Гроб Энди и Лейли

– Есть один момент.

– Какой? – уже зная, что момент – важный.

– Когда найдём её… ты скажешь, что знаешь лучшее место для пряток. Самое крутое. Тайное.

– И…

– И этим местом будет ящик, – сказала Эшли.

Она указала подбородком в сторону дальней стены ангара. Там, в полутени, под поломанной фермой, стоял старый зелёный ящик.

Большой, со следами маркировки, стершейся от времени, но всё ещё различимой: MO/GB – 1944.

Военный. Оружейный. С войны.

Он лежал здесь, как забытый саркофаг.

Притворявшийся просто мусором.

– Мы… – начал Эндрю.

– Мы просто поиграем, – перебила Эшли. – На час. Может меньше. Пусть посидит. В темноте ведь интереснее, правда?

– Она испугается.

– Да.

– Ты хочешь, чтобы она испугалась?

Эшли кивнула, спокойно, как будто он спросил о погоде.

– Хочу.

– Это…

– Подарок, – сказала она. – Страх запоминается. Особенно в детстве.

Он тяжело вздохнул. В горле было что-то тёплое и кислое. Кофейное.

Но он кивнул.

Почти сразу.

Они пошли «искать». Делая вид.

Эшли громко называла имя Нины, заглядывала под балки, стучала по железным листам.

Эндрю медленно плёлся следом, будто бы участвуя, но на самом деле – просто слушая гул в ушах.

Сердце билось не от страха. От осознания неизбежного.

– Нашла! – вдруг крикнула Эшли, и из покрышек вынырнула растрёпанная, смеющаяся Нина.

– Боже, я думала, вы не найдёте!

– Ну, я-то нашла, – усмехнулась Эшли. – А вот он не очень старался.

Нина посмотрела на Эндрю, и он выдавил улыбку.

– Но у меня есть идея, – сказал он. – Хочешь, покажу, где прячусь я?

– Супер! – оживилась она. – Только давай не в покрышках. Там воняло.

– Тогда пойдём, – сказал он.

Он повёл её мимо железных опор, мимо сломанного шкафа, мимо стены с облезшей краской.

К ящику.

К той самой коробке из 1944 года, в которой, возможно, когда-то лежали снаряды, а теперь…

Теперь – тень.

Ящик лежал в полутени. Одинокий.

Краска облупилась, дерево почернело на кромках, но крышка всё ещё открывалась и закрывалась мягко, с тяжестью, достойной гроба.

На боку поблекшими буквами: 1944.

Эшли однажды сказала, что вещи, пережившие войну, всегда помнят.

Энди тогда не понял, что она имела в виду. Сейчас – начал догадываться.

– Вот, – сказал он. – Здесь.

– Серьёзно? – Нина рассмеялась. – Это ж ящик какой-то…

– Идеальное укрытие. Никто не подумает искать тут.

Он открыл крышку, наклонился и похлопал по внутренней стенке.

– Глубокий, тёплый.

– Пахнет странно.

– Всё здесь пахнет странно.

Нина медлила. Потом пожала плечами.

– Ладно. Только если ты рядом.

Он кивнул.

Она забралась внутрь – неловко, скрючившись, хихикая.

– А ты точно не закроешь?

– Обещаю, – сказал он.

Она улеглась на спину, уткнулась в рюкзак.

И в этот момент он опустил крышку. Медленно. Почти бережно. Как будто укрывал её, как будто делал что-то, что должен сделать, как будто следовал сценарию, который кто-то записал задолго до его рождения.

Крышка щёлкнула.

Он сел сверху.

Не быстро. Не резким движением. Он просто… сел.

И в этот момент всё стало особенно тихо.

Ветер стих. Птицы не пели. Даже его собственное сердце казалось – замерло.

– Эндрю?..

– Всё хорошо, – прошептал он, не вставая.

– Окей… – неуверенно. Потом тишина.

Эшли подошла почти бесшумно.

С волосами, развевающимися, как у дикарки, с пустыми руками – кроме арматурины, которую она подняла где-то у стены.

– Умница, – прошептала она.

Наклонилась.

Продела арматуру через ржавое кольцо замка.

Повернула.

Щелчок.

Теперь ящик был заперт.

Энди резко вдохнул.

Обернулся.

Посмотрел на неё.

– Мы же…

– Она не умрёт, – сказала Эшли.

– Ты не знаешь.

– А ты уже знал, когда звал её.

Он хотел что-то сказать. Но – не сказал.

Он уже сидел на крышке.

Он уже не стал спорить. Он не сопротивлялся. Он уже участвовал.

Внутри ящика послышалось движение. Шорох. Потом:

– Эндрю? Эндрю, это не смешно.

– Тихо, – прошептала Эшли. – Слушай.

Он слушал.

Тишина в ящике была глубже, чем вокруг.

Как будто пространство вокруг стало ждать.

– Энди, – сказала она вдруг.

Он поднял на неё глаза.

– Что?

– Тебе идёт.

– Что?

– Это имя.

Она наклонилась ближе.

– Эндрю – это для учителей. А ты – мой Энди. Теперь навсегда.

Он ничего не ответил.

Он посмотрел на неё. И вдруг – вспомнил гравюру, которую видел в школьной книге.

Франсиско Гойя.

Фигура человека, раздавленного ужасом. Безысходностью.

Надпись под ней: «Ya no hay remedio».

«Ничего не поделаешь».

Он вспомнил – и понял.

Это уже не игра.

– Ладно, – сказала Эшли, потянувшись. – Пора. Я хочу жрать.

Она произнесла это слово нарочито грубо, с растянутой «р», как будто нарисовала его слюной.

Не «поесть». Не «перекусить». Не «пожевать». А именно жрать – слово, от которого у Энди на мгновение свело желудок.

Он всё ещё сидел рядом с ящиком.

Слышал, как внутри кто-то дышал сквозь слёзы.

Не крики. Не мольбы.

Просто – приглушенные звуки дыхания.

И тихий, прерывистый всхлип.

Так плачут дети, которые не верят, что за ними придут.

– Может… – начал он. – Может, подождём немного? Час. И выпустим.

– Час? – переспросила Эшли, уже поправляя рюкзак.

Она обернулась, и в её взгляде не было ни гнева, ни удивления. Просто лёгкое раздражение.

– Энди, ты в порядке? Ты что, хочешь сидеть тут, пялиться на коробку?

– Нет, но…

– С ней всё будет хорошо. Ящик не герметичный, воздух есть.

– Сутки?

– Ну и что? Пусть посидит. Это даже полезно. Очистит мозги.

– Она…

– Перестань, – мягко, но резко сказала Эшли. – Ты сделал правильно. Всё уже случилось. Она там, мы здесь.

Мир не остановился. Пошли.

Она взяла его за запястье – не нежно, не властно, просто как старшая, уводящая младшего. Хотя была младше.

Он поднялся.

Они пошли.

Они шли сквозь лес.

Солнце стало ярче, но оставалось холодным, как вспышка на чёрно-белом снимке.

Тени деревьев были длинными, как иглы.

Лес шумел, но это был не живой шум – а глухое перешёптывание между листьями, будто все эти клёны и кусты обсуждали, что произошло.

Энди чувствовал, что у него во рту пусто, как будто язык – это мрамор, а гортань покрыта пылью.

Эшли говорила.

Как обычно.

Как будто они просто вышли погулять.

– Ты смотрел вчера «Ночной поезд»?

– Нет…

– Там был эпизод, где у женщины вместо сына был манекен. А она не замечала. Представляешь?

– Нет…

– Вот и правильно. Отстойный эпизод. Я бы сделала лучше.

Пауза.

– А ещё в лавку пиротехники завезли мексиканские петарды.

Она сказала это с уважением. Почти благоговейно.

– Чувак, они настолько мощные, что если кинуть одну в туалет – крышку снесёт.

Она засмеялась.

– Представляешь? – повернулась к нему. – Надо будет купить. Поиграем.

Он не отвечал.

Она не обижалась.

Просто продолжала говорить. Как фон.

Как будто с ним и не нужно было разговаривать – достаточно было говорить рядом с ним.

Они вышли из леса, и город снова захватил их, как липкая плёнка.

Запахи были прежними – выхлоп, кислота, подгоревшее мясо, дрожжи и перегар, даже в середине дня.

Но теперь они уже не раздражали Энди.

Они стали частью тела, как запах собственного пота – неприятный, но родной.

Они дошли до магазина, и Эшли, как всегда, выбрала:

– Два апельсиновых, две «Крем-Соды».

– Ещё вон тот, с виноградом. Фиолетовый, химический, мерзкий.

– Мой любимый, – сказала она с ухмылкой. – Тебе не понять.

Она рассмеялась и швырнула бутылки на прилавок. Продавец посмотрел на неё с усталостью, как на мелкую бурю, которую нельзя остановить.

Энди просто стоял рядом.

Молча.

Пока не протянули сдачу.

Пока бутылки не оказались в его руках.

Они сели на старой скамейке у мусорки, где под ней валялись какие-то обглоданные кости куриных крылышек.

Эшли открутила крышку и сделала два жадных глотка.

– Мм. Я бы жила на лимонаде.

Она посмотрела на него.

– Ты чего? Пей. Ты будто в коме.

Он открыл свою бутылку.

Первый глоток – жжёт.

Второй – разглаживает.

Третий – затапливает.

Глюкоза, углекислота, ароматизатор «апельсин» – всё это вошло в кровь, как морфин, как обещание, что можно всё это не чувствовать.

Он почувствовал, как его отпускает.

Не хорошо. Не спокойно. Просто – безразличие.

Как будто его сердце всё ещё билось, но отвязалось от смысла.

Эшли болтала:

– В следующий раз я возьму с собой фонарик. Там внизу, у ящика, есть лестница. Ведёт в подпол. Мы могли бы спрятать там больше людей.

Она смеялась.

Она уже строила следующий план.

Он смотрел на неё.

Сладкий вкус на языке уже затмил голос.

Он знал, что она говорит. Он слышал слова.

Но они проходили мимо сознания, как прохожие, не задерживаясь.

Нина в ящике.

Тьма.

Влага на дереве.

Молчание.

Он не забыл.

Просто… стало всё равно.

Он снова сделал глоток.

Эшли обернулась и ткнула его в бок:

– Эй. Энди.

Он посмотрел на неё.

– Что?

– Улыбнись.

– Зачем?

– Ты живой.

Она снова улыбнулась.

– А она – пока что тоже.

Он хотел рассердиться. Сказать: «Ты чудовище». Кричать. Уйти.

Но он только кивнул.

Потому что внутри уже наступила зима, и лимонад был её снегом.

Следующий день был чужим.

Небо – бледное, без линии горизонта, будто всё вокруг просто расползлось, как молоко, разлитое по серой клеёнке.

Птицы молчали. Даже вороны, обычно ругающиеся у свалки, замолкли.

Город будто затаил дыхание. Или сделался глухим.

Они шли на завод медленно.

Эшли ела по пути мороженое. Не спеша. Лизала, как кошка – лениво, с удовольствием, время от времени делая громкий хруст вафельного рожка.

Энди молчал.

Он не мог сказать ничего.

Он не знал, что именно в нём умерло за эти сутки, но чувствовал: что-то уже не вернётся.

Когда они вошли в склад, свет был тусклым, расползшимся, как старый плед.

Пыль висела в воздухе слоями, и каждый шаг отзывался в ней, как удар по барабану.

Ящик всё ещё лежал там, где его оставили.

Слегка покосившийся.

Промолчавший всю ночь.

Эшли подошла первая.

Присела на корточки, вытащила арматуру – она с хрустом вышла из петли.

Крышка заскрипела.

Там была Нина.

Её лицо было в тени, губы чуть приоткрыты.

В одной руке – ингалятор.

В другой – кулак, сжатый до белизны.

Она не дышала.

Тело казалось целым, не изломанным, но слишком тихим. Слишком неподвижным.

Никакого крика.

Никакой драмы.

Только мёртвая тишина, густая, как пепел.

Энди побелел.

Даже не побледнел – побелел, как сливы, вываренные в воде, без кожи.

Он осунулся.

Сжал руки вокруг головы, сел на край бетона, открыл рот, но не закричал.

Губы шептали что-то, будто молитву, будто набор слов, лишь бы не остаться одному с тишиной.

Внутри – не было слёз.

Было что-то другое.

Что-то гораздо более древнее.

Как будто в него вошло озеро, холодное и вязкое, и затопило всё живое.

– Она… – прошептал он. – Она…

– Да, – сказала Эшли. Просто.

Без пафоса, без театра.

Как будто они открыли коробку с испорченным продуктом.

Он поднял на неё глаза.

Глаза были стеклянные. Бессмысленные. Как у того самого школьного манекена, о котором она рассказывала.

– Ты знала, что у неё астма?

Эшли пожала плечами.

И улыбнулась.

Маленькой, едкой, почти усталой улыбкой.

– А если и знала… что с того?

Энди вдохнул резко, будто удар получил.

А потом – ничего.

Ничего не последовало.

Он просто провалился внутрь.

Эшли смотрела на Нину с выражением, которое нельзя было назвать жестоким.

Оно было разочарованным.

Равнодушно-оценочным.

Словно она читала вырезку из газеты.

Словно говорила глазами: ты не оправдала. Не выдержала. Сломалась раньше времени. Неинтересно.

Она откинулась назад.

Встала.

Потянулась.

Поглядела в потолок, где играли пылинки.

– Надо бы похоронить.

Они не говорили об этом.

Ни одного слова про смерть. Про вину. Про страх.

Ни упрёка. Ни «зачем». Ни «что теперь».

Слово «похоронить» прозвучало, как технический термин, как инструкция из руководства.

Если что-то больше не нужно – избавься от него правильно.

Они завернули тело Нины в её куртку.

Она была лёгкая. Удивительно лёгкая.

Энди не помогал. Он просто стоял рядом.

Рядом – в теле, но не внутри.

Он смотрел, как Эшли завязывает рукава куртки узлом.

Как вытирает руки о штаны.

Как вешает рюкзак на плечо, будто они закончили пикник.

Потом они пошли.

Лес встретил их зелёным сиянием, неестественным, почти пошлым.

Солнце било сквозь листву, раскрашивая всё в слишком яркие оттенки – как на старой, выцветшей цветной плёнке тридцатых годов, где трава казалась изумрудной, неба не было, а лица людей – резиновыми масками.

Мир стал крикливо красивым, как витрина с игрушками в витрине после войны.

Энди чувствовал, что зелень царапает глаза.

Слишком много света.

Слишком много жизни – в момент, когда жизнь в нём – закончилась.

Они шли вглубь.

Мимо поваленных деревьев. Мимо крапивы. Мимо чего-то птичьего и быстро промелькнувшего.

И не было ни звуков, ни комментирующих голосов, ни всхлипов.

Только шелест ног и скрип сучьев.

И чувство, что за каждым деревом кто-то смотрит.

Они выкопали яму.

Палкой. Ржавой лопатой, найденной тут же. Руками.

Земля была мокрая.

С гнилым запахом, с мелкими червями, с пауками, с влажной жутью детства.

Нину положили в яму, как сломанную куклу.

Не из жестокости.

А потому что иначе не умели.

Эшли молча засыпала тело.

Энди сидел рядом.

Иногда помогал.

Иногда просто смотрел, как земля ложится. Сначала на лицо. Потом на ноги. Потом – на всё.

– Ты всё ещё здесь? – спросила она, когда было кончено.

Он кивнул.

– Тогда пойдём.

– А если нас найдут?

– Не найдут.

– А если найдут?

Она посмотрела на него.

Глаза были светлые. Прозрачные.

Как будто она вообще не была ребёнком.

– Тогда ты скажешь, что я виновата.

– Но ты…

– И я скажу, что ты был против.

Пауза.

– Только ты ведь не был против, правда?

Энди молчал.

Смотрел на руки.

На ногти, в которых застряла чёрная грязь.

На ладони, в которых всё ещё горела та тяжесть, когда он сидел на крышке ящика.

Он кивнул.

Потом ещё раз.

Сильнее.

– Я с тобой, – прошептал он.

Она улыбнулась.

Теперь – по-настоящему.

И когда они пошли назад, сквозь зелёный свет, сквозь щебень, сквозь пыльные лучи, она сказала:

– Завтра ты принесёшь мне клятву. На крови.

Он не ответил.

Потому что знал.

Клятва уже была в нём.

Просто нужно было вскрыть кожу, чтобы её достать.

Глава 2

Клятва

Они пришли на то же место, где накануне оставили тело.

Лес был влажным и тихим, но тишина уже не была пустой.

Она была… внимательной.

Как будто сама земля, накрывшая Нину, затаила дыхание и слушала.

Деревья, казалось, стояли ближе, чем вчера.

Листва нависала, почти касаясь волос.

Небо было серым, запечатанным. С него уже срывались первые капли – лёгкие, редкие, как будто кто-то невидимый осторожно испытывал землю на терпение.

Эшли шла вперёд.

На поясе у неё – кожаный чехол, в котором лежала испанская наваха.

Складной нож с резным чернёным узором на рукояти.

Она рассказывала, что его подарил дед, когда ей было девять.

Он был тяжёлый. И – красивый. Красота у Эшли всегда была с привкусом опасности.

Они остановились у могилы.

Земля ещё не заросла.

Глина была смыта ночным дождём. Виднелись комки, корешки, чуть вздутый холм.

Эшли присела.

Открыла нож.

Сталь блеснула даже в этом рассеянном свете.

– Рука, – потребовала она.

Он протянул.

Ничего не спрашивал.

Он уже всё понял.

Лезвие скользнуло по коже, как холодная плеть.

Не глубоко, но уверенно.

Потом она порезала себя.

Их пальцы соприкоснулись.

Кровь – смешалась, как две нити, как ручейки, образующие общую реку.

Они позволили каплям упасть на землю.

Прямо на холм.

На могилу.

И тогда Энди заговорил.

– Я клянусь, что буду всегда и во всём повиноваться мнению своей сестры, защищать её ценой жизни, а её слово будет моим единственным законом на вечные времена.

Слова шли тяжело.

Как будто каждая фраза была шагом по болоту.

Но он выговорил всё. До конца.

И даже – немного больше.

Эшли слушала с наклонённой головой, будто бы он говорил на древнем языке.

Когда он замолчал, она заговорила – отчётливо, почти торжественно:

– Я клянусь, что всегда и везде буду защищать своего брата и покровительствовать ему на всех путях его.

Капли дождя усилились.

Они падали на лица, на лезвие ножа, на открытую рану.

Они не сжимались, не прятались.

Это был дождь, который принимали как крещение.

После клятвы Эшли достала из кармана пузырёк одеколона.

– Чтобы не загноилось, – сказала она весело.

Они протёрли руки.

Энди вдруг поднял пузырёк к губам и глотнул.

Не из бравады. Просто… чтобы узнать, каково это.

Огонь прошёл по горлу, как раскалённый провод.

Но он не сморщился.

Он проглотил боль.

Как и всё остальное.

Эшли смотрела с лёгким удивлением.

Потом – рассмеялась.

И обняла его.

Обняла хищно, как кошка, которая только что поцарапала – но теперь прижимается, мурлычет, помечает.

– Мальчиш-ш-шка… – прошептала она. – Умом не блещет.

Потом хлопнула по плечу.

– Но поздравляю.

– Ты сложил из льдинок слово «Вечность».

Они ушли из леса, когда дождь стал уверенным.

Не ливень – но уже и не накрапывание.

Капли падали часто, тяжело, оставляя пятна на одежде, шурша по капюшонам, сливаясь в ручейки на шее и запястьях.

Эшли шла впереди, в расстёгнутой куртке.

Энди – рядом, в молчании, но уже не в отупении.

Он чувствовал, как вода смывает кровь с руки. Смывает всё лишнее, оставляя только клятву.

Им было не холодно.

И не страшно.

Почти весело.

Они добрались до супермаркета – старого, облезлого, с вывеской, потерявшей три буквы.

Перед входом – узкий козырёк над ступенями, где обычно курили подростки и старики с собаками.

Сегодня – никого.

Только они вдвоём, с треском открывшие лимонад.

Газ ударил по носу.

Лимонад был – как детство, как яд, как оскорбление вкусу: невыносимо сладкий, слишком холодный, с пузырьками, как взрыв внутри.

Энди пил молча.

Эшли откинулась на спинку, растянула ноги и присвистнула.

– Нормальный денёк.

Он посмотрел на неё.

Она действительно была довольна.

Не безумно, не эйфорично. Просто – спокойно, искренне довольна, как будто всё было так, как и должно быть.

Они смотрели на дорогу.

За ней – лес.

Мрачный, тёмный. В тумане.

Дождь делал его ещё глубже. Листья сливались в единую, почти чёрную массу.

И казалось – оттуда кто-то смотрит.

Не животное. Не человек.

Просто… взгляд.

Присутствие.

Энди почувствовал это.

И повернул голову к Эшли.

– У тебя тоже…

– Да, – перебила она.

Она смотрела на лес спокойно.

– Кто-то есть.

– Конечно.

– Мы что-то сделали?

– Мы… открыли.

– Что?

Эшли прищурилась, сделала последний глоток и швырнула пустую бутылку в урну.

– Не знаю. Но оно – смотрит.

– Тебе страшно?

– Нет.

– Мне тоже.

– Вот и хорошо, Энди, – сказала она, и улыбнулась в дождь.

Они сидели рядом.

Смеялись.

Пили химию из пластиковых бутылок.

И знали, что что-то в лесу стало их другом. Или богом. Или врагом.

Но не имело значения.

Они были вместе.

А значит – никогда не одни.

Даже если за ними наблюдает нечто древнее.

В тот вечер всё было как всегда.

А значит – невыносимо странно.

Потому что ничего не изменилось, хотя всё должно было измениться.

Не было кары. Не было грома.

Только телевизор, как алтарь нового времени, и в нём – война.

Экран шипел, пульсировал, дрожал в лёгкой ряби.

Ведущий новостей – с лицом каменного истукана и очками в толстой оправе – монотонно рассказывал о взрыве.

Армия обороны Ольстера – протестантские фундаменталисты, почти культ.

Они подорвали заминированный автомобиль возле католического роддома – одиннадцать погибших, среди них двое младенцев.

Ведущий говорил об этом так, будто зачитывал прогноз погоды.

– «Ответственность взяла на себя группа, ранее не замеченная в терактах…»

– «По неподтверждённым данным, целью был местный священник…»

– «Католическая община высказывает обеспокоенность…»

– «Однако источники в службе безопасности заявляют, что…»

И вот тут Эшли встала.

Молча. Подошла.

Переключила.

Щелчок.

– Хватит.

– Но…

– Нет.

– Почему?

Она не ответила.

Просто осталась стоять, пока не заговорил другой голос.

Уже не новостной. Уже – играющий страхом.

Фильм.

Фильм ужасов.

Экран мигнул.

Началась сцена:

Темница. Девочка в школьной форме. Монстр с перевязанной головой, в мешковатой одежде, шепчущий:

– Ты хочешь выбраться?

– Да.

– Тогда скажи: «Я тебя люблю».

– Я…

Эшли рассмеялась.

Смеялась как ребёнок, которому пообещали подарок.

Села обратно на диван.

Взяла свою бутылку грушевого лимонада и сделала долгий, шумный глоток.

– Тупо.

– Немного, – согласился Энди.

Он ел чипсы. Безвкусные, слишком жирные.

На столе перед ними – хаос: упаковки, фантики, банки, обёртки, блистеры с жвачкой, салфетки, пластиковые ложки, остатки соуса на крышке контейнера.

Ещё одна бутылка. И ещё.

Грушевый.

Персиковый.

Виноградный.

Яблочный.

Сладость была повсюду.

В зубах, в языке, в нёбе.

Во взгляде.

В смехе.

Эшли нашла какой-то старый рекламный журнал, вырвала оттуда страницу, свернула и зачерпнула ею «Нутеллу» из банки.

– Блевотина.

Съела.

– Но вкусно.

Они ели и пили, как будто пытались закормить пустоту внутри, как будто лимонад и жир могли утопить тень ящика, запах земли, ингалятор в мёртвой руке.

Никто не говорил о Нине.

Это было сакральное табу.

Нельзя упоминать жертву сразу после обряда.

Нужно прожить вечер, как будто всё было нормально.

Чтобы не вызвать гнев.

Они заснули на диване.

В куче одеял и пустых упаковок.

Родители не будили.

Они не интересовались.

Так должно было быть.

Так и было.

Они уснули как два уставших зверя, свалившихся в нору после охоты.

Телевизор ещё гудел где-то в углу, перебрасываясь сценами насилия, скрежетом музыки, криками, но они его уже не слышали.

Они были внутри другого сна.

Диван – старый, продавленный, с пятнами, которые никто уже не пытался отстирать.

Подушки пахли чем-то масляным, телесным, чуть-чуть пылью и старой «Колой».

Энди спал, поджав ноги, обхватив подушку. Лицо – бледное, с остатками крошек на щеке.

Эшли раскинулась рядом, с открытым ртом, в объятиях полуразвернутого пледа.

Один носок – сполз. На пальце – запёкшаяся капля крови от пореза.

Воздух в комнате был сладким. Приторным. Тяжёлым.

Как будто сама комната дышала сиропом.

На кухне – пустые коробки из-под наггетсов.

На полу – прилипшие фантики.

В пепельнице (кто курил – никто не знает) – пепел.

А на подоконнике – серая птица, сидящая без движения, смотрящая внутрь комнаты.

Она не стучала в стекло.

Она просто сидела.

Смотрела.

Как свидетель.

Родители были дома.

Мать пришла ночью, не включая свет.

Прошла мимо дивана, глянула на детей, чуть нахмурилась – и пошла в спальню.

Она не стала спрашивать, почему они спят не в кроватях.

Она не стала проверять, что за пятно на ковре и откуда пахнет одеколоном.