оставив на спинке стула короткую белую нитку.
Я снял её, собираясь выбросить, и вдруг рассмеялся.
Нико, вошедший через минуту, застал меня со свитером в одной руке и этой нелепой ниткой в другой.
— Платье передало привет? — спросил он.
Глава 3. Чужая подкладка
ЭлизаКоробка от бабушки оказалась тяжелее, чем выглядела. Курьер поставил её у двери «Ауроры», попросил расписаться и исчез прежде, чем я успела решить, кто понесёт внутрь сорок лет чужой театральной жизни.
Наклейка занимала половину верхней крышки. Под ней бабушка собственноручно написала: «Элизе. Не выбрасывать ткань».
Это было гораздо больше похоже на неё, чем «целую».
Я присела, попробовала поднять коробку и поняла, что Роза всё-таки приложила историю целиком.
— Можно помочь? — спросила Марта, появляясь в дверях.
Я чуть не ответила «сама». Вчерашняя беседа о людях, которым необходимо двигаться в одежде, уже кое-чему меня научила.
— Нужно.
Мы занесли коробку вдвоём. Марта отрезала скотч, достала верхний свёрток, и на серую столешницу легла тёмно-зелёная накидка с потёртой бархатной лентой.
— Хорошая вещь, — сказала она.
Я осторожно перевернула край. На подкладке осталась маленькая бирка с бабушкиными инициалами. Внутри моей головы Роза всегда существовала примерно в той одежде, в которой я видела её по воскресеньям: свободная кофта, карманы, в одном платок, в другом какая-нибудь абсолютно необходимая пуговица. Мне было трудно совместить эту женщину с человеком, который придумал глубокую складку у воротника так, чтобы ткань двигалась от одного поворота головы.
Марта коснулась бархата.
— Она шила сама?
— И придумывала тоже. В молодости.
— Это видно.
Мне захотелось немедленно позвонить бабушке и пересказать эти два слова. Неприлично сильно. Словно одобрение относилось ко мне и можно было унести его в собственный карман.
В коробке лежали ещё жилет, широкая шёлковая юбка и несколько плоских бумажных пакетов. В одном оказалась подкладка, отпоротая от давно разобранного костюма. Бабушка прислала её, вероятно, ради ткани: тонкий тёплый серый, почти лиловый на сгибах. Я развернула, проверила край и почувствовала под пальцами что-то жёсткое.
— Там картон? — спросила Марта.
Я просунула пальцы в старый открытый шов. Бумага застряла между слоями и не хотела выходить. Пришлось положить ткань обратно, освободить угол, потом ещё один. Наконец я вытащила сложенный лист.
На нём были ноты.
В левом верхнем углу — две буквы, «R. V.». Ниже, возле перечёркнутой строки, бабушкиным почерком: «Venezia, 1974».
Марта посмотрела через моё плечо.
— Для выставки это даже лучше. Только сначала спроси, можно ли показывать.
Я кивнула. Под ладонями лежала не музейная редкость. Обычный пожелтевший лист с мягкими сгибами, в одном месте продавленный почти насквозь. Кто-то много раз складывал его, носил, расправлял, снова прятал. На полях виднелись короткие слова и маленькая стрелка, нарисованная с таким нажимом, будто от неё зависело больше, чем направление музыки.
Я узнала почерк раньше, чем подумала, почему мне знакомы ноты.
* * *Пока Марта ушла к световикам, я сфотографировала лист и позвонила Розе.
Она ответила не сразу. В трубке шумело движение, кто-то говорил рядом. Бабушка велела этому человеку не ждать её и только потом поздоровалась со мной.
— Получила?
— Ты прислала полшкафа.
— Не полшкафа. Там ещё осталось.
— Марте очень понравилась зелёная накидка.
Роза ненадолго замолчала. Я слышала, как она прикрывает микрофон ладонью, чтобы повторить кому-то: «Иди, я догоню».
