Черная птица

— Веселья захотелось… ей-то, ей — веселья! Так пусть будет. Будет весело, обещаю…

Арсель потянулся было придержать его за локоть у самого поворота, где ступени шли особенно круто.

— Осторожнее, сир, тут темно…

— Отстань, — отдернул руку Кристиан, и в этом коротком слове было столько глухой, копившейся всю дорогу злобы, что Арсель не стал больше соваться, а только переглянулся с графом, и оба они поняли друг друга без слов.

Обратный путь занял меньше прежнего, потому что возница, чуя настроение седоков, гнал без жалости к лошадям, и всем им — и графу, и лекарю, и самим гвардейцам — одинаково хотелось одного: вернуться затемно, прежде чем замок проснется, и не попасться по дороге ни единому лишнему глазу. Кристиан за всю дорогу не проронил ни слова, дремал, привалившись виском к холодному стеклу, и в дремоте этой лицо его обмякло, согнало с себя и хмель, и злость, и сделалось вдруг моложе и беззащитнее, так что Арсель против воли видел в нем уже не тирана, а снова измученного, не выспавшегося мальчишку. Ренар сидел напротив, прямой, и в задумчивости постукивал перстнем по серебряному набалдашнику трости — раз, другой, ровно, как отсчитывают что-то про себя.

А Арсель смотрел на них обоих и не узнавал самого себя, потому что было в нем теперь то отстраненное, холодное зрение, какое приходит к человеку под утро после бессонной, дурной ночи, когда устаешь даже стыдиться. И с этой высоты он видел разом всех троих, и видел, что сидит тут жалкое, под стать друг другу сборище: одурманенный, спящий с открытым ртом король, хитрый придворный, что и во сне чужом считает свои ходы, да он сам, лекарь, продавший себя за сохранность собственной шкуры и теперь раздавленный этой сделкой так, что и спина не разгибается. А где-то в другом конце замка, в выстуженных своих покоях, сидела сейчас, может статься, без сна та гордая девушка, которую он нынче впервые увидел во дворе, — Лилианна. Тонкий ее профиль и тот холодный, окончательный взгляд, каким она отвернулась от него, как от пустого места, опять встали у него перед глазами, и он подумал с горечью, что нечего ему было и тешить себя надеждой войти к ней в доверие, раз она с первого же взгляда, не разобравшись, сочла его одним из этой своры, а сочтя, не ошиблась.

Карета подкатила к черному ходу. В приоткрытых дверях галереи замелькали глаза любопытных — лакеи, поваренок с заспанным лицом, даже какой-то конюх, забредший невесть как в господское крыло и оторопело глазевший на то, как государь, босой, растрепанный, под руку с доктором, возвращается домой глубокой ночью. Арсель и без того знал, что к полудню весь двор будет гудеть этим от подвалов до чердаков, но сейчас ему было не до сплетен, потому что в голове держалось одно, что надо довести короля до постели целым, не дав ему ни оступиться на стертых ступенях, ни сорваться на ком из подвернувшихся.

И вот, казалось, удалось. Они вошли в большую залу, ту, из которой расходились двери в королевские покои. Кристиан, дремавший всю дорогу, разом стряхнул с себя дрему, выпрямился, расправил плечи, и в глазах его, желтых, болезненно ярких, занялось то знакомое Арселю беспокойное пламя, от которого у лекаря под ребрами стянуло.

— Граф, позови всех, — бросил король тихо, вкрадчиво, и эта тихость была хуже всякого крика. — Всех, кто рядом. Сюда. Сейчас будет весело.

Ренар растерянно моргнул.

— Сир, может, не стоит шуму…

— Делай, что говорят! — рыкнул Кристиан, и граф, поджав губы, поспешил исполнять. Минуты не прошло, как в зале, освещенной двумя оплывающими канделябрами, собрался разбуженный люд: несколько дам в наспех накинутых поверх сорочек халатах, что подсматривали из-за приоткрытых дверей, двое офицеров-полуночников, заспанная челядь. И все они жались по стенам и переглядывались.

Кристиан прошел на середину залы, обвел собравшихся взглядом и задержал его на высокой двустворчатой двери в дальнем конце — за нею были покои королевы. Он повел в ту сторону подбородком.

— Ломайте.

— Что, сир? — не понял один из гвардейцев.

— Дверь эту. Ломайте, я сказал! — Голос подскочил вверх, и лицо короля налилось дурной кровью. — Королеву будить пора!

Гвардейцы кинулись было к двери, но та отворилась сама, изнутри. Лилианна не спала, или ее подняло этим криком. На пороге стояла она, в легком белом платье, наброшенном поверх сорочки, с заплетенной на ночь косой, и лицо ее было без единой кровинки, выскобленное добела, и спокойное той застывшей, выученной неподвижностью.

Король оглядел ее тяжело, сверху вниз, и оскалился.

— А, ты тут. Идем, моя радость. Повеселимся.

Лилианна переступила порог, но ближе не подошла.

— Что случилось, Ваше Величество? Отчего под утро такой шум?

— Отчего? — передразнил он. — Оттого, что хочу! Король желает бала. А ты ему не позволишь, да?

Королева вспыхнула.

— Я… я не смею ничего вам не позволять. Просто…

— Прекрасно, — отрезал Кристиан. — Тогда танцуй, Лилианна.

Она застыла.

— Что?

Он развел руки.

— Танцуй. Веселись. Ты ведь даже не поприветствовала меня как полагается, когда я воротился. Исправим. Ну же — музыку!

Оцепеневшие придворные не знали, куда деть глаза. Король обвел их взглядом, в котором не осталось уже ничего человеческого.

— Кому сказал! Или мне вас всех на воротах повесить за саботаж?

Тут же один из дворян метнулся к угловому шкафу, выхватил скрипку, другой опустился к клавесину у стены, и через минуту по зале поплыла мелодия — сбивчивая, дерганая, перепуганная не меньше тех, кто ее играл.

— Танцуй, — повторил Кристиан жене, и углы рта поползли у него вверх. — Или я тебе помогу.

Лилианна побелела еще больше, но с места не сошла. Тогда король рванулся к ней, перехватил за запястье, то самое, на котором сходились браслеты, и с силой дернул к середине залы, так что она вскрикнула от боли. Он обхватил ее грубо, в позиции танца, и поволок по паркету в каком-то вывернутом, ломаном подобии вальса, а придворные, помертвев, постояли миг и принялись послушно двигаться вокруг, изображая танец, хотя танцевать тут было все равно что плясать на похоронах.

Арсель смотрел на это, и кровь медленно отливала у него от лица. Перед ним разыгрывалось то, чему он не знал названия: король кружил жену, стискивая ей талию так, что часть его ума снова уже отсчитывала, где к утру лягут синяки, а Лилианна едва поспевала переставлять ноги, чтобы не повиснуть на нем и не упасть. Кристиан шептал ей что-то на ухо, не переставая улыбаться. Лилианна закрыла глаза и шла вслепую, как идут под ударами, которые нельзя отбить.

— Сир, — тихо проговорил Арсель, делая полшага вперед. — Прошу вас. Может, довольно?

Кристиан и ухом не повел. Тогда лекарь решился и сказал громче, отчетливо, на всю залу:

— Ваше Величество, вы навредите королеве.

Музыка оборвалась разом, скрипка взвизгнула под дернувшимся смычком и смолкла, и все взгляды обратились к врачу, во второй раз за эту ночь посмевшему встрять. Лилианна распахнула глаза, и в них Арсель прочел не благодарность, а стыд, двойной, жгущий, за то, что ее тут выставили на потеху, и за то, что заступился именно он.

Кристиан остановился. Выпустил жену так резко, что ее качнуло, и она едва устояла. Развернулся к Арселю, отодвинув Лилианну плечом на шаг в сторону.

— Что ты сказал? — медленно спросил он.

Арсель собрал в себе все, что оставалось, и посмотрел королю прямо в лицо.

— Вы можете причинить ей вред, сир. У королевы вероятно слабое здоровье. Позвольте ей отдохнуть.

Лилианна гневно тряхнула головой, не замечая, что у нее ходят руки.

— Не смейте меня жалеть, — бросила она лекарю, и в голосе ее было столько холодной неприязни, что у Арселя что-то опустилось внутри. — Я совершенно здорова.

Кристиан расплылся в ухмылке.

— Слыхал? Она у нас здорова. Жива и весела, как я и хотел. Правда ведь, Лили?

Лилианна не ответила. Она стояла, вскинув подбородок, глядя мужу в лицо, и щеки у нее горели, но держалась она прямо, и в этой прямой, упрямой спине было больше силы, чем во всем, что Арсель видел в этом доме за день.

Король же вдруг потерял ко всей затее интерес. Хмельное веселье схлынуло с него, как сходит вода, и осталась под ним одна голая похмельная злоба.

Кристиан шагнул к нему вплотную, так что лекарь ощутил на лице его дыхание, горячее, с тяжелым винным перегаром.

— Ну, лекарь, — протянул Кристиан громко, на всю залу. — Вероятно слабое здоровье? Так вот и лечи тогда ее.

Он обернулся к остолбеневшей Лилианне и звонко, грубо шлепнул ее ладонью пониже спины, так что она ахнула и подалась вперед.

— Вот тебе диагноз, костоправ: жена моя — скучная, унылая, уродливая мразь! — выкрикнул он, и Лилианна вздрогнула всем телом, и Арсель видел, что эти слова достали ее куда глубже, чем достала бы рука. — Больна тоской и фригидностью. Вот тебе и задание: сделай ее снова веселой. Вылечи, чтоб перестала быть бесчувственной куклой!

Глаза у Лилианны раскрылись широко, губы дрогнули, и она прижала обе руки к груди, втягивая воздух коротко, через раз. Арсель, глядя на нее, видел, как в ней, под этой бледностью, под этим унижением, поднимается не слезы, а что-то иное, ровное, твердое, чему он тогда не нашел названия.

Кристиан повернулся обратно к лекарю и процедил нарочито весело, едва не насвистывая:

— А не то — казню.

Он бросил это с показной шутливостью, будто балагурил, но никто в зале не обманулся. И меньше всех обманулся сам Арсель, узнал эти глаза вблизи, узнал, как под шуткой, в самой их глубине стоит та ровная, трезвая готовность, какая в Кристиане не пьянела никогда, и всякий тут знал цену его капризам, и придворные по стенам разом стушевались и втянули головы в плечи.

Арсель поклонился. Механически. Не чувствуя собственного тела, и поймал себя на том, что страха в нем меньше, чем горечи, потому что грозил ему этим человек, которого он за эти месяцы успел, к собственному стыду, почти полюбить.

— Я… понял, сир.

— Вот и славно, — протянул Кристиан, развернулся и, не удостоив жену даже взглядом, двинулся прочь. — Расходитесь все. Представление окончено.

Он пошел к своим покоям, прихватив по дороге со столика недопитую флягу с вином, и гвардейцы, помявшись, кинулись было следом.

— Оставьте меня! — рявкнул король и захлопнул за собой дверь.

Повисла тишина, та особая, придавленная, какая встает в зале, откуда только что вышел тот, кого боятся. Придворные, опустив головы, торопливо покидали галерею, не смея взглянуть на королеву. И Лилианна осталась стоять посреди залы одна, и плечи у нее мелко вздрагивали, а голова была опущена.

Луиза несмело подступила сбоку.

— Ваше Величеств… Лилианна?

Королева будто окаменела. Ни слезинки на щеках и ни звука, потому что все, что в ней рвалось наружу, она держала внутри. Арсель, глядя на нее с трех шагов, видел это удержанное так ясно, как видел бы рану под повязкой. Он стоял, разрываясь между тем, что велел долг, и тем простым, человеческим, что гнало его шагнуть и помочь, и пока он медлил, Лилианна шевельнулась сама. Подняла голову. Лицо у нее сделалось странно спокойным, той ровной, выскобленной пустотой, какая страшнее слез.

— Луиза, — сказала она тихо. — Помоги мне лечь.

— Конечно, — закивала фрейлина, бережно подхватывая ее под локоть.

И тут Лилианна перевела взгляд на Арселя — прямой, без отвода, и оттого ударивший его сильнее всякого крика.

— Благодарю за усердие, господин лекарь, — выговорила она горько. — Но мне не нужно ни вашего жалкого сочувствия, ни ваших услуг.

Арсель открыл было рот и закрыл, потому что ответить было нечего, и все, что он сказал бы, легло бы не туда. Она отвернулась и, опираясь на Луизу, пошла прочь, и дверь в ее покои затворилась.

Граф Ренар задержался в зале на миг дольше прочих. Ровно настолько, чтобы смерить лекаря тем длинным, ничего не договаривающим взглядом, под которым Арсель не выдержал и потупился. Граф вышел молча, оставив его одного.

Лекарь постоял в темноте, не зная, куда теперь себя девать. Идти ему было некуда. Комнат не отвели. Ведь приехали среди ночи, наспех, при том переполохе с непришедшим праздником и сорванным выездом, и про лекаря, разумеется, забыли все, как забывают про того, кто при свите числится не гостем, а поклажей. Спросить было не у кого. Дворня разбежалась по своим углам, едва король скрылся, а будить кого-то и объяснять, что личного королевского врача попросту некуда положить, Арсель не стал, да и не было сил, и срама не хотелось.

Он побрел наугад, чужим спящим домом, в котором не знал ни единого поворота. Переходы, гулкие выстуженные галереи, по которым гулял сквозняк и где редкие огарки в шандалах догорали, оплывая. Дважды он сворачивал не туда и упирался в запертые двери, стоял, соображая, и шел обратно, и от этого блуждания, от того, что нигде ему не находилось места, делалось муторно той особой мутью. Будто и сам он тут лишний.

В конце концов ноги сами вынесли его обратно туда, откуда он пришел, к тому крылу, где были покои короля. Дальше идти он не стал. У самых дверей опочивальни, в нише простенка, стоял низкий диван, обитый вытертым штофом, из тех, что ставят для дежурных, для тех, кто должен быть под рукой. Вот его место, подумал Арсель без горечи и без удивления, тут ему теперь и лежать, при двери, как лежит у порога собака, которую держат не в доме, а при доме. Король вернется под утро, и первым, кого позовут к его дурной голове, будет он.

Он опустился на диван, не разуваясь, как был, в дорожном, в забрызганной рубахе, и вытянулся поверх жесткой обивки. Просто лежал. Закинул руку за голову и смотрел вверх, в темноту, где под потолком ничего нельзя было разобрать, и слушал, как затихает дом.

Спать он не собирался и знал, что не уснет, знал будет лежать вот так до серого света, до возвращения короля, при чужой двери, в чужом доме, замаранный по локоть тем, во что его обмакнули, как обмакнули давеча в королевские чернила.

За высоким окном в дальнем конце галереи понемногу серело. На каменном карнизе, снаружи, тяжело завозилось что-то живое. Сухо процарапало когтем, переждало, и стихло. Арсель не открыл глаз. Он лежал и ждал утра, и утро шло к нему медленно, неохотно, как идет ко всякому, кому оно н