Гроб Энди и Лейли

Она знала: если не спрашивать – ничего и не произойдёт.

Отец, как всегда, не пришёл.

Или пришёл – но внутри дома его всё равно не было.

Во сне Энди видел лес.

В нём всё было не так, как в жизни.

Деревья – с лицами.

Листья – как глаза.

Из-под земли торчали руки.

Не мёртвые – ожидающие.

Он шёл и слышал, как кто-то шепчет позади:

– Энди… ты теперь часть. Ты теперь один из нас.

Он не оборачивался.

Он шёл дальше.

Эшли во сне смеялась.

Она сидела на троне, сделанном из школьных парт, бутылок из-под лимонада, коробок из-под фастфуда и упаковок от шоколада.

На коленях у неё – нож.

В волосах – золотые обёртки.

Под ногами – земля, вспаханная, как могила.

Она говорила во сне.

Губы шевелились.

Слова были едва слышны:

– Он теперь мой.

Он теперь знает.

Он теперь – сам.

И за окном шёл дождь.

Всё ещё.

Как будто не заканчивался с момента, когда кровь упала на землю.

И это уже был не просто дождь, а вторая клятва мира – принять всё, что произошло.

И никто не плакал.

И никто не говорил «прости».

Потому что вечность уже началась.

И складывалась она – из льдинок, из лезвия, из лимонада, из тишины.

И из двоих, спящих в обёртках на старом диване.

Нину искали.

Искали вяло, по инерции.

Слишком многое происходило в стране, чтобы исчезновение одного ребёнка стало настоящим приоритетом.

Северная Ирландия пылала, и даже в квартале, где жили Эшли и Энди, по вечерам были слышны выстрелы – глухие, как хлопки в руках великана.

Иногда на горизонте полыхало оранжевым – пожары, целые дома, сожжённые боевиками-лоялистами, молчаливой местью по принципу «католик – значит виноват».

Ночь была разорвана вспышками, как тело, которое вскрывают неосторожными руками.

Когда начинались выстрелы или ревела сирена, мама, Рене, говорила только одно:

– Закрой окно.

И они закрывали.

Шторы задергивались – как веки над мёртвыми глазами.

Свет в комнате тускнел.

И всё снова становилось домашним. Безопасным. Липким, как карамель.

Если по телевизору шли новости о терактах – переключали канал.

Без слов.

Просто щелчок – и вот уже снова кто-то убегает от маньяка, снова кто-то смеётся, кто-то страдает в мыльной опере.

Реальность – отменена.

Как неудачная программа.

В школе опрашивали учеников, но не слишком строго.

Вопросы задавались тонким голосом, с натянутыми улыбками, как будто речь шла о потерявшейся куртке.

Директор говорил о «временном отсутствии».

Учителя – о «важных семейных причинах».

Класс – шептался.

Кто-то говорил, что она убежала.

Кто-то – что её похитили.

Кто-то – что она погибла во взрыве.

Энди молчал.

Эшли – смеялась.

Однажды, через несколько дней после исчезновения, Рене зашла в комнату сына.

Это был тихий, обыденный вечер.

На кухне варился чай.

Телевизор гудел в другой комнате.

Эшли играла на улице – в чём именно заключалась её «игра», мать предпочитала не уточнять.

Энди сидел на кровати, скрестив ноги, листая комикс.

Рене постояла у двери несколько секунд, прежде чем сказать:

– А ведь я знаю, что вы были на том заводе.

Просто.

Без интонации.

Как будто сказала: «Ты не убрал за собой посуду».

Энди замер.

Глаза не оторвались от страницы, но зрачки стали стеклянными.

Он не сделал ни одного жеста.

– Я спрашивала тебя.

– Я не знаю, – сказал он. Тихо.

– Хорошо, – кивнула она.

И ушла.

Эта тема больше не поднималась.

После этого разговора ничего не изменилось.

На следующее утро Рене разбудила детей, как всегда.

Подала блины, как всегда.

Позволила не доедать, как всегда.

Слово «Нина» больше не произносилось.

Когда по новостям сообщили, что тело найдено в лесу у заброшенного завода, никто в семье это не прокомментировал.

Никто не сказал: «Ужасно!»

Никто не сказал: «Бедная девочка».

Никто не сказал: «Что мы скажем полиции?»

Рене выключила телевизор.

И включила плиту.

Вечером, когда дети уже разошлись по комнатам – Эшли пялилась в экран, а Энди лежал с книгой, Рене позвала мужа.

Дуглас, как всегда, молча смотрел в окно.

Он был человеком, у которого не было собственного лица, только маска усталости.

Он не задавал вопросов.

Не разгадывал намёков.

Рене сказала:

– Если нас когда-нибудь спросят…

Он повернул голову.

– …скажи, что наши дети никогда не играли на том заводе.

Пауза.

– Никогда.

Он кивнул.

И всё.

Это был конец разговора.

Не было страха.

Не было упрёка.

Была только та самая североирландская усталость, когда кругом рушится мир, и ты просто хочешь, чтобы твой дом остался целым.

Не счастливым. Не чистым. Просто – целым.

А потом снова были вечера.

Снова фильмы.

Снова чипсы, лимонад, зефир и страшные сериалы.

Снова тяжёлый, приторный сон на диване.

И дождь за окном.

И лес на горизонте.

Эшли продолжала смеяться.

Энди – молчал.

Иногда во сне он хватался за живот, как будто в нём завёлся кто-то живой.

Иногда замирал, сжимая кулаки до побелевших костяшек.

А Рене каждый день смотрела на них чуть дольше, чем нужно.

И никогда ничего не говорила.

Потому что знала.

И потому что в этом доме правила были простые:

– Ничего не случилось.

– Никто ничего не видел.

– Всё хорошо.

Глава 3

Лёжа

Осень пришла незаметно.

Без начала.

Без первого холодного дня, который люди обычно помнят.

Просто однажды небо перестало быть синим, стало свинцовым, и так и осталось.

Дождь уже не лил – он существовал, как атмосфера, как влажность в воздухе, как тяжесть в костях.

Ветер шуршал мусором вдоль тротуаров, и всё, что было живым, ушло внутрь зданий.

Лёжа – сидя, сидя – лёжа.

Так проходило время.

Энди и Эшли утопали в своём полусне, в вязкой, насыщенной сладостью жизни.

Мир снаружи гремел, бомбил, взрывался.

А их мир медленно бродил, как сироп в бутылке.

Школа была как казарма.

Облупленные стены. Крики в коридорах. Учителя с вечно сорванным голосом.

Или молчащие.

Молчание в школе всегда было страшнее, чем крик.

Там не было тайны, не было интереса.

Только обидчики, наблюдатели, насмешники.

Эшли иногда говорила:

– Школа – это концлагерь, где ты обязан играть в нормального человека.

Эшли почти не ходила туда.

Иногда появлялась ко второму или третьему уроку, с явным выражением скуки.

Иногда – не появлялась вовсе.

Когда спрашивали – она пожимала плечами.

Когда наказывали – она смотрела в окно.

Когда ставили двойки – она рисовала в тетради головы без глаз.

Рене – мать, королева уюта и разрушения – кормила.

Она не запрещала, не ругала, не настаивала.

Она кормила.

И называла дочь так:

– Sweetheart, ты устала.

– Sweetheart, отдохни.

– Sweetheart, хочешь эклерчик?

И Эшли брала эклер.

И не шла в школу.

И лежала.

Лежала и смотрела в потолок, или в телевизор, или в пустоту.

Рене стояла рядом с подносом, улыбалась.

На ней был тёплый халат, в руке чашка чая.

Она была добрая, и была ужасом.

Именно тогда Рене приняла судьбоносное решение – поставить в комнату детей второй холодильник.

– Им ведь хочется перекусить ночью, – сказала она.

– Им ведь не хочется выходить на кухню, когда холодно.

И вот в их комнате появился белый, старенький холодильник.

Низкий, гудящий, с тремя магнитиками и потрескавшейся ручкой.

В нём всегда были:

– Сливочное масло,

– Пять бутылок лимонада,

– Два пудинга,

– Куски ветчины,

– Конфеты в вазочке,

– Заранее нарезанные пирожные,

– Банки с сгущёнкой и джемом…

Эшли радовалась.

Энди – не возражал.

Теперь всё было ещё ближе.

Теперь жизнь съёжилась до пределов комнаты.

И этого было достаточно.

Комната, которую делили брат и сестра, стала похожа на барочную гробницу комфорта.

Она была тесной, перегруженной, но странно уютной – утопающей в слоях, тканях, тенях и запахах.

Здесь всё было неправильно и идеально одновременно.

У Эшли была своя кровать – шириной 180 сантиметров.

Почти трон. Почти баржа.

Старая деревянная рама, обитая потёртым флоком, с выцветшими розами.

Перина – мягкая, такая, что в неё уходили плечи и поясница.

Матрас был с провалами, но Эшли любила именно это ощущение:

– Как будто кровать тебя съедает. А потом выплёвывает утром обратно.

У Энди – кровать чуть уже, 140 сантиметров.

Поскромнее, но с теми же одеялами.

Те самые одеяла, которые в доме хранились «со времён прабабушки».

Старые, жёсткие, накрахмаленные так, что они скрипели при движении, словно ткань вспоминала каждую руку, касавшуюся её за последние сто лет.

Подушек было много.

Слишком много.

У каждой – имя и функция.

Одни – для головы.

Другие – для ног.

Третьи – обнять.

Четвёртые – поставить как стенку между телами, если не хочется чувствовать тепло другого.

Хотя чаще – не ставили.

Потому что тепло нужно было – не телесное даже, а антропологическое: другой человек рядом – значит, ты существуешь.

Окно всегда было приоткрыто.

Даже зимой.

Так было велено.

– Детям нужен воздух, – говорила Рене.

И это было правдой, но только воздух был холодный, сырой, северный, пропитанный дымом чужих каминов и запахом гниющих листьев.

Шторы – тяжёлые, пыльные, цвета засохшей крови.

Солнце через них не проходило.

Они были, как веки.

Плотно сшитые, чтоб не будить утром.

Крошек в комнате не было.

Хотя еды было много.

Фанатики сладкого следили, чтобы ни одна капля джема, ни одна крошка печенья не упала на пол.

Не из чистоплотности. А из страха.

– Тараканы.

Они увидят – они придут.

А если придут – они уже никогда не уйдут.

И это была первая форма страха в этом доме, которую признавали вслух.

В этой комнате всё было переполнено жизнью – в толстом шерстяном одеяле, в запахе лимонада, в шорохе пульта от телевизора, в пузырьках в стакане, в дыхании другого в соседней кровати.

Но при этом здесь всё было медленно умирающим.

Как королевская камера, в которой никто не говорит слово «приговор».

И пока за окнами звучала стрельба, пока вспыхивали дымы на холмах, пока город дрожал в очередной лоялистской лихорадке, в этой комнате дети ели сладкое и смотрели ужастики.

И никто не говорил о будущем.

Потому что всё настоящее уже было навечно.

Глава 4

Мать

Рене в молодости была другой.

На старых фотографиях – тонкая, почти прозрачная, с дерзкой улыбкой и сигаретой в пальцах.

У неё были острые скулы, тёмные, блестящие волосы, короткие юбки и кожа без следов усталости.

Эшли смотрела на эти снимки с недоверием – как будто это была не мать, а старшая сестра из другого мира.

Из мира, где люди ещё что-то хотели, бегали, смеялись, флиртовали и впереди было хоть какое-то «потом».

– Это была я, sweetheart, – говорила Рене с лукавым смешком, показывая фото. – Никакой диеты. Только вечеринки, алкоголь и немного удачи.

На этих вечеринках всё и началось.

Сначала – выпивка.

С шестнадцати – каждый день.

Потом – «таблеточки», которые давали подруги.

Курение – не мода, а стиль.

Еда – не вкус, а компенсация.

Движение исчезло.

Сначала – меньше прогулок.

Потом – лень вставать.

Потом – тяжело встать.

Потом – зачем вставать.

К моменту, когда родились дети, Рене уже не верила ни в дисциплину, ни в силу воли, ни в необходимость чего-либо.

Ей казалось, что жизнь – это что-то, что лучше всего пережить лёжа, в тени, под пледом, с лимонадом под рукой.

Она устроилась на работу в маленький магазинчик у дороги.

Магазин был тёмным, старым, в нём всё пахло бумагой, плесенью и пластиком.

Рене сидела за стойкой шесть часов в день.

Работа её заключалась в том, чтобы вяло здороваться с покупателями – которых было от силы десять за день, и листать книги, не отрываясь.

Что она читала?

– Дешёвые романы ужасов.

– Книги о женах, которых мучают, но они всё равно любят.

– Истории о богатых мужчинах, бедных девушках и обоюдной травме.

– Иногда – детективы с убийствами, где всегда виновата жена.

Она с удовольствием обводила фразы ручкой.

Иногда оставляла пометки на полях: «вот сучка», «точно так же!», «он слабак», «я бы тоже ушла».

Она ненавидела работу.

Ненавидела – не потому, что была тяжело, а потому что она была вообще.

Факт работы сам по себе был для неё проклятием.

– Я не для этого родилась, – говорила она дочери.

– Никакая нормальная женщина не должна работать. Это унижает.

Рене ненавидела не только работу.

Она ненавидела себя – за то, что работает всё-таки, что не сумела найти мужчину, который обеспечивал бы ей безмятежное ничегонеделание, за то, что у неё нет машины, личного бассейна и ужина в ресторане хотя бы раз в месяц.

А вслед за собой она начала ненавидеть и весь остальной мир.

Но детей она по-своему любила.

Любила так, как любят кукол, которых жалеют и переодевают, как любят подруг в книгах, с которыми героиня вместе страдает.

Их не надо развивать.

Их надо укутать, накормить и оградить от боли.

Рене закармливала их.

С утра – тосты с маслом, шоколадные хлопья, глазированные булочки.

После школы – фастфуд, паста в сливках, чипсы.

Вечером – лимонад, печенье, пироги, сливочные пудинги.

Перед сном – горячее молоко с мёдом.

– Чтобы сладко спалось, sweetheart.

Она никогда не спрашивала, выучены ли уроки.

Никогда не ругала за прогулы.

Никогда не настаивала.

Наоборот, если Эшли лениво заворачивалась в одеяло и бормотала, что ей плохо, Рене целовала её в лоб и говорила:

– Ты не обязана, милая. Ничего не обязана. Ты и так хорошая. Не ходи. Побудь дома. Я принесу тебе мороженое.

Школу она презирала.

Говорила, что учителя – это те, кто не смог устроиться получше.

Что работа – это рабство.

Что общество – тупая машина, созданная, чтобы ломать тех, кто не хочет вставать в шесть утра.

– Ты либо начальник, либо раб, sweetheart. А ты у меня не раб. Ты у меня умная. Ты у меня особенная.

Эшли слушала.

Энди – молчал.

Но и тот и другая впитывали яд – под мёдом, под пирогами, под мороженым.

Рене не знала, кем вырастут её дети.

Не задумывалась.

Она жила не на годы вперёд, а от вечера до вечера.

От пледа до пледа.

От пачки печенья до пакета с конфетами.

От работы, которую она ненавидела, – до дома, где она могла быть королевой тления.

И каждый вечер она сидела в кресле.

Курила.

Читала.

Слушала, как в соседней комнате смеются дети.

И улыбалась.

Потому что думала, что она всё делает правильно.

Глава 5

Лимонные маффины

Весна пришла внезапно – как вспышка на тёмной плёнке.

Сначала – сквозь пыльную, затхлую зиму – полетели воробьи.

Потом – в окно начали сыпаться зелёные сполохи от набухающих почек.

Потом – небо перестало быть глухим, а в воздухе появился привкус пыли, света и чего-то, что пахло железом и ожогом.

Эшли проснулась раньше обычного.

И встала.

И вышла.

И побежала.

Снова.

После месяцев полусна, еды и сладкой лени её тело требовало движения, как зверь требует крови.

Она снова лазала по заброшкам – по промзонам, по старым бетонным каркасам, по мостам, висящим в пустоте.

Она снова брала в руки наваху, тренировалась резкими, хищными движениями, царапая воздух.

Вырезала из картона силуэты и бросалась на них с воем.

Она вспоминала, каково быть Эшли. Настоящей. Живой. Осторожной, как лезвие.

И всё это – в преддверии.

Скоро ей должно было исполниться четырнадцать.

Совсем скоро.

– Но я хочу праздник сейчас, – сказала она утром, ещё не сняв пижаму.

– Сейчас, Энди. Мне скучно. Мне надоело ждать. Ты будешь меня развлекать. Всё утро, весь день. И не смей убегать к своим тупым друзьям.

Энди знал: спорить бесполезно.

В её голосе звучало не капризное «хочу», а ритуальное повеление, как будто Эшли – не девочка, а жрица, а он – прислужник, помощник, принесённый в дар.

Он сказал, что купит ей торт.

Настоящий.

Шоколадный, или даже клубничный, с желе и свечами.

Они пошли в магазин.

У входа пахло плесенью, мокрой картонной коробкой и старым мясом.

Внутри – гудели лампы.

На полках – вялые булки, покрытые белыми пузырями глазури, упаковки с полуразмороженной пиццей, и на дне холодильника – ряд тортов в пластиковых куполах.

Энди пересчитал деньги.

Не хватало.

Он посмотрел на неё.

Эшли смотрела в другую сторону.

Он понял: если скажет, что торт отменяется – будет скандал. Или хуже.

И тогда он выхватил коробку с лимонными маффинами.

Они были ядовито-жёлтые, кислотно-сладкие, с привкусом химического апельсина.

Один их запах вызывал слёзы и голод одновременно.

– Я сам приготовлю к ним крем, – сказал он. – С ванилью. И сливками. Как торт, только круче. Только для тебя.

Она посмотрела.

И кивнула.

– Тогда это будет мой подарок.

– Да.

– И моя традиция. Твоя ошибка – навсегда. Ты выбрал их. Теперь они – мой праздник.

Он понял: выбора не было.

Маффины – не случайность.

Маффины – как имя. Как нож. Как клятва.

Дома всё было тихо.

Рене ушла на работу – свою шестичасовую каторгу среди газет, дешёвых шоколадок и книг с женщинами в слезах на обложках.

Отец… если и был, то где-то вне пространства внимания.

Дом принадлежал им. Только им.

Эшли первым делом залезла на свою кровать – бархатную цитадель, раскинулась по всей ширине и велела:

– Развлекай.

Энди, молча кивнув, пошёл на кухню.

Достал сливки, ванильный сахар, каплю лимонной эссенции.

Всё – из старого, гудящего холодильника.

Он смешивал, взбивал, пробовал, добавлял ещё сахара.

Крем должен был быть идеальным.

Как жертва. Как извинение. Как признание.

Эшли в это время уже смотрела телевизор.

Там шёл японский фильм ужасов, полный тихого напряжения и долгих, тягучих кадров.

– Я обожаю, когда девочка наказывает мальчика, – сказала она, даже не поворачивая головы.

Он вынес крем.

Разложил маффины на старой пластиковой подноске, сверху – столбики крема.

На каждом – по капле сиропа. Красного.

Цвета клубники. Или… чего-то другого.

Они ели в гостиной.

Прямо на ковре.

С обёртками, бутылками лимонада, подушками, пультами и журналами вокруг.

Царство хаоса. Но управляемого.

Эшли жевала, смеясь, подтыкивала Энди маффин под нос:

– Сладко?

– Очень.

– Вот и отлично. Значит, я довольна.

Потом она легла, потянулась и сказала:

– А знаешь, какие мне нравятся больше?

– Какие?

– Шоколадные. Но ты ведь взял лимонные. Теперь – всё. Это наша традиция.

«Теперь – всё».

Это было сказано без гнева.

Без укора.

Просто – констатация мифа.

Когда настал вечер, за окнами закапал холодный весенний дождь и за горизонтом полыхнули какие-то пожары – то ли это были подожжённые дома, то ли старые склады – Эшли пожелала загадать желание.

Её день рождения был через четыре дня, но она захотела загадать его сейчас.

Она повернулась к Энди, вытерла губы салфеткой, задумалась – и вдруг сказала:

– Я хочу, чтобы мой брат потерял всех друзей и никогда не смог найти любовь!

Он посмотрел на неё.

И не испугался.

Он просто кивнул.

Потом он закрыл глаза, откинулся назад, и, с лимонадной пульсацией в голове, прошептал:

– А я хочу, чтобы вся моя жизнь с тобой была связана с самой сладкой и вредной едой.

Они оба засмеялись.

Потому что оба знали: желания исполняются.

Особенно – такие.

Глава 6

Ножи

Май пришёл не ярко – не взрывом, не светом, а вязким прорастанием.

Деревья, которые казались мёртвыми, вдруг покрылись зеленью, как будто мир отмотали назад на миллионы лет и он снова начал цвести.

Пыль в воздухе пахла чем-то новым. Не свежестью – но силой.

Эшли сказала:

– Пора учиться по-настоящему.

И он понял, что это не просьба.

Они начали тренироваться.

Место было выбрано неслучайно.

Старая лестница у воды – не просто лестница.

Когда-то здесь была набережная, и бетонные ступени вели к катерам, к городу, к жизни.

Теперь – ничего.

Лес – молодой, наглый, победивший – вырос сквозь бетон, прорвался, разломал, распластался среди развалин.

Остролистые клёны пробивались сквозь трещины, а лестница напоминала обрубок цивилизации, что-то забытое и бессмысленное.

Именно здесь они занимались.

Тренировки были ежедневным ритуалом.

– Если ты слаб, ты мёртв, – говорила Эшли, вращая наваху между пальцами, как заклинание.

У Энди была копия – тренировочный нож из дерева.

Потом – старый охотничий, затупленный.

Позже – тонкий, острый, почти поющий, когда рассекал воздух.

Сначала он злился.

Не хотел вставать.

Не хотел выходить.

Диван держал его, как материнская утроба, и каждый раз, когда сестра поднимала его – он пищал, ворчал, ныл, проклинал всё.

Но стоило им добраться до лестницы, достать ножи, сделать первый шаг, сделать первый выпад – он оживал.

Улыбка появлялась сама.

Глаза загорались.

Тело, до этого казавшееся вялым и рыхлым, обострялось до точности.

– Вот он ты, – говорила она.

– Вот он – настоящий.

Они тренировались долго.

Иногда – по два часа. Иногда – до шести.

Пока солнце не уходило за линию леса.

Пока бетон не начинал сочиться вечерним холодом.

Пока пальцы не ныли от сжимания рукоятки, а запястья – от ударов.

Движения становились всё точнее.

Эшли учила быстро, без жалости.