Полная версия:
Пока Венеция спит
Скай Джевс
Пока Венеция спит
Глава 1. Чемодан против города
ЭлизаВенеция началась с того, что мой чемодан отказался от романтики. На третьей ступеньке ручка выскользнула из пальцев, колесо стукнуло о камень, и стоявшая сзади женщина произнесла что-то, не требовавшее перевода. Я отступила, пропуская её, прижала к груди папку с эскизами и поняла, что в руках у меня больше нет ничего, чем можно было бы открыть телефон.
Телефон тем временем звонил.
— Я тебя вижу, — сказал Лука, когда я всё-таки ответила подбородком, плечом и последней свободной частью ладони.
— Если видишь, пришли человека с лошадью.
— Лошадь здесь не найдёт парковку.
— Тогда без лошади. Но с сильной моральной подготовкой.
Он появился из-за чужого рюкзака. В простой тёмной футболке, с бумажным стаканчиком и волосами, которые, судя по всему, тоже приехали на поезде отдельно от него. Я собиралась сказать что-нибудь остроумное. Вместо этого улыбнулась так широко, что у меня заболели щёки.
Лука поставил стаканчик на выступ стены, взял чемодан и только потом поцеловал меня. Быстро, крепко, с ладонью у меня на затылке. Мир вокруг не остановился: мужчина с тележкой попросил подвинуться, кто-то задел мою папку. Я отстранилась и ткнулась лбом Луке в плечо.
— Мне кажется, у этого города нет интимного пространства.
— Есть. Его сдают посуточно и без кондиционера.
Он забрал стаканчик. Кофе оказался мне. Я сделала глоток, ещё не зная, хорошая ли это идея после поезда, и сразу почувствовала себя человеком с будущим.
Мы пошли не туда, куда я успела уверенно направиться. Лука ничего не сказал. Просто развернул чемодан. На его запястье натянулся ремешок часов, когда он поднял багаж, и я вспомнила, как та же рука лежала у меня на животе флорентийским утром. В толпе вдруг стало очень жарко.
— Что? — спросил он.
— Ничего.
— У тебя «ничего» всегда выглядит так, будто мне надо что-то застегнуть.
Я посмотрела на его футболку и снова не смогла удержаться от улыбки.
— Пока всё на месте.
Он остановился у воды, поставил чемодан и притянул меня свободной рукой. Я обняла его за талию, осторожно, чтобы не раздавить кофе. Тёмная ткань была тёплой от солнца. Мы не виделись всего несколько дней, но за это время я успела решить, что во Флоренции всё могло получиться из-за близости стен, ночных репетиций и усталости. В другом городе он должен был оказаться чуть менее желанным. Для порядка.
Не оказался.
— Привет, — сказал Лука уже совсем тихо.
— Привет.
Он коснулся губами моего виска. От этого простого жеста ожидание всей дороги наконец закончилось.
* * *Мы договорились сначала отвезти вещи к Розе, а потом, если останутся силы, пройтись по городу. Я представляла себе этот день гораздо изящнее: тонкая рубашка, лёгкая сумка, красивое знакомство Луки с моей бабушкой. В реальности рубашка прилипла к спине, сумка резала плечо, а в чемодане лежал утюжок для ткани, который я не решилась оставить дома.
— Ты переезжаешь или открываешь филиал? — спросил Лука, когда мы пересаживались и я попросила не ставить багаж набок.
— Это маленький чемодан.
— Внутри, видимо, ещё один.
— Там работа. Обувь. И работа для обуви.
— Я уже боюсь спрашивать про этот длинный свёрток.
— Линейка.
Он посмотрел на меня с серьёзностью, которой я не доверяла.
— Хорошо. Если начнётся драка, я позади тебя.
Я толкнула его локтем. В тесном транспорте это оказалось почти лаской. Лука удержал чемодан между ногами, чтобы он не укатился, а я встала рядом, касаясь бедром его колена. Разговаривать стало необязательно. За окном постепенно появлялся другой город: меньше открытки, больше окон с сушащимся бельём, обычных машин и людей, возвращавшихся с покупками.
Местре я знала с детства. Квартира Розы пахла не каналами и древними тайнами, а кофе, нагретым подоконником и мылом, которое бабушка покупала сразу по четыре куска. Когда она открыла дверь, Лука успел выпрямиться с таким видом, будто пришёл на прослушивание.
Роза посмотрела на него, потом на мой чемодан.
— Вы вдвоём его несли? Значит, ещё не поссорились.
Я обняла её, почувствовав под ладонями тонкую ткань блузки и знакомые острые плечи. Она держала меня крепче, чем я ожидала.
— Добралась, — сказала она мне в волосы.
— Почти героически.
— Героически — это без утюга.
Лука закашлялся, пряча смех. Я обернулась к нему.
— Не надо так быстро становиться союзниками.
— Я ещё ничего не сказал.
— Именно. Хуже всего, когда вы понимаете друг друга без слов.
Роза впустила нас, показала, куда поставить вещи, и велела мыть руки. Луке досталось полотенце с выцветшими цветами. Он повесил его после себя так аккуратно, что бабушка сразу заметила.
— Можешь просто оставить на крючке. Я не проверяю углы.
Он улыбнулся.
— Профессиональная деформация. В незнакомом доме стараюсь не шуметь.
— Музыкант, который старается не шуметь, — сказала Роза. — Уже любопытно.
На кухне стояли три тарелки. Я увидела, что бабушка приготовила больше обычного, и почувствовала нежность вместе с тревогой. Она ждала нас не только с историей, которую наконец решилась рассказать. С обедом тоже. Хотела, чтобы всё началось по-человечески.
Пока Лука относил длинный свёрток в мою комнату, я получила сообщение от Терезы. Завтра к началу смены принести рабочую обувь, блокнот, собственные ножницы, если привыкла к ним. Никакого приветствия длиной в страницу. Я перечитала три строки с таким удовольствием, будто мне уже доверили целую постановку.
Роза заметила.
— Работа?
— Да. Спрашивает про ножницы.
— Покажи, какие взяла.
Я достала чехол. Бабушка взяла инструмент, открыла, закрыла, проверила кончики пальцем с таким уверенным движением, что мне захотелось отдать ей всё на проверку.
— Хорошие. Только не оставляй их возле чужого стола, потом весь день будешь искать.
— У тебя тоже крали?
— У меня заимствовали. С огромным уважением к чужому труду и без намерения вернуть.
Она отдала ножницы. Я убрала их глубже, отдельно от бумаги. Пришедший Лука спросил, какое оружие у меня следующее по старшинству. Роза ответила раньше меня:
— Распарыватель. Но его обыкновенно применяют после чужих удачных идей.
Мне нравилось, что она знает эту часть моей жизни без объяснений. Дома я часто говорила о работе слишком быстро, убирая подробности, пока собеседнику не стало скучно. С Розой можно было назвать инструмент и увидеть, как она вспоминает его вес.
Я написала Терезе, что буду вовремя. Потом отправила Софии фотографию ножниц на бабушкиной скатерти. Та ответила снимком огромной корзины цветов и подписью: «Если завтра сбежишь на свидание вместо первого рабочего дня, заставлю тебя разобрать этот заказ по оттенкам. Без права на розовый».
Я улыбнулась телефону и убрала его. Завтра меня ждал целый день, в котором Лука мог появиться только после работы. От этой мысли он неожиданно понравился мне ещё больше: хотелось вернуться вечером со своей историей, а не только спросить, как прошла его.
* * *Лука принёс небольшую коробку печенья. Роза перевернула её, прочитала название и сказала, что в следующий раз хватит его самого: если он будет приходить с едой, ей придётся искать новых гостей для утилизации подарков.
— Он может съесть обратно, — предложила я. — Видела, как он работает после концерта.
— Я думал, ты не заметила.
— Ты украл последнюю оливку с моей тарелки.
— Она лежала без присмотра.
Роза поставила на стол хлеб.
— У нас в семье имущество лучше не оставлять без присмотра.
На секунду стало тихо. Бабушка заметила это и щёлкнула меня по запястью кухонным полотенцем.
— Ешь. Я сейчас говорила про оливки.
Мы ели, разговаривая о дороге и завтрашней работе. Лука спросил, как добираться до театра, но Роза ответила мне: сначала пройти маршрут без опоздания и без любви на каждом углу. Я сказала, что профессионально отделяю одно от другого. Она посмотрела на Луку, который как раз подавал мне воду, и не стала комментировать.
После обеда он вызвался вымыть посуду. Я вытирала. Мы стояли у маленькой раковины так близко, что каждый раз приходилось договариваться локтями. Роза ушла в комнату и оставила дверь открытой. Я слышала, как двигается ящик.
— Ты волнуешься? — спросила я Луку.
Он передал мне чашку.
— Да.
— Из-за бабушки?
— Из-за того, что я много лет играл начало этой мелодии, не задавая вопросов.
Я поставила чашку на сушилку. Он смотрел на воду, стекавшую с тарелки.
— Ты не мог знать того, что тебе не рассказывали.
— Я знаю. Просто теперь странно вспомнить, с какой уверенностью рассказывал сам.
Я прижалась плечом к его плечу. Не чтобы утешить окончательно. Просто хотелось, чтобы он почувствовал: я не стою по другую сторону кухни и не жду защиты деда.
Роза вернулась с плоской коробкой и пакетом, в котором что-то тихо стукнуло. Поставила на стол, убрала полотенце, поправила очки.
— Сразу скажу, — произнесла она. — Я не отдам вам всё это увозить. Вы можете смотреть здесь. Что захотите скопировать — спросите у меня отдельно.
Лука повернулся к ней.
— Конечно.
Она посмотрела ему в глаза. Дольше, чем требовалось для обычного согласия.
— И я не собираюсь сегодня рассказывать свою жизнь по порядку. В ней было много вещей, не связанных с Джулио.
— Я хочу услышать то, что вы готовы, — ответил Лука.
У Розы немного опустились плечи. Я вдруг поняла, что она тоже готовилась защищаться.
Она достала кассету. На узкой белой наклейке было написано от руки название, а ниже — год. Я узнала почерк по спискам покупок, запискам на холодильнике, поздравлениям, которые бабушка писала мне каждый декабрь. Здесь буквы были моложе, мельче, но те же.
— Аппарат ещё работает, — сказала Роза. — Иногда капризничает. Не начинайте чинить, пока я не попрошу.
Лука улыбнулся. Я уселась на стул боком, чтобы видеть обоих.
Бабушка положила кассету обратно.
— Сначала кофе. После еды я плохо думаю без него.
Я едва не возразила: мы приехали, наконец можно узнать всё. Потом увидела, как она растирает большим пальцем край очков. За этим спокойствием было усилие. Ей семьдесят шесть, мы только что пересекли её обычный день с чемоданом, вопросами и чужой знаменитой фамилией.
Я встала и потянулась к кофейнику.
— Где чашки, я помню.
— Печенье тоже откройте, — добавила Роза. — Раз уж он нёс его через весь город.
Лука помог ей перенести коробку в комнату. Я осталась на кухне на минуту одна. Из окна был виден соседний балкон, где мужчина в майке поливал герань. Никакой торжественной декорации для семейной правды. Я почему-то обрадовалась этому.
Из комнаты донёсся голос Розы:
— Нет, сюда не садись. Это стул, который Пьетро обещал починить. Я до сих пор не доверяю обещанию.
Лука рассмеялся. Я поставила чашки на поднос и пошла к ним, стараясь не торопиться больше, чем могла позволить бабушка.
Глава 2. До вступления
ЛукаПервым на записи зазвучал стул. Скрипнул так отчётливо, что я едва не оглянулся. Потом кто-то попросил открыть дверь, прошли шаги, и женский голос сказал: «Ещё раз отсюда. После четвёртого не спеши».
Роза сидела напротив, положив ладони на колени. Её молодой голос был ниже, чем я ожидал. Нынешний я уже знал, с его суховатой иронией и привычкой коротко произносить моё имя. На кассете она говорила быстро, почти перебивая того, кто собирался ответить.
Элиза перестала двигать чашку по блюдцу.
Первые ноты я узнал сразу. Мог бы сыграть их сонным, в незнакомой комнате, на плохом инструменте. Во Флоренции люди улыбались, когда слышали это начало. Отец говорил, что слушатель любит узнавание: оно помогает войти в концерт, как знакомый человек помогает войти в чужой дом.
Здесь начало было другим. Не настолько, чтобы нельзя было узнать мелодию, но достаточно, чтобы привычная рука мысленно ошиблась. Фраза не выходила на удобную опору, висела чуть дольше, оставляя место дыханию. Потом Роза остановилась, тихо засмеялась и сказала кому-то: «Нет, это уже твоё. Я хочу вернуться к первому».
На заднем плане мужчина ответил. Не всё разобралось сквозь шорох. Мне послышался голос деда, но я не сказал этого. Слишком легко было бы выдать желание узнать за то, что действительно услышал.
Роза сама нажала остановку.
— На этом месте плохо. Плёнка не новая.
Я смотрел на аппарат. Кнопка воспроизведения медленно поднялась с мягким щелчком.
— Можно ещё раз начало?
Бабушка Элизы кивнула и перемотала, чуть дольше нужного. Мы снова услышали стул, дверь и молодой голос. На этот раз я заметил, что кто-то считает вслух перед первым звуком.
Я слушал до конца фразы. Не пытался сразу назвать всё словами. Когда запись остановилась, в квартире стало слышно, как у соседей работает телевизор.
— В вашей версии нет этого перехода, — сказал я. — Который потом идёт к повторению.
Роза кивнула.
— Его придумал Джулио. И финал. Здесь мы ещё спорили, как туда прийти.
Она произнесла имя спокойно. Я услышал в этом больше уверенности, чем в обвинении. Она знала, что сделала сама, и не нуждалась в том, чтобы отнять чужое ради доказательства.
Элиза посмотрела на меня. Я потянулся к её руке, лежавшей на столе. Не как к спасательной верёвке. Хотел дать понять, что всё ещё здесь, хотя лицо, наверное, выглядело непривычно.
Роза вынула из коробки лист. Не тот, который Элиза нашла во флорентийской подкладке, а другой: с помарками, кусочком надорванного края и двумя разными чернилами.
— Я принесла начало на репетицию. Он предложил переделать сопровождение. Мы работали вместе. Тогда мне казалось очевидным, что это и будут говорить.
Я прочитал строки под нотами, стараясь не касаться бумаги. Дедов почерк знал по открыткам и нескольким партитурам, оставшимся у отца. Здесь тоже узнавал не всё. Роза показала, где писала сама, где добавлял Джулио.
— Я не специалист по почерку, — сказал я, потому что чувствовал необходимость не перескочить дальше того, что видел.
— Я тоже, — ответила она. — Поэтому у меня не один красивый лист.
* * *Она показала конверты. Доставала их по одному, говорила дату, иногда откладывала обратно, даже не открывая. Элиза следила за её движениями с нетерпением, которое я узнал слишком хорошо: хотелось наконец увидеть всю картину, сложить углы, перестать жить в вопросах.
Роза остановила её, когда она потянулась к тонкому голубому конверту.
— Это не про музыку.
— Я только посмотрела бы…
— Не сегодня.
Элиза убрала руку.
Мне показалось, что ей стало стыдно. Я чуть сжал её пальцы под столом. Она ответила, но не посмотрела на меня.
Следующее письмо было о сроках репетиций и изменениях маленькой театральной программы. Роза прочитала короткий отрывок, где обсуждалась «тема Розы», и передала лист мне. Не торопила. Я видел складки, пожелтевший сгиб, следы того, что бумагу много раз раскрывали, прежде чем убрать надолго.
— А запись, которая вышла потом? — спросил я.
— Вышла с его именем. Я написала, что это неправильно. Не один раз.
Она не достала эти письма сейчас. Я мог бы попросить. Но после голубого конверта уже понимал: она сама выбирает порядок, и я не получил права ускорять его только потому, что мне тяжело ждать.
— Вы говорили об этом моему отцу?
Роза посмотрела на меня. Взгляд был прямым, усталым.
— До разговора с Карло мы дойдём. Сначала ты должен понять, что я говорю о своей работе. Не только о чьём-то плохом поступке.
Я почувствовал, как покраснело лицо.
— Простите. Я не хотел…
— Знаю. Но ты уже слушаешь, кого придётся защищать. Попробуй пока послушать меня.
Элиза сдвинулась на стуле, собираясь что-то сказать. Я покачал головой, и она осталась молчать. Роза была права. С первой ноты я думал о деде, об отце, о программах, в которых играл мелодию. Даже об Элизе, которой сейчас мог не понравиться. За всеми этими людьми женщина напротив снова оказывалась в конце очереди.
Я отпустил её внучкину руку, положил ладони на стол и спросил:
— Как вы начали её сочинять?
У Розы чуть изменился рот. Не улыбка ещё. Скорее ослабло напряжение.
— Дома. После работы. У меня тогда был инструмент, который не держал строй внизу. Поэтому левая рука в первых набросках почти отсутствовала.
Она рассказала, как шила днём, а вечером возвращалась к фразе, которую не могла закончить. Как носила с собой маленькую тетрадь, потому что уставшие руки не всегда хотели играть, но записать несколько тактов ещё могли. Как Джулио услышал мелодию и сразу предложил более широкий звук. Ей понравилось. Важнее всего было, что кто-то отнёсся к её музыке не как к милому занятию между настоящими делами.
Я слушал, и знакомая фамильная пьеса менялась. В ней появлялась тесная комната, плохой инструмент, женщина с ниткой на рукаве. Не менее интересная история. Просто не та, к которой мы привыкли.
* * *Роза устала раньше, чем я успел заметить. Начала отвечать короче, прижала пальцы к переносице. Элиза встала первой.
— На сегодня хватит?
— На сегодня я хочу чаю, — сказала бабушка. — Кофе вы мне уже устроили в неправильное время.
Она собрала бумаги, сама уложила в коробку. Я передал ей последнее письмо. Когда крышка закрылась, испытал почти детское желание удержать её открытой. Будто без постоянного взгляда на документы всё снова могло стать чужим рассказом, который удобно отложить.
Роза заметила.
— Мы можем продолжить в другой день. Коробка не исчезнет.
— Спасибо.
Она кивнула и попросила Элизу достать другой чай. Я перенёс аппарат на полку, следуя её указаниям. Не предложил оцифровать кассету немедленно, хотя мысль уже появилась. Лучше было спросить об этом позже, когда она выберет, кто и что услышит.
На кухне мы пили чай, говорили о работе Терезы и моём графике. Элиза пыталась нарисовать на салфетке дорогу от остановки до театра. Получилась схема, по которой можно было добраться до другого государства. Роза забрала ручку.
— У тебя тут исчез целый поворот.
— Это художественное сокращение.
— За такое сокращение завтра вычтут из зарплаты.
Я рассмеялся. Элиза посмотрела на меня поверх чашки, и её лицо наконец стало мягче. Мне хотелось пройти с ней завтрашний маршрут, донести папку, узнать, что она увидит на первом рабочем месте. Я понимал, что не смогу: у меня была репетиция в другом направлении. От этого обычного ограничения вдруг стало легче. Мир не сводился к коробке и чьей-то вине.
Перед уходом я спросил Розу, можно ли вернуться послушать запись ещё раз.
— Можно. Договоримся, когда мне удобно. Не приходите оба с голодными лицами, иначе я опять потрачу полдня на еду.
Элиза обняла её сзади за плечи.
— Значит, будем приходить сытыми и печальными.
— Лучше сытыми и полезными. Лампа у письменного стола мигает.
Я вызвался купить лампочку, но сначала попросил показать, какая нужна. Роза одобрительно посмотрела на меня: это был первый вопрос за день, на который она могла ответить без возвращения на пятьдесят лет назад.
* * *Элиза проводила меня до улицы. Уже не было дневной жары, хотя стены ещё держали тепло. Мы пошли немного дальше дома, чтобы не целоваться прямо под бабушкиным окном. Она заметила это и сказала:
— Она всё равно знает.
— Я надеялся сохранить видимость приличий.
— После второго кусочка печенья ты официально принят в подозреваемые.
Я остановился возле ограды. Элиза встала напротив, подняла голову и посмотрела так внимательно, что захотелось перестать выбирать безопасное выражение лица.
— Как ты? — спросила она.
Я потёр лоб ладонью.
— Мне трудно понять, что я слышу сам, а что уже дорисовываю. Начало действительно её. Оно звучит иначе. Но я не хочу сейчас играть в человека, который одним слухом установил всё на свете.
— И не надо. Она не ждёт такого фокуса.
— А ты?
Элиза нахмурилась, затем взяла меня за край футболки.
— Я хочу, чтобы ты не исчез за фамилией. Мне нравится Лука. Он иногда ворует оливки, но в остальном ничего.
Я рассмеялся и поцеловал её. Она прижалась ко мне, ладонями к груди. На улице пахло вечерней пылью и чьей-то готовящейся едой. Я почувствовал её улыбку, когда коснулся губами шеи, и отстранился только потому, что мимо прошла женщина с собакой, одарившая нас выразительным взглядом.
— Прости, — сказал я женщине машинально.
Элиза уткнулась мне в плечо, смеясь.
— За что ты сейчас извинился? За хорошую технику?
— За затруднение пешеходного движения.
Она поправила ворот моей футболки, будто готовила к выходу на сцену.
— Напиши, когда доберёшься. И не соглашайся на важные семейные разговоры по дороге, пока думаешь обо всём сразу.
Телефон в кармане как раз завибрировал. Отец. Я показал экран. Элиза подняла бровь.
Я не стал отвечать на улице. Написал, что завтра созвонюсь после репетиции. Это не было большим бунтом. Просто сегодня у меня уже появился чужой голос, который нужно было дослушать.
Элиза поцеловала меня ещё раз, коротко, и ушла к дому. Я дождался, пока она откроет дверь, затем пошёл к остановке.
В своей комнате в Каннареджо я открыл окно и сел за маленький стол. На нём не было инструмента, только бутылка воды, блокнот и чужая пепельница, которую я убрал в ящик. Попробовал записать услышанное начало по памяти. После четвёртого такта рука автоматически пошла туда, куда много лет вела дедова версия.
Я зачеркнул продолжение и оставил пустое место. Потом написал Элизе, что добрался. Она ответила фотографией бабушкиной лампы и подписью: «Завтра куплю. Не всё достанется музыкантам».
Я улыбнулся экрану и поставил телефон рядом с незаконченной строкой.
Глава 3. Моё имя на коробке
ЭлизаРоза разбудила меня словами:
— Если ты уже встала, зачем лежишь?
Я открыла один глаз. На стуле висела моя рубашка, в окне виднелся кусок соседнего дома, а под подушкой грелся телефон с сообщением Луки. Он прислал его рано: желал удачи и сообщал, что не станет советовать, как вести себя с начальством, поскольку сам плохо квалифицирован.
— Обдумываю карьеру, — ответила я бабушке.
— Обдумай её по дороге. Завтрак готов.
В кухне уже лежала записка с адресом театра и парой поворотов, которые я могла перепутать. Роза нарисовала маршрут крупно, не доверяя вчерашней салфетке. Я сфотографировала его. Она велела оставить бумагу тоже: у телефона нет обязанности любить меня весь день.
Я поцеловала её в щёку и выбежала слишком рано, чтобы потом иметь право жаловаться на опоздание. В транспорте было полно людей, которым предстоял обычный рабочий день, и это почему-то успокаивало. Никто не выглядел героем новой жизни. Мужчина рядом дремал, придерживая пакет коленями, женщина читала сообщение и беззвучно ругалась. Я стояла с папкой и пыталась не улыбаться своему отражению.
Уже в Венеции я умудрилась пройти нужный поворот. Вернулась, узнала нарисованный Розой угол и наконец увидела вход в «Сан-Леоне». Небольшая вывеска не пыталась убедить прохожих, что здесь меняют судьбы. Возле служебной двери стояла тележка с коробками. Одна была подписана словом «возврат», которое я сочла хорошим предупреждением.
Тереза Моро встретила меня в коридоре с карандашом за ухом. Волосы коротко подстрижены, очки на цепочке, тёмные брюки, в которых можно сесть на пол и сразу подняться. Она посмотрела на часы, затем на меня.
— Ферретти?
— Элиза. Здравствуйте.
— Хорошо. Сначала покажу, где нельзя оставлять сумку.
Мой первый урок оказался полезнее торжественного знакомства.
* * *Цех был длинным, с высокими столами, вешалками и окнами, которые давали прекрасный свет, пока солнце не начинало мучить всех сразу. Под одной машинкой стояла бутылка воды, в которой хранили кисточки. Я почти потянулась к ней, и сидевшая рядом женщина подняла палец.
— Не пей. У нас тут художественная среда.
Её звали Паола. Она показала, где настоящая вода, где чай и почему нельзя ставить чашку возле серой коробки: коробку однажды залили, и с тех пор у неё характер.
Тереза провела меня мимо вешалок. Часть костюмов была уже готова к примеркам. Другие существовали в виде пакетов с тканью, записок и надежд. На стене висели эскизы постановки «Письма к ветру». Несколько персонажей, сцены ожидания, уходов и возвращений. Я сразу увидела, как можно было бы решить один длинный переход цветом подкладки, но промолчала. После Флоренции ещё помнила, что хорошая идея сначала должна поместиться на человеке.
— Сегодня начнёшь с жакета Мириам, — сказала Тереза. — Вот эта линия тянет, когда она поднимает руку. Посмотри, потом покажешь мне, прежде чем распарывать половину жизни.
