Черная птица

— Молчи. И реветь перестань, это раздражает.

Он двинулся в ней, и боль накатила снова, новой волной, и Лилианна впилась зубами ему в ладонь, чтобы не закричать опять. Слезы текли вбок, в волосы, не унимаясь. Внутри что-то надорвалось, и по бедрам потекло горячее. Кровь. Он не заметил, не сбавил.

Она запрокинула голову. Глаза ее, мокрые, дрожащие, нашли потолок, а за ним, сквозь эту мокрую пелену, нашли окно.

Перевернуто, у верхнего края рамы, на каменном выступе сидела черная птица.

Не шевелилась. Смотрела внутрь.

Ее глаза были прямо напротив глаз Лилианны — только перевернутые, как и все в этом чужом мире.

Ты видишь это? — Она не знала, кого спрашивает. Бога, пустоту, хоть кого-нибудь, кто еще способен слышать. А ты — видишь это?

Птица не моргнула.

Кристиан тяжело застонал и притиснул ее сильнее, и Лилианна почувствовала внутри горячее биение — он излился в нее. Еще несколько мгновений он лежал сверху, часто и хрипло дыша ей в шею, чужим своим жаром придавливая ее к перине.

Она не двигалась, все смотрела туда, где было окно. Но птицы там уже не было.

Наконец Кристиан поднялся, пошатнувшись, и стал приводить в порядок одежду. Лилианна не повернула головы — только слышала, как сквозь толщу воды, сухой деловитый звук. Он застегивал ремень.

Перед уходом он наклонился к ней.

— Будешь знать, как меня позорить, — бросил он хрипло. — Теперь твой долг — родить наследника. Сына. Мне плевать, что ты там чувствуешь. Но если родишь дочь, такую же бездарную уродину, как ты сама, — я этого не потерплю.

Лилианна не ответила. Она и пошевелиться не могла.

Он постоял над ней еще немного, словно ждал хоть какой-то реакции — слова, всхлипа, чтобы было что добить. Но принцесса молчала — не из стойкости, а оттого, что внутри уже не осталось никого, кто мог бы ответить.

— Смотреть на тебя противно, — бросил он наконец и отвернулся.

Пошатываясь, он двинулся к двери. Половицы скрипнули под его шагами, дернулась и пошла на петлях створка, впустив на миг желтую полосу света из коридора, — и эта полоса легла поперек постели, поперек ее голых, сведенных вместе ног, и тут же схлопнулась, когда он шагнул за порог и притворил за собой дверь. Шаги его удалились по коридору, неровные, тяжелые, и стихли.

Темнота сомкнулась.

Лилианна не двигалась. Лежала, как он ее оставил, — на спине, с задранной к ребрам разорванной сорочкой, отвернув лицо к стене, к той узкой синей щели меж гардин, в которую она смотрела все это время и куда, как ей казалось, ушла.

Где-то в груди должно было быть много всего — а не было ничего. Только ровный, белый гул, в котором тонули и боль, и стыд, и даже мысль о том, что теперь будет.

Дверь снова приоткрылась — осторожно, на ладонь. По полу скользнул свет свечи, заходил, заметался по стенам.

— Ваше Высочество?.. — шепотом. И тут же, ближе, оборвавшись: — О боже. О боже, что… что он…

Луиза. Свеча в ее руке прыгала, и от этого тени по комнате шатались, наезжали друг на друга. Послышались торопливые шаги, шорох юбок, звяканье поставленного на тумбу подсвечника. Теплая ладонь легла Лилианне на плечо, дернулась было прочь, наткнувшись на что-то — корку засохшей крови, — и все-таки осталась, и Луиза заговорила быстро, бессвязно, что-то про воду, про лекаря, про то, что сейчас, сейчас, только потерпите.

Но Лили уже не слышала и ее.

Глава 6 Снежная роза

Лилианна стояла на низком возвышении, обтянутом тем же кремовым штофом, что и стены, и не двигалась, пока вокруг нее, как вокруг манекена в мастерской портного, кружили четыре служанки и старшая камеристка. Каждая знала свою часть работы и делала ее молча, споро, не спрашивая, удобно ли ей. Сперва на голое, в синяках тело надели тонкую батистовую сорочку, потом — нижний корсет на китовом усе, и старшая, упершись коленом ей в поясницу, потянула шнуры крест-накрест, дырочка за дырочкой, стягивая ребра все туже, пока низ живота не пронзило той, изнутри идущей болью, и Лилианна, чтобы не охнуть, прикусила язык и втянула воздух одними верхушками легких. Поверх корсета закрепили панье — легкий каркас из ивовых обручей и проклеенного полотна, что разводил юбки в стороны на добрых полтора локтя, так что бедер под ними не угадывалось вовсе, и это было хорошо, потому что под всеми этими ярдами ткани прятались следы вчерашней ночи. Затем пошли нижние юбки, одна на другую, крахмальные, шуршащие, и наконец — сама роба: золотисто-белый лионский шелк, по которому серебряной и канительной нитью были вышиты лилии и виноградная лоза, такой тяжелый от шитья, что, когда его опустили ей на плечи, Лилианне показалось, будто на нее надели не платье, а чужую судьбу, скроенную и подогнанную не по ней.

В высоком зеркале, в простенке меж двух окон, мелькнуло ее отражение — тонкая девушка в шелку и серебре, с лицом, набеленным свинцовыми белилами до ровной, неживой светлоты, и из этой белизны и краски смотрели на нее ее собственные глаза, в которых не было уже ни страха, ни даже усталости — одна пустота, как в окне нежилого дома.

Камеристка поправила кружевную вуаль и низала ленту под подбородком, стараясь не встречаться с госпожой взглядом, потому что слой пудры на шее ложился неровно и под ним все равно угадывались темные, в палец, отметины. Атлас прятал синяки на бедрах. Высокий, в три ряда брабантских кружев ворот закрывал горло. Под браслетами и манжетами на запястьях не видно было багровых полос. Все, что случилось ночью, теперь было укутано в ярды шелка и кружев, и от этого Лилианне сделалось горько до смеха. Из нее собирали невесту, как собирают парадный сервиз к приему, — снаружи роспись и позолота, а что внутри треснуло, того гостям видеть не положено.

— Кость хорошо сидит, не давит? — спросила одна из фрейлин, девочка немногим старше ее самой, заметив, как невеста качнулась.

— Нет… благодарю.

Ударил колокол — пора. Внизу, под окнами, уже выстраивался свадебный кортеж. Лилианна, придерживая обеими руками тяжелый, расходящийся на панье подол, мелкими шагами — иначе в этом платье и не выходило — подошла к окну. Золотая нить на солнце вспыхнула вся разом.

За стеклом открылась часть дворцового двора и улица, что вела к кафедральному собору. Народ запрудил обочины — всем хотелось взглянуть на будущую королеву, — стража вытягивалась вдоль дороги цепью и теснила толпу древками. И Лилианна увидела, как один из стражников грубо отпихнул щуплого мальчишку, потянувшегося рукой не то к карете, не то к чему-то блестящему на мостовой. Мальчик упал в грязь и не поднялся. Рядом металась девочка лет пяти в обтрепанной до бахромы рубашонке, с большим, вздутым от голода животом на тонких ножках, и трясла лежащего за плечо, дергала за руку, а он не шевелился — закрытые глаза, посиневшие губы, — и не понять было, голод его свалил или горячка прямо тут, под колеса праздничного выезда.

За спиной Лилианны старшая камеристка тоже глянула в окно и поджала губы.

— Опять этих натащило к воротам, — проговорила она, разглаживая складку на шлейфе. — Что ни торжество, то их полна улица, лезут под ноги, под колеса, того гляди заразу разнесут на весь двор. И ведь не выведешь — нет на них ни приюта, ни богадельни, девать некуда, вот и плодятся по подворотням, как крысы.

— Прежде хоть монастыри привечали сирых, — отозвалась, не поднимая глаз от шнуровки, другая, постарше, — а нынче и монастыри своих не прокормят. Помрет — и помрет, одним ртом меньше. Их же никто не считал и считать не станет.

— Вы бы, Ваше Высочество, не смотрели туда, — мягко прибавила молоденькая фрейлина, та, что спрашивала про корсет. — Не для невесты это зрелище. День такой.

Лилианна не отвела глаз.

Внизу стражник сплюнул сквозь зубы и махнул рукой:

— Оттащите падаль с дороги, карета пойдет.

Двое нищих торопливо подхватили легкое тельце под мышки и за щиколотки и поволокли в переулок, голова мальчика моталась по булыжнику. Девочка завыла тоньше и громче — и в тот же миг впереди по улице, из проехавшей кареты с придворными, на мостовую щедро полетела пригоршня мелкой монеты, как принято бросать черни в день королевской свадьбы. Вся толпа разом качнулась к деньгам, нищие кинулись в свалку, отпихивая, топча друг друга, а маленькую, с растрепанными косицами девочку отшвырнули в этой давке к стене, и она ударилась о камень виском и сползла на землю, и больше Лилианна ее за чужими спинами не различала.

— Сироты… — выговорила Лилианна едва слышно, одними губами.

— Что вы сказали, миледи? — откликнулась камеристка.

Лилианна не ответила.

Внутри, под всеми слоями шелка и кости, под белилами и румянами, что-то холодное, собранное и наконец-то ей самой принадлежащее впервые за эту страшную неделю поднялось и встало на ноги. Она смотрела на то место у стены, где только что была девочка, и видела не девочку — видела другого ребенка, в другом, чужом теле и чужой стране, которого тоже когда-то втолкнули туда, где ему было не выжить, и которого никто не считал, и которому никто не протянул руки вовремя. И оттого, что эту девочку у стены сейчас затоптали ровно так же равнодушно, без злобы, по привычке, как смахивают со скатерти крошки, Лилианна узнала ее, как узнают свое.

Если я стану королевой — разве не в моей власти заслонить таких, как эти двое?

Мысль пришла ясная. До этого утра она видела впереди одно только продолжение кошмара, ночь за ночью, и не могла думать дальше следующего вдоха, — но сейчас, глядя на темную мокрую полосу у стены, она ощутила злую, почти телесную потребность что-то переломить. Себя ей уже не вернуть — ни тела без этой боли в животе, ни памяти без чужих рук в ней. Так пусть хоть кому-то достанется то, чего не досталось ей. Дома, где брошенных детей не выметают под колеса. Стены, за которыми сироту накормят и не дадут замерзнуть, и где никто не назовет ребенка падалью при живой еще сестре.

— Ваше Высочество, пора, — тронула ее за локоть фрейлина.

Лилианна в последний раз взглянула вниз. На серых булыжниках осталась только темная клякса, расползавшаяся по влажному камню.

Толпа загудела, когда невеста показалась на ступенях, и Лилианна шла сквозь этот гул, видя, как сотни лиц поворачиваются ей вслед, тянутся, привстают на цыпочки за чужими плечами, — у них был праздник, союз двух королевств, день, которого ждали и о котором сложат песни, и никому из них не было дела до того, что ведут к карете уже не невесту. То, что от нее осталось.

У кареты ждал граф Ренар — ему выпало сегодня вести ее к алтарю взамен отца. Высокий, сухой, с гладко зачесанными волосами, в парадном плаще, отороченном по вороту горностаем, он стоял прямо и неподвижно, и лицо его не дрогнуло, когда он скользнул по ней взглядом. Лилианна опустила глаза. Граф подал ей затянутую в перчатку руку, помог подняться в карету, а когда садился следом и они на миг оказались близко, тихо, не глядя на нее, так, чтоб не слышал лакей у дверцы, проговорил:

— Держите спину ровно, — И, помедлив: — Высокий ворот вам к лицу.

Лилианна не ответила. Но подняла на него глаза — и встретила взгляд, в котором не было ни праздника, ни поздравления, одно только усталое, давнее понимание. Он видел и ворот, и пудру, и то, что под ними, видел и молчал, потому что сделать все равно ничего не мог.

Карета мягко покатила к собору. За оконцами проплывали склоненные спины, шапки, чьи-то поднятые руки. Граф больше не говорил.

Лилианна смотрела на свои руки, сложенные поверх жесткого подола. На правом запястье, под кружевной манжетой, сидел помолвочный браслет — по здешнему обычаю невесте не надевали кольца, а замыкали на руке родовой обруч ее собственного дома, чтобы перед всеми было видно: эта женщина уходит из своего рода в чужой и отныне принадлежит мужу. Кристиан защелкнул его накануне, наутро после той ночи: молча перехватил ее руку, что еще мелко дрожала, развел пальцы, не дававшиеся, и со щелчком вдавил холодный обруч в кожу, поверх свежих ссадин. С тех пор браслет сидел тесно и при каждом толчке кареты съезжал по запястью, задевая то место, где было больнее всего.

Карета остановилась у ступеней. Колокола ударили над головой разом, в несколько голосов, так что дрогнул воздух, и над звоном откуда-то из каменной высоты уже разворачивал первый низкий звук орган. Граф вышел первым и подал ей руку. Лилианна оперлась — ноги держали плохо, под коленями все расходилось, — и поднялась наружу, в свет и трезвон. Перед ней уходили вверх темные башни собора, изъеденные временем, с провалами окон и каменными тварями по карнизам, и весь этот огромный мрачный камень был сегодня обвешан гирляндами белых лент и живых лилий, наряжен к ее свадьбе, как наряжают к торжеству старика, которому давно все равно.

Внутри, по обе стороны прохода, стеной стояли гости — придворные, послы, дамы в таких же тяжелых робах, как ее собственная, — и шепот прокатился по рядам, когда она ступила на белое полотно, расстеленное к алтарю. Тысячи свечей горели в высоту, играли на позолоте, на самоцветах, на серебряном шитье. Собор сиял весь, до последней искры, будто внутри него зажгли маленькое солнце, — а Лилианна шла через это сияние и не чувствовала ничего, словно праздновали не ее свадьбу, а несли ее хоронить под красивую музыку. Орган гудел, где-то наверху вступали трубы, но все это шло мимо, а слышала она только, как тяжело и часто колотится что-то у самого горла, мешая дышать в стянутом корсете.

У алтаря ждал жених. Кристиан стоял прямо, развернув плечи, в парадном мундире глубокого, почти черного синего цвета, с серебряным шитьем и орденской лентой через грудь, и всякий, кто видел его впервые и издали, увидел бы благородного юношу. Но когда Лилианна подошла вплотную и вложила ладонь в его подставленную руку, она разглядела то, чего не разглядела бы толпа: красные нити лопнувших сосудов в белках, серые тени под нижними ресницами. Он не спал. Пальцы его сомкнулись на ее руке слишком крепко, перстни вдавились в кожу — там же, где браслет.

Кристиан наклонился к самому ее уху, едва шевельнув губами, чтоб со стороны это сошло за нежность:

— Улыбайся.

Лилианна растянула непослушные, сухие от пудры губы во что-то, что издали можно было принять за улыбку.

Она искала, за что зацепиться взглядом, повела глазами по толпе — и в дальних рядах, в свите, остановилась на бледной немолодой женщине. В полумраке нефа, в неверном свечном свете, та чем-то напомнила ей родную мать. Наклоном головы, что ли. Настоящую мать — ту, что осталась в другой жизни, в другом теле, по ту сторону, откуда не возвращаются. Женщина прижала платок плотнее, и над кружевом влажно блеснули глаза, будто ей хотелось крикнуть через весь собор — и она не посмела. Отвела взгляд. Как отводили его тут все, наученные не видеть лишнего.

Рядом стоял граф Ренар, отстраненный и неподвижный. Взгляд его скользнул по лицу Лилианны и ушел куда-то за ее плечо. Графу было скучно, словно все это он видел не впервые и знал наперед.

— Возлюбленные во Христе, — разнесся под сводами голос епископа, старчески ровный, отполированный тысячей таких же служб, — мы собрались здесь, дабы соединить узами брака Его Величество короля Кристиана и Ее Высочество принцессу Лилианну…

Забавно. Мир иной — а верят в одно и то же. Тот же бог, тот же крест, те же слова... Доказывает ли это, что он един и держит все миры разом в горсти, — или что он скакал из мира в мир и каждый бросал, как бросают сироту у чужого порога? А может, его не было вовсе, нигде и никогда, и просто давным-давно кто-то такой же, как она, был вырван из своего мира и принес сюда единственное, что успел прихватить, — веру да молитвы, потому что больше у него ничего и не осталось?

Дальше слова епископа потекли мимо, обращаясь в ровный гул, и Лилианна смотрела на его шевелящиеся губы и не разбирала уже ни слова, потому что на нее навалился ступор. Она кивала, где полагалось кивать, и выговаривала заученное, как выговаривает урок ребенок, не понимая смысла. Когда епископ спросил, согласна ли она быть верной супругой, любить и почитать своего господина до конца дней, Лилианна качнула головой и хрипло, чужим голосом сказала:

— Согласна.

Где-то на галерее всхлипнула скрипка. Кристиан отвечал громче — бросил свое «да» коротко, нетерпеливо, будто сам обряд тяготил его и отнимал время, и Лилианна видела сбоку, как дергается у него на шее, под выбритой кожей, тонкая жилка.

Настал черед скрепить союз. Из поданной бархатной коробки Кристиан вынул второй обруч — свадебный, знак королевы, тот, что в этом мире надевают невесте поверх родового браслета ее дома, чтобы перед богом и людьми было видно: свое она оставила позади, а отныне носит мужнино. Лилианна подняла руку. Он развел ей пальцы, не дававшиеся, силой, и с тем же сухим щелчком замкнул на запястье тяжелый металл — впритык к старому браслету, так что два золота сошлись на одной полосе ссадин и сдавили ее разом. Кристиан этого будто и не заметил. Зато он почувствовал, как она тянет руку прочь, и тут же притиснул ее локоть к своему боку, крепко, и пышное кружево манжет сомкнулось над их сцепленными руками и спрятало эту короткую возню от тех, кто стоял в трех шагах. Со стороны все было чинно и трогательно: молодой король бережно держит невесту под руку.

— Терпи, — процедил он сквозь зубы, наклонившись к самой ее щеке, и голос был уже не тот, что минуту назад звучал перед алтарем для всех, а тихий, давящийся злостью шепот, который доставался ей одной. — Улыбайся, Лилианна. Ты должна улыбаться.

Она застыла, и не от боли даже, а от того, сколько неприязни уместилось в этих двух словах, — за что, она ведь ничего ему не сделала, она и говорить-то с ним толком не успела…

— Объявляю вас мужем и женой. Что бог сочетал, того человек да не разлучит.

Колокол ударил над сводами, тяжело, во весь голос. Кристиан рывком развернул ее лицом к собравшимся и прижался губами к ее губам. Губы мужа были разом холодные и жадные. Лилианна задохнулась — не от самого поцелуя, а от того, что он вернул. Та ночь поднялась в ней целиком, сразу, вкус вина у него во рту, его зубы, царапнувшие ей губу, тяжесть, от которой некуда было деться. Она дернулась отстраниться, но Кристиан держал крепко, за затылок, и целовал долго, напоказ, не для нее — для зала. Зал отозвался рукоплесканием, дробным, разрастающимся под сводами. Наконец он оторвался от нее. Лилианну качнуло. Кристиан снова подхватил ее под локоть и обернулся к гостям, улыбаясь так, будто только что не сделал ей больно. Она тоже растянула губы. На языке проступило солоноватое и теплое — он прокусил ей губу, и она глотала собственную кровь, улыбаясь сотням людей.

Под колокол новобрачные двинулись к выходу. Лилианна шла, почти не чувствуя ног, неся себя, как несут чужую тяжелую вещь. Сбоку, у самого края прохода, стояла Мария — мачеха Кристиана, в темно-синем, тяжелом, без единого яркого камня платье, что среди праздничной пестроты смотрелось почти трауром. Рядом застыл Перси. Бледное надменное лицо его не выражало ни радости, ни приличной случаю любезности — он смотрел на нее прищурясь, разбирая, как разбирают незнакомую вещь, прикидывая, чего она стоит и откуда взялась. Лилианна на миг встретила этот взгляд и не выдержала его. Кристиан раздраженно потянул ее за руку:

— Не задерживай. Они ждут.

Она молча кивнула.

— Прошу прощения, Ваше Величество, — выговорила она еле слышно, когда они уже подходили к карете, и собственный голос показался ей чужим. — Мне нужно… минуту…

— Что еще?

Но к ним уже подошла Мария — быстро, без суеты, будто давно ждала этой минуты.

— Дорогие мои, что же мы встали? Гости истомились. — Она перевела взгляд на Лилианну, и в светлых глазах ее мелькнуло что-то острое, тут же спрятанное за участием. — Милочка, на тебе лица нет. Дурно?

И, не дожидаясь ответа, повернулась к Кристиану:

— Государь, вам надлежит приветить лордов, они собрались у восточной галереи и ждут вас, а о вашей прелестной супруге позабочусь я. Женщина женщину поймет. Королева переволновалась, ей надобно отдышаться.

Кристиан свел брови, явно готовый возразить, — но тут к нему подступил лорд-наставник Ричард с каким-то спешным делом о послах, и король, разрываясь между двумя помехами, махнул рукой:

— Делайте что хотите. Только верните ее в человеческий вид. — И зашагал прочь, не оглянувшись.

Мария взяла Лилианну под локоть. Пальцы у нее были тонкие, прохладные и очень спокойные — так держат не падающего, а ведомого. Лилианна ждала, что ее поведут к Золотому залу, где гремел пир, но Мария мягко, не ослабляя хватки, направила ее в другую сторону — к низким арочным дверям в углу двора, за которыми темнела маленькая придворная церковь.

— Сюда, дорогая. Тебе надо помолиться и прийти в себя перед пиром. Не следует показываться людям такой….

Они миновали двух гвардейцев — те расступились, не спросив, будто их предупредили заранее, — и вошли под своды. Внутри не было ни души. Только свечи горели десятками в полумраке, и пламя их чуть качалось от сквозняка, тянувшего из приоткрытой где-то двери. Шаги двух женщин гулко расходились под низким каменным потолком, и за спиной у них кто-то — Лилианна не успела увидеть кто — притворил входную створку.

— Присядь, дитя мое, — пропела Мария. — Вот так. Передохни.

Лилианна опустилась на резное сиденье.

Мария отошла на пару шагов и обвела глазами пустую церковь.

— Как тут тихо, правда? После всей этой суеты хорошо побыть наедине с богом.

Она пошла вдоль алтаря, неторопливо, не глядя на Лилианну, и та молчала, собираясь с тем немногим, что у нее еще оставалось. Она глубоко вдохнула — пахло ладаном и воском, теплым и старым, — и здесь, в этой тишине, ей вдруг стало чуть легче дышать, будто стянутый корсет ослаб на пол-петли.

Невдалеке белел в полумраке клавесин, выставленный к празднику для музыкантов. Лилианна встала и подошла. В черном лаке поднятой крышки увидела свое расплывшееся отражение — белое пятно лица, белый ворох платья, невеста без черт, призрак невесты. Рука потянулась сама. Она нажала одну клавишу, и под сводами разошелся одинокий чистый звук, долго таял и не хотел стихать.

— Хороший инструмент, — раздалось за спиной.

Лилианна обернулась. Мария стояла почти вплотную. В неверном свете свечей лицо ее было гладким, без единой складки, слишком ровным для живого. Только глаза жили, цепкие и сухие. Голос же звучал по-прежнему мягко, со сластью:

— Ты ведь играешь. Отчего же одну ноту?

В светлых глазах на миг блеснуло что-то острое и тут же убралось обратно.

Лилианна прикусила губу — там, где запеклась кровь, отозвалось тонкой болью. Мария улыбнулась одним краем рта.

— Ты можешь довериться мне, дитя. Я ведь теперь тебе вместо матери.

Вместо матери. У меня их было уже две. Одна там, другая здесь. Обе ушли. Что мне твое «вместо».

— Я же вижу, тебе худо. Оно и понятно… тяжелый день, чужой дом, муж, которого ты толком не знаешь, все новое, все не свое. Но ты не одна, слышишь. Я за тебя постою.

Слова были те самые, что говорят, когда хотят утешить, — Лилианна слушала их и не верила ни одному, и не потому, что сомневалась в смысле, а потому, что рука Марии в эту минуту легла ей на плечо и пальцы, тонкие и ухоженные, медленно сжались сквозь ткань, твердо, с ноготками, — так не успокаивают, так придерживают, чтоб не вырвалась.

— Вы… слишком добры ко мне, — выговорила Лилианна, подбирая каждое слово. — Не хочу обременять вас своими бедами.

— Какие обременения, глупышка. Ты вышла за моего пасынка, теперь мы одна семья, а семья в дурные времена должна держаться вместе. — Мария наклонилась ближе, и улыбка ее не сошла, но в голосе под сластью прорезалось что-то жесткое, деловое. — Тем более что времена, дитя, как раз дурные.

Мария вздохнула и опустилась рядом, и Лилианну окутало ее духами — тяжелыми, терпкими, с какой-то горьковатой нотой на исходе, что оставалась во рту, как привкус.

— А времена, поверь мне, могут сделаться еще более трудными. — И, перехватив руку Лилианны прежде, чем та успела отнять, Мария сжала ее пальцы в своих, прохладных и сухих. — Кристиан… мальчик непростой. Ты ведь уже заметила.

Лилианна молчала и следила за ней так, как следят за партнером, который слишком рано открыл карту и сам еще этого не понял.

«Она проверяет меня. Если буду играть в покорность, решит, что сломала. Если огрызнусь — станет ясно, что я враг»

Мария мягко провела большим пальцем по ее костяшкам.

— Нрав у него тяжелый, я не таю. Я растила его как умела, по совести, но кровь — она свое берет. Он весь в отца, а покойный король был… — она помедлила, подбирая слово помягче, — переменчив. Бывал — солнце, а через час его было не узнать. — Мария улыбнулась уклончиво, в сторону. — К чему я веду. Если случится, что Кристиан поведет себя… непонятно для тебя, не так, как ждешь, — ты не перечь. Терпи и склонись. Только так с ним и можно, я-то знаю.