Полная версия:
Пока Венеция спит
Она положила передо мной вещь. Вблизи ткань оказалась плотнее, чем выглядела на эскизе. Я провела пальцами по шву, подняла рукав, посмотрела изнутри. Почувствовала знакомое удовольствие: здесь можно было сделать что-то понятное, и результат не зависел от того, нравлюсь ли я новому городу.
— Припуска хватит, если немного изменить посадку, — сказала я.
Тереза не кивнула.
— Если. Посмотри ещё спинку. Она двигается не только рукой.
Я посмотрела. И увидела то, что сначала пропустила.
— Сначала примерка?
— Сейчас привезут стойку. Мириам придёт после разогрева. Пока не торопись доказать, что умеешь пользоваться ножницами.
Она ушла к другому столу. Я достала свой блокнот и нарисовала два варианта, стараясь не краснеть слишком заметно. Паола подвинула мне чашку настоящего кофе.
— Здесь не первый день — это тоже диагноз. Потом проходит.
Я засмеялась и наконец села.
Через полчаса в цех вошёл мужчина с большой картонной рамой. Она была выше него и, судя по развороту в дверях, обладала собственным мнением о маршруте. Он остановился, посмотрел на нас поверх рамы.
— Если кто-нибудь спросит, это уже готовая декорация.
— А если не спросит? — уточнила Паола.
— Тогда особенно готовая.
Он поставил раму к стене, вытер ладонью лоб и заметил меня.
— Новая?
— До обеда точно.
— Андреа. Сценография. У нас иногда вместо обеда бывает доработать.
Я назвала себя. Он посмотрел на раскрытый блокнот.
— Это ты рисуешь или пытаешься объяснить жакету, что он неправ?
— Пока слушаю его оправдания.
Андреа улыбнулся и принёс мне небольшую коробку, на которой было напечатано «Э. Ферретти». Для личных инструментов. Я провела пальцем по этикетке, прежде чем успела подумать, насколько это по-детски.
Он заметил, но не пошутил.
— Если карандаши исчезнут, спрашивай у меня. Я обычно не помню, что брал.
— У тебя для этого очень честная легенда.
— Работаю над ней много лет.
Он вернулся к раме, а я поставила ножницы в свою коробку. Под собственным именем они выглядели немного важнее.
* * *Мириам Рива пришла на примерку с влажными после разогрева волосами и бутылкой воды, которую никто не собирался путать с кисточками. Ей было немногим больше тридцати, и она умела двигаться так, что вещь немедленно начинала говорить правду. Я попросила поднять руку. Потом сесть, повернуться и повторить движение быстрее.
На третьем повторе ткань потянула не там, где я ожидала.
— Вот, — сказала Мириам. — Меня в этом месте как будто возвращают обратно. А я по сцене уже ушла.
Я присела возле её локтя, отметила булавкой край. Тереза стояла рядом, не вмешиваясь. Это было тяжелее, чем если бы говорила всё время.
— Попробуем чуть иначе, — предложила я.
Сделала временную поправку. Мириам повторила движение. Стало лучше, но линия спинки ушла.
Я выругалась вполголоса.
— Хорошо, — сказала Тереза. — Теперь ты знаешь, почему мы сначала смотрим всё, а потом начинаем верить одному шву.
Мириам улыбнулась мне через плечо.
— Я могу ещё три раза. Потом превращаюсь в голодного человека.
Мы нашли вариант после второго. Не идеальный, но пригодный для дальнейшей работы. Тереза отметила, что нужно проверить под сценическим светом. Я записала, хотя хотелось немедленно услышать слово «готово».
Когда Мириам переоделась, я осталась собирать булавки с маленькой магнитной тарелки. Руки устали больше, чем после целого дня привычной работы. Всё время хотелось делать быстро и хорошо одновременно, а получалось в основном заметно.
Тереза подошла и взяла мой рисунок.
— Рисуешь ясно. Руки хорошие. Слушаешь торопливо.
Я подняла глаза.
— Поняла.
— Вот это я завтра и проверю.
Она вернула рисунок. Я не была уверена, похвалили меня или назначили дополнительное испытание. Паола, проходя мимо, шепнула:
— Если бы всё было плохо, она сказала бы гораздо меньше.
После обеда я перепорола только тот участок, который согласовали. Два раза остановилась, прежде чем изменить ещё что-нибудь «заодно». Мне даже стало смешно: вся моя профессиональная зрелость сегодня измерялась тем, что я сумела оставить в покое.
* * *На перерыве я вышла к боковой двери. Узкая полоска тени была занята Андреа и его обедом. Он подвинул коробку, освобождая мне место на низком выступе.
— У тебя вид человека, который придумал три карьеры и уже разочаровался в двух, — сказал он.
— Я пока не дошла до второй. Застряла на локте.
Он показал мне фотографию своей рамы в репетиционном зале. Под нужным углом она выглядела прекрасной. Под соседним было видно всё, что он пытался скрыть.
— Вот. Мой локоть.
Я рассмеялась. Мы поели, обсуждая не великие художественные замыслы, а то, где поблизости можно купить бумагу и почему в театре всегда нужен именно тот оттенок, который вчера закончился.
Он спросил, надолго ли я приехала. Я сказала, до окончания показа, а там посмотрим. Не стала добавлять про Луку: вопрос был о работе, и я не обязана была объяснять срок пребывания отношениями. Андреа рассказал о своей задаче и о комнате, которую снимает с человеком, играющим на трубе в совершенно неподходящие для этого часы.
— Я знакома с музыкантом, — сказала я. — Они не считают время общепринятым способом.
— Тогда ты уже адаптировалась.
Мы вернулись в цех вместе. Он подхватил свою раму, я взяла жакет. На минуту всё выглядело так просто: два человека несут на работу вещи, которые ещё не совсем получились.
* * *Лука написал ближе к концу смены. Репетиция затянулась, он не успевал приехать ко мне в Местре до позднего вечера. Предложил встретиться завтра после моей работы, а сегодня созвониться, когда я доберусь.
Мне стало досадно. Совсем немного, но достаточно, чтобы захотелось ответить односложным «ладно». Я посмотрела на жакет, лежавший передо мной. Завтра его нужно было закончить, и я сама не знала, во сколько смогу уйти.
Написала: «Хорошо. У меня будет история про локоть. У тебя найдётся что-нибудь хотя бы про колено?»
Он ответил почти сразу: «Есть человек, который хочет вырезать три минуты музыки. Могу предложить обе ноги».
Я улыбнулась и убрала телефон. Тереза как раз шла мимо, и я успела взять в руки нитку раньше, чем она посмотрела.
— Я не запрещаю людям улыбаться, — сказала она.
— Полезно знать.
— Только к концу смены хочу видеть ещё и рукав.
Я увидела готовую часть уже вечером, когда свернула инструменты. Небольшая, аккуратная работа, которую снаружи никто не заметит, если она сделана правильно. Я сфотографировала для себя внутренний шов, не лицо Мириам и не закрытый эскиз. Потом подписала файл датой.
В Местре Роза спросила, что я сегодня сделала. Я начала отвечать привычным «да ничего особенного» и остановилась.
— Переделала жакет для движения. И не испортила его из желания сразу улучшить всё.
Бабушка поставила передо мной тарелку.
— Второе иногда сложнее первого.
Позже позвонил Лука. Я вышла на маленький балкон, где пахло влажной землёй из Розиных горшков, и рассказала про примерку. Он слушал не так, как люди слушают удобный отчёт любимой девушки. Переспросил про движение, попросил объяснить, где тянуло. Мне пришлось встать и показать, забыв, что видеосвязь держится на телефоне, прислонённом к вазону.
Телефон упал экраном в листья.
— Я правильно понял, — донеслось оттуда, — что это передовой подход к кадрированию?
Я смеялась, доставая его из зелени. На экране Лука тоже смеялся, уставший, с распущенным воротом рубашки. Мне захотелось коснуться его лица так сильно, что я на секунду замолчала.
— Завтра, — сказал он, заметив.
— Завтра, — согласилась я.
Потом показала ему коробку со своим именем. Он ничего не сказал сразу. Просто улыбнулся иначе, без шутки, и попросил повернуть её чуть ближе к свету.
Глава 4. Удобное начало
ЛукаНико пришёл на репетицию с виолончелью, запасной рубашкой и чужой зарядкой.
— Нашёл у себя, — сообщил он, положив провод на стул. — Если твоя, забери. Если не твоя, всё равно забери. Я устал чувствовать ответственность.
Я посмотрел на разъём.
— Ты с ним неделю ездишь?
— Он хорошо себя ведёт.
В маленьком зале было прохладнее, чем снаружи, но инструмент всё равно требовал времени. Нико устраивался, проверял стул, менял длину шпиля. Я провёл пальцами по клавишам, слушая, как звук держится под невысоким потолком. Не тот зал, к которому привык во Флоренции. Здесь некоторые паузы приходилось отпускать раньше, иначе фразы начинали толпиться.
Дарио сидел в третьем ряду с распечаткой программы. Не мешал первые десять минут, что я счёл признаком опасной подготовки.
Мы сыграли начало, остановились, вернулись. В одном месте я изменил привычное движение левой руки, сам не успев решить, зачем. Нико поднял смычок.
— Это так задумано?
— Нет.
— Тогда я зря был очень понимающим.
Я извинился и начал заново. После Розиной записи знакомые вещи перестали складываться автоматически. Я ловил несуществующие отличия там, где их не было, и не мог отделаться от желания сыграть всю программу так, будто сам её только сегодня узнал.
На перерыве Нико опустился на край сцены рядом со мной.
— Ты вчера был у неё?
Я кивнул.
— И?
Рассказал о кассете, о раннем варианте темы, письме. Не стал пересказывать личное, что Роза говорила между документами. Нико слушал, держа стакан с водой двумя руками.
— Ты отцу звонил?
— Сегодня собирался.
— До репетиции или после того, как мысленно разругаешься с ним три раза?
Я усмехнулся.
— У меня уже четвёртый.
Нико посмотрел на меня.
— Сохрани хоть немного для настоящего. Там обычно другие реплики.
* * *Дарио дождался, пока мы вернёмся к программе. Он умел говорить о неудобном так, будто предлагал всем удобный стул.
— Начало оставим знакомое. Потом твои новые вещи, потом вернёмся к тому, ради чего часть людей и пришла. Это не отменяет авторства, Лука. Это строит вечер.
Он постучал карандашом по строке с фамилией деда. «Вечер на воде» стоял ближе к концу списка.
Я посмотрел на название и почувствовал, как во мне поднимается раздражение раньше мысли. Дарио ещё ничего не знал о вчерашнем прослушивании подробно. Я сообщил ему только, что появились материалы и нужно время.
— Эту вещь пока не закрепляем в рекламном тексте, — сказал я.
— У нас уже заявлена семейная программа.
— Семейная не значит, что я обязан играть именно её.
Дарио отложил карандаш. На его лице не появилось ни удивления, ни возмущения. Скорее он начал считать, сколько разговоров теперь потребуется.
— Тебе нужно заменить номер? Хорошо. Предложи равноценную вещь по времени и составу. Только без формулировки «потом решим», потому что с этим я не могу работать.
Я назвал другую дедову пьесу, с которой не было той же истории. Мы ещё не спорили о всём наследстве. Я не хотел делать вид, что один вечер может решить разом, что мне позволено любить в собственной семье.
Нико поднял бровь, увидев выбранную замену.
— Вот теперь мне точно нужна моя зарядка. Я буду учить, пока телефон не сядет.
Дарио улыбнулся, и напряжение немного ушло.
Потом мы разобрали мою новую короткую пьесу. В ней было место, которое я слишком долго украшал, боясь, что простая фраза покажется бедной. Нико сыграл свою линию так ясно, что я услышал всю лишнюю работу вокруг. Остановился, вычеркнул несколько тактов.
— Больно? — спросил он.
— Очень.
— Значит, автор присутствует.
Я рассмеялся. Дарио посмотрел на часы, но не вмешался. Мы сыграли снова, и впервые за утро мне понравилось то, что не было связано с фамилией на афише.
* * *Отцу я позвонил во дворе, подальше от открытого окна зала. Он ответил сразу. Спросил о дороге, комнате, инструменте. Мне захотелось задержаться в этих вопросах и не переходить к тому, ради чего набрал номер.
— Я вчера слушал запись Розы, — сказал я.
Пауза была короткой. Отец умел делать паузы так, что в них помещалось неодобрение без единого грубого слова.
— И что ты услышал?
— Раннее начало «Вечера на воде». В её исполнении. Другой вариант, до перехода и финала, которые добавил дед. Есть письма о проекте.
— Люди часто приносят на совместную работу какие-то темы. Твой дед работал с десятками…
— Она не говорит, что написала всю итоговую версию. Говорит, что начало её, а обработка и финальная часть Джулио.
Я произнёс дедово имя намеренно. Отец заметил.
— Лука, ты сейчас хочешь разобраться или уже выбрал сторону?
Вопрос был знакомым. В детстве правильная сторона обычно совпадала с той, которую он считал разумной. Я прижался спиной к стене и посмотрел на свои ботинки.
— Я хочу разобраться. Поэтому не буду заранее рассказывать, что она всё придумала.
— Я этого не говорил.
— Хорошо. Тогда мы согласны хотя бы здесь.
Отец вздохнул. Я представил его у окна кабинета, с телефоном в левой руке. В правой он, вероятно, перекладывал ручку. Когда волновался, всегда что-нибудь держал.
— Не стоит выносить в программу то, чего ты ещё не понимаешь.
— Я пока и не выношу. Одну вещь заменил, чтобы не повторять привычную подпись, пока есть вопросы.
— Это тоже жест. Организаторы спросят почему.
— Я отвечу, что работаю над программой.
Он помолчал дольше.
— Ты думаешь, я против этой женщины лично. Я даже не…
Отец оборвал фразу. Я ждал продолжения. Он спросил, во сколько у меня следующий концерт, будто разговор случайно свернул не туда и можно было вернуться на широкую дорогу.
Я назвал день. Потом спросил прямо, знает ли он что-нибудь о её письмах.
— Не по телефону сейчас. Мне нужно посмотреть, о чём именно речь.
Я почувствовал злость, но не стал заполнять ею место ответа.
— Посмотри. Я вернусь к этому вопросу.
После звонка постоял ещё немного у стены. Из зала донеслось, как Нико повторяет сложный кусок. Одна и та же короткая последовательность, снова и снова, без великого семейного смысла. Обычная работа человека, который хочет сыграть чище.
Я вернулся к нему и попросил пройти эту часть вместе.
* * *Элизу я встретил после её смены возле бокового выхода «Сан-Леоне». Она появилась с папкой, сумкой и маленьким пакетом, в котором, как выяснилось, была лампочка для Розы. Взглянула на меня, остановилась и улыбнулась тем особенным способом, из-за которого я забывал заранее придуманную реплику.
— Ты существуешь целиком, — сказала она. — Вчера на экране всё время исчезало одно плечо.
— Плечо было занято репетицией.
Она подошла и поцеловала меня так, будто проверяла наличие второй половины лица. Я положил ладонь ей на спину и услышал тихое довольное «м-м», которое хотелось запомнить лучше любой мелодии.
— Пойдём что-нибудь съедим? — спросил я.
— Только сидя. Сегодня я профессионально стояла.
Мы нашли столик, за которым можно было устроить её сумку между ногами, не перекрыв людям дорогу. Элиза сняла туфли под столом на несколько секунд, потом заметила мой взгляд.
— Не оценивай. У меня сейчас очень личные отношения с прохладным полом.
Я рассказывал о репетиции, она — о Терезе и необходимости слушать рукав целиком. Не мог не улыбаться, когда она показывала движение руками. В её рассказе вещь оживала: тянула, сопротивлялась, соглашалась только после третьего подхода. Она была смешной и возбуждённой работой, и мне хотелось касаться её именно в этот момент, когда она думала совсем не обо мне.
Потом я сказал про разговор с отцом. Не стал ждать, пока вечер закончится удачно и трудное можно будет перенести на завтра.
Элиза опустила вилку.
— Он не ответил про письма?
— Пока нет. Сказал, что посмотрит.
— Тебе верится?
Я посмотрел на воду в стакане.
— Верится, что посмотрит. Не знаю, что потом скажет.
Она кивнула. Не потребовала от меня сейчас порвать с отцом и не стала говорить, что наверняка всё образуется. Переспросила, как Роза отреагировала на мою просьбу ещё раз услышать запись. Я рассказал про лампу.
Элиза подняла пакет.
— Уже купила. У тебя отнимают возможность произвести впечатление.
— Тогда придётся возвращаться ради музыки.
— И печенья.
— Печенье было сильным аргументом.
Она улыбнулась, но глаза оставались серьёзными. Под столом коснулась коленом моего колена. Я накрыл её руку своей и не стал говорить ничего, что должно было сделать нас спокойнее раньше времени.
* * *Когда мы вышли, город всё ещё был полон людей, но между шумными проходами находились короткие тихие куски. Мы остановились у закрытой двери, чтобы дать пройти большой компании, и потом почему-то остались там ещё на минуту.
Элиза подняла голову.
— У тебя завтра рано?
— Да.
— У меня тоже.
Я коснулся пальцами её щеки. Она повернулась к ладони, и вся разумная часть вечера внезапно стала далёкой. Поцеловал её медленно, чувствуя, как она цепляется за мой рукав. Потом быстрее. Она выдохнула и сама притянула меня ближе.
— Я сейчас начну предлагать очень плохую логистику, — прошептала она.
— У меня целый список.
Мы рассмеялись, прижавшись лбами. Элиза посмотрела на пакет с лампочкой, который я держал второй рукой, и вздохнула так выразительно, что я едва не пообещал отменить всё на свете.
Вместо этого спросил, когда она свободна по-настоящему. Не между двумя обязательствами, не на десять минут у чужой двери. Мы открыли телефоны, нашли вечер и договорились оставить его пустым.
— Это будет настоящее свидание? — уточнила она.
— Я даже попробую не нести твою линейку.
— Тогда подумаю, достоин ли ты.
Я проводил её часть пути до пересадки, не изображая, будто Местре находится за соседним мостом. Перед расставанием она забрала лампочку и ещё раз поцеловала меня, уже без попытки притвориться, что нам легко остановиться.
Когда Элиза ушла, я некоторое время смотрел вслед. Потом достал телефон и записал несколько слов о собственной пьесе. Не чтобы отвлечься от неё. Скорее оттого, что после встречи хотелось сделать что-то живое, за что отвечал только я.
Глава 5. Цвет с изнанки
ЭлизаВ лавке с тканями я провела первые десять минут, делая вид, что знаю, чего хочу. Женщина за прилавком терпеливо наблюдала, как я прикладываю один образец к другому, затем сказала:
— Если вы ищете невозможный зелёный, он был вчера.
Я подняла голову.
— Насколько невозможный?
— Чтобы в тени почти серый, а на свету всё-таки живой.
Я посмотрела на неё с уважением.
— Вы давно этим занимаетесь?
— Достаточно, чтобы узнавать людей, которым нужен один цвет с двумя характерами.
Тереза отправила меня за образцами для подкладки и тесьмой. Не за великим решением постановки, а за небольшим пакетом вещей, без которых застревала чужая работа. Я успела обидеться на это по дороге, потом вспомнила, что в начале недели сама перепутала два оттенка на мониторе. Женщина разложила передо мной кусочки ткани, и обида стала совершенно непрактичной.
Я попросила выключить маленькую лампу над прилавком. Потом включить обратно. Потом поднести образец к двери. Продавщица вздохнула, но помогла. На улице ткань выглядела иначе, чем внутри, и я наконец увидела, что искала: не зелёный, который будет спорить с лицом Мириам, а мягкий сероватый оттенок, меняющийся в движении.
Я сфотографировала образец возле белого листа, отправила Терезе и не стала писать «я придумала». Написала: «Посмотрите этот. Снаружи спокойнее, чем на фото. Возьму маленький образец для проверки?»
Ответ пришёл короткий: «Да. И тесьму не забудь».
Продавщица посмотрела на экран и усмехнулась.
— Начальница?
— Очень узнаваемо?
— Я тоже так пишу дочери, когда она идёт за хлебом и возвращается с историей.
Я купила тесьму первой, чтобы заслужить право на историю. Потом сложила образцы отдельно, взяла чек и отправилась обратно, на этот раз следуя маршруту, а не красивому повороту, который внезапно показался короче.
* * *В цехе Тереза проверила образец под рабочей лампой, затем отнесла к окну. Не похвалила. Просто сказала:
— Сделай пробу на небольшом участке. Мириам сегодня придёт ближе к вечеру.
Мне захотелось улыбнуться слишком широко, и я наклонилась над столом. Паола, проходя мимо, легонько ткнула меня рулеткой в плечо.
— Дыши. Это пока не главный занавес.
Я сделала две маленькие пробы. На одной линия была прямой, на другой я чуть изменила угол, чтобы в движении открывалось больше светлой ткани. Когда Мириам подняла руку, второй вариант наконец сработал так, как я представляла: подкладка появлялась и исчезала, не требуя отдельного жеста.
Тереза попросила повторить. Потом ещё раз, уже с поворотом корпуса.
— Этот оставляем для следующего прогона, — сказала она.
И всё.
Я стояла с игольницей на запястье и чувствовала себя так, будто мне разрешили поселиться в собственной профессии. Не помогать кому-то талантливому незаметно, не быть человеком, который всегда успевает подхватить. Придумать маленькую вещь и увидеть, как ею пользуются.
Андреа заметил моё выражение, когда пришёл за кусочком ткани для проверки цвета декорации.
— Кто-то победил локоть?
— Сегодня другой участок тела.
— Осторожно. Так к июлю соберёте человека целиком.
Я дала ему образец и попросила не потерять. Он торжественно прикрепил его к большому листу с названием сцены. Мне понравилось, что он не сунул ткань в карман, где она могла исчезнуть вместе с карандашами.
После смены я выбралась в город без папки. Это был совсем другой способ идти: обе руки свободны, плечи ничего не удерживают, можно остановиться, не проверяя, кого ударишь свёртком. Я купила Розе хлеб и села на низкую ступень у воды, пока не пришло время возвращаться в Местре. На противоположной стороне мужчина пытался вымыть большое окно, всё время споря с маленькой собакой под ногами. Я смотрела на него и впервые не пыталась немедленно сохранить увиденное в телефоне.
Лука прислал сообщение: «У меня сегодня почти получилось не спорить с инструментом. Ты как?»
Я ответила фотографией своей руки с маленьким зелёным лоскутом. Он написал: «Теперь я ревную к ткани. Она у тебя с утра».
От этих слов захотелось, чтобы он сидел рядом. Я спрятала улыбку в бумажный пакет с хлебом и пошла домой.
* * *Роза мыла маленький горшок на кухне. Лампочка, которую я вчера купила, уже стояла в светильнике и отлично работала.
— Поменяла сама?
— Она не сопротивлялась.
Я поставила хлеб на стол, показала образец и рассказала, как он повёл себя на примерке. Бабушка слушала, вытирая горшок, а потом попросила нарисовать угол. Я нашла карандаш, перевернула старый конверт и быстро набросала две линии.
Роза посмотрела.
— Так лучше видно плечо. Хорошо, что не стала открывать сразу всё.
Я подняла глаза.
— Ты говоришь прямо как Тереза.
— Значит, у неё есть шанс.
Бабушка села, положила полотенце на колени и попросила воды. Я подала стакан. Она пила маленькими глотками, и я заметила усталость, которую легко было пропустить за её шутками.
— С музыкой так же было? — спросила я. — Сначала пробовала на небольшом кусочке?
— С музыкой я чаще сразу хотела весь мир. Поэтому иногда ничего не выходило.
Она усмехнулась, глядя на рисунок.
— Пьетро говорил: сначала допиши то, что играешь в кухне, потом требуй концертный зал.
— Он слушал?
— Приходилось. Квартира не была большой.
Я улыбнулась. Дед умер, когда мне было двенадцать. Я помнила его ладони, запах табака на куртке, то, как он прятал для меня конфету и делал вид, что не знает, где она. Никогда не представляла его человеком, который слушал незавершённые мелодии молодой Розы и должен был иногда просить её прекратить повторять одно и то же.
— Он знал Джулио?
— Конечно. Возил мне на репетицию забытые ноты. Потом забирал, когда мы засиживались. Называл Джулио моим самым утомительным коллегой и однажды принёс ему бутерброд, потому что тот всем мешал от голода.
Роза сказала это так просто, что между именами не оставалось места для придуманного романа. Работа, муж, вечер, забытые ноты. Всё сложнее и обычнее красивой тайны.
— Они дружили?
— Не особенно. Пьетро был вежливым. И очень не любил, когда люди обещали больше, чем собирались сделать.
Я посмотрела на неё. Роза сложила полотенце ровнее.
— Джулио мне нравился как музыкант. С ним было интересно работать. Именно поэтому потом было так неприятно. Не потому, что он разбил мне сердце. Сердцем у меня занимался другой человек и справлялся гораздо лучше.
Я рассмеялась. Бабушка тоже улыбнулась, затем поднялась проверить кастрюлю. Разговор не превратился в исповедь до ночи. Она рассказала столько, сколько хотела сегодня, и вернулась к ужину.
