За шепотом листвы

– Язычники. – Жима почти выплюнул проклятье. – Это ты так красиво пересказываешь, а, по деяниям, у дикарей не нужно мудрости искать. – Падре поправил рукав и достал эспандер, со скрипом костей стал разминать, под шелестом теней листвы.

– А у тебя стоит? – Диаран отогнал от себя тени, но с озорством посмотрел на крону.

– Устыдился бы, в моем возрасте…

– Омудряет не возраст, а прожитые годы.

Жима с зубами сжал экспандер – какая-то прожилка отлетела, и отвернулся, обратился к Селиану:

– Мальчик мой, не слыхал насчет Асанту, мафия раньше не скупилась на пожертвования, но вот дикари… Если отправишься ты за верой в лес, то держись подальше от племен. В них нет ничего святого, они безумцы, демоны, когда в песят шестом город захватили. Два года к ряду издевались! Сожгли храм. Кладбище перекопали, а землю посыпали солью. Как есть демоны! Я до сих пор не знаю, что с телами стало, да упокоит Господь их души…

– А про озеро свое забыл? – Спросил Диаран.

– Да-да, озеро. В озере тогда и утопилась их женщина – бросила на произвол свою девочку. Насколько не хотела возвращаться к этим изуверам! – Ветер растревожил листья – они касались только острыми краями.

– Может, у нее послеродовая депрессия была. Слишком сложно знать ничего. С чего ты взял, что она боялась демонов. Что такое зло вообще? Искажение ваших догм?

– Не наших, проявления зла настолько же общие, как и добра.

– Очередное упрощение. Хотел бы я посмотреть на карикатурного чёрта, которого бы не поправила реальность. Почему вот зло, к примеру, не может быть чёртовски обаятельным? Возьмет оно, соберет секту, переубедит всех, что обыденное добро – на самом деле зло, тогда изувером уже станешь ты. Поэтому вы, жрецы, кумирами пап делаете и так апокалипсиса боитесь?

– Да хоть ты внушишь всем, что часы тринадцать бьют и в сутках двадцать шесть часов, от этого мир не будет по-другому вращаться. Потому что это – истина. Так и с добром. Люди могут это чувствовать.

Лист упал на сухую кожу падре, и он сдул с раздражением, а Селиан уже не мог слышать их бессмысленные препирания, хотел кричать, но сжал клыки, пытаясь погрузиться в простоту памяти, пока не поздно.

– Нет никакой универсальной истины.

– Этак ты сам до абсурда доводишь.

– Нет никакого парадокса релятивизма.

Глаза Диарана стали серьезнее, поблекли, будто его будущие слова, что загорались в мыслях и разгоняли ярче тени, падали пеленой личной вины на изумруды, как будто что-то мог сделать, недостаточно старался, чтобы чего-то не было, и при этом сделал слишком много, чтобы разжечь нечто:

– Собери девяносто девять человек в одной комнате – скажи называть белое черным, и сотый, одинокий, начнет повторять то же, и никакие чувства не помогут. Также и с групповым мышлением, когда человек уже не видит грань между его мыслью и внушением, когда он верит во что угодно – подпитываются пожары мировых, в том числе, войн…

– Чёрт, давайте не будем опять про это и прочее… – Селиану не хотелось было бы отрываться от образов воспоминаний на песке, но эти разговоры в тенях надоели отвлекать.

Падре извинился, поднял голову к солнцу, чтобы посмотреть на время (как он выживал без экзокортекса?), простился, сказал, что нужно наполниться водой и яблоком для здоровья, и оставил их вдвоем. А Диаран достал из-за пояса бутыль, откупорил и наполнил весь сад крепким в меру медом, к которому, а может быть к солнцу, потянулись и белые цветы позади, и ель. Бутыль незаметно оказалась перед носом Селиана, сводя с ума поразительной ясностью и мягкостью жидкости. Он заглянул внутрь и чуть лучше – остатки тумана все еще прикрывали содержимое – рассмотрел золотистые вихри, которые, как живые витражи, кружили целым миром, гипнотизировали, пока Диаран взбалтывал напиток. Селиан даже видел свое лицо, что казалось более четким, чем в воде, из-за многих отражений, переплетений света. На лице – расширенные глаза, и необъемная их широта ужасала.

– Раз уж подслеповатого ворчуна нет… – Диаран продолжал болтать, с любопытством изучая Селиана; по воздуху между ними проходила рябь, и, словно в мираже, острые лица Диарана распадались, множились. – У племен были инициации, когда юношей посвящали в мужчин. Их вырывали из привычного мира детства и порой поили дурманом, но так или иначе вводили в безумие. Божественное безумие.

Селиан побледнел:

– В безумии нет ничего божественного, только…

– Жалость? Беспомощность? Смятение миром? – Диаран улыбнулся, будто понимая, что в этот раз угадал мысли Селиана; пот скатился по лбу юноши. – Кто знает? Может и нет, но они в это верили. Верили, что это помогает увидеть истинный мир во всей его полноте. Помогает пройти испытания, принять ответственность. Помогает умереть и пересобраться, как нужно обществу.

Селиану показалось, что Диаран сделал особый, тяжелый, необходимый, акцент на слове «нужно», на слове «пересобраться». Всматриваясь в золото под кожей отражения, Селиану почему-то пришла на мысль сказка про героя, сердцем ведущего людей через болота. Это, должно быть, жизнь? То, что убивает, делает нас нужней?

– Ты помнишь, что за рекой опасно, но можешь ли ты сказать насколько, с точностью Бога? И, словом, ты реально можешь. – Рукой, свободной от вихря бутыли, он закрутил рыжие волосы, подпортив нимб. – Я сомневаюсь, что бессмертные боги могут помнить всё за все тысячелетия. И я с такой же неуверенностью могу сказать, что боги также разбиты и видят только осколки. – Диаран до невозможности близко поднес напиток. – Ты боишься быть сожранным духами, но может так надо?

Селиан уже не уверовал в ничто. В водовороте собственных мыслей он не мог различить, чего боится и чего желает: его и тянуло, и пугало. Но примириться с эфемерностью сознания Селиан не мог: еще шаг, и земная твердь и границы небосвода бы развалилась, и он бы провалился в сладость лукавства. Самообмана. Он бы поверил в то, что умеет летать, по зову «Люси».

Селиан выдохнул всю тяжесть решения. Отодвинул бутыль, коснувшись и отпустив Диарана, – пара золотых капель, бликами солнца, ослепила – юноша закрыл глаза, и только услышал, как с невесомым ударом они упали на могилу, впитались в землю. От разрыва стало больно, пусто, одиноко.

Селиан с усилием сказал, что решает и хочет побыть один. Диаран исчез, слишком горько, слишком сокровенно, искренне и тихо посмеявшись позади над чем-то и «козлом отпущения». Он испарился, и могильную тишину холма нарушал только шепот иголок под невидимыми звездами.

Селиан прошептал отцу, чувствуя что-то схожее вине: «Пойти хотя бы в … раз?..» – и остался стоять в тени с закрытыми глазами, а за гранитом от земли к солнцу поднимали ванильные головы, сплетаясь, два цветка стиракса.

и

К вечеру, в уютном свете ресторана «Юпитер», похожего больше на римскую колонию в Северной Африке, с колоннадами в центре зала, – уютно и тихо играет неоворлд: племенные барабаны рваными ритмами путают официанта, он то ускоряется, поднося чай к дальнему столику (каждое место походит на ложе, окруженное занавесом из искусственных черных шкур), – фарфор пищит со скрипкой; то останавливается у бара, барабаны утихают, басс, тянущийся, как плавленный сыр, не слышен, тают синкопы тарелок и реверберации синтов, растягивается медленно момент перед.

Хлоп. Вспышка темноты подвела Селиана к чувствам: Муэко напротив ударила в ладони (на миг закрыв руками сердце – сияние исчезло), когда второй официант принес два подноса с фуфу и две миски супа. Ужасный запах сухого ямса, фиников, плавающих глазами в супе, к счастью, отодвинули к Муэко, а более живой, вареных креветок, вместе с банановым пюре – к юноше. Следами жара официанта унесло на кухню.

Селиан, от затянувшейся тишины, поерзал на мраморном ложе с красной подушкой (она говорила, что обнаружила такое! но почему молчит?) и начал скатывать шарики фуфу, чтобы наполнить их супом. Муэко имплантом сфотографировала еду и тоже принялась, но получалось плохо: пюре липло к пальцам и падало. Она продолжала с вдохновением, наблюдая за ловким в этом деле Селианом. Что-то загорелось в ее мыслях – золото свернуло в глазах, а сиреневая цепь качнулась, скрепляя ожерелье.

– Ты знал, что этот ресторан раньше принадлежал Ле Мура Ностри?!

– Мафиози?

– Да, которые сбежали, сбились в Асанту.

– Это разве плохо? Они не вписывались в новый мир, без насилия и…

– Между строк – это не так хорошо. Они там, за рекой, загнаны в угол почти, в клетку, как звери, а это не помогает думать трезво. Я столько про них узнала в ходе расследования…

– Какого?..

– А, я тебе не рассказывала? Босс меня отправил изучать, откуда хартвор. Странно даже думать, что он в одиночку хочет прекратить производство этой мути. Но он весьма убедительно считает, что общественный резонанс может помочь. Только… я пока уперлась в переплет. – Муэко опустила тающие глаза на свет, как будто принимала неудачу на личный лист (глупая, она же в одиночку ведет расследование, очевидно, что обстоятельства сильнее); но потом в ней поднялся порыв, и глаза снова отвердели в тени. – Мы, к примеру, знаем, что во времена Великой Скорби… – Селиана поразило, он замер с помятым шариком в руке.

Это событие было тесно переплетено, непроницаемой стеной, с его жизнью: каждый день рождения мама вспоминала про него, мистически связывала утреннюю звезду в окне операционной, через три дня – извержение вулкана, когда младенец впервые заплакал, – всеобщее помешательство блаженных, семнадцатого: люди выходили на улицы и танцевали до смерти, а выжившие, в полубреду, повторяли стих, говорили о чистом женском силуэте, который, со слов матери, приходил по ночам и к Селиану, после чего он, в шесть дней, проронил первое слово: «Когда…»

– … я об этом узнала, то не поверила, честно, ну не могут же Асанту не знать истории, правда?

– Правда?.. – Селиан поморгал, попытался сосредоточиться; не хотелось быть грубым на первом (это расценивается как свидание? или дружеская встреча? или все-таки интервью?)…

– Снабжать племена хартвор – это же слишком глупо и, вообще, отвратительно! Прописная истина же: если ты под видом помощи продаешь ненависть, то она тебя и сотрет! И не только тебя, но и других, заблудив их в террористов. Бедные… – Муэко сжала от эмоций пальцы, и без того несчастный шарик развалился.

– Я не вижу, ключевое ли. Люди свободны всё-таки. Храм Артемиды, по легенде, сжег человек, чтобы обрести славу – это его выбор, другое дело, что от него другие… Хотя, может, и с этим… – Селиан, ощутив незначительность своих слов, попытался спрятать поток. – Но это пустое. Тебе видится, что Асанту… Или это еще Ле Мура Ностри создавала?..

– Нет-нет, еще раньше, во время третьей мировой, в Праге, каким-то загадочным человеком. О нём почти ничего не написано даже в рассекреченных архивах, хотя, конечно, многие погорели вместе с серверами или же государства уничтожили под конец. Но что там сказано! У-у-у! – Муэко с фуфу в руке откинулась назад от наплыва информации, которую хотела выплеснуть, закрыла глаза и – резко облокотилась на стол, пурпурный плащ зашуршал, одна нить вместе с шариком фуфу упала в суп, но девушка, увлеченная, не заметила. – Оказывается оно создавалось для переписывания сознания, потому что снижало критику, и создания суперсолдат, потому что снижало боль! Представляешь?

– Звучит как конспирология. Желтушная…

– Это вполне доказано, ты можешь почитать.

Но Селиан поморщился: вполне очевидно, что люди не настолько слепые, чтобы не замечать в этом зла; и он съел фуфу, острота супа размягчила пюре, коснулась языка, загорелась, запела, но пюре, как посредник, таяло, мягкостью обнимала и успокаивало вакханалию вкуса.

– Между строк, – Муэко укусила губу и пальцем провела по столу, почти не касаясь в надежде, – будь на то моя воля, я бы, конечно, занялась чем-то поинтереснее… – Она подняла глаза, ее сердце засияло ярче. – Мне недавно попалось видео, интервью, с одним литератором, таким умным, с такими широкими познаниями! Но само интервью такое впечатление смутное оставило… Незавершенности. Тут не углубили, там не доспросили. Я бы… – Но она осеклась, заметив, что Селиан хватается за каждую возможность погрузиться в ее золото глаз, сокрылась, опустилась, слилась с занавесом. – Не хочу подставлять босса. Это вполне крупное расследование, я нужна ему.

Муэко сложилась вдове. Надула неосознанно щеки. Черно-белые дредлоки натурально растрепались у кончиков и выделялись на фоне шкуры, разрывали в реальности два ее образа: один – белой пантеры на сцене, со смелым взглядом, что разбредает толпу; другой – черный котенок, свернувшийся в клубок от брызг водопада, что намеревается смыть, поглотить. А в ее интонации Селиану слышались очень знакомые нотки, надрывистые, поиска чего-то полного, великого, воспитанного своими руками, с чувством неудовлетворенности. Это сближало в сердце их – юноша чувствовал, хотел поделиться, но побоялся признавать, даже в самом себе: как он мог знать, что действительно у нее на уме, если не верил и себе?

Журналистка попыталась снова скрутить шарик фуфу, но бесформенное пюре скатилось в суп. Посмотрела на белое, будто более плотное, – у Селиана и потянулась, попросила попробовать, сказала, что поделится сама, но он отодвинул миску.

– Мой папа говорил, что это собственная вселенная. Некрасиво в чужие… – Муэко отодвинулась и Селиан выдохнул.

Музыка ресторана перешла на меланхоличноминорную, и по движениям чувственных губ, девушка казалась расстроенной и до слёз естественной.

– К тому же твоя гораздо красивее… – Почему с ней чувства сами вырываются?

Муэко тонко улыбнулась, извинилась и опустила глаза, как котенок, поймавший за хвост комету. В своей вселенной тщетными попытками создать планеты, она пальцами начёртила рукава галактики, что блистала золотистым, наполненная звездной пылью – каплями острой, финиковой влаги. Ее крупные от красоты, как кратеры, ноздри уловили притяжение плантанового пюре – она подняла глаза, искры на ночном небе, – Селиан поднес ей шарик фуфу, идеальный, с нежной ямочкой сверху.

– Ловкие у тебя пальцы. – Оба улыбкой отпустили тяжесть воздуха. – Тебя отец научил?

– Да, мы только с ним и ели. Вместе. – Селиан с сиротской тоской заметил, как она понимающе кивнула. – Фуфу напоминает: вкуснее то, что ешь в компании. В эпоху сублимирования, титанические миски, с настоящим, искренним супом, как никогда актуальны. А маленький шарик… – Селиан смотрел, как она наполнила шарик супом, проглотила и с удовольствием закрыла глаза. – Маленький жест доверия, кажется… – По крайней мере, он хотел верить, что так отец говорил, что это может быть правдой.

Муэко загорелась то ли от слов, то ли от остроты. Быстрыми неловкими движениями собрала частицу своей вселенной, зачерпнула суп с глазами и протянула. Зачем? Ужаснулся Селиан. Он в ответ не сможет отказать. Шарик быстро таял.

– Я не люблю… – Селиан указал на финики, сморщенные глазами.

– Не переживай, ты не почувствуешь! – Шарик уже стал капать. – Скорее, пока не растворилось!

И юноша взял обмякшее фуфу, съел и удивился, как приторный, медовый вкус опаленного тростника, пробивавший мозг, в этот раз был мягче, даже приятнее, неопределеннее, как пиво на границе детства. Селиан вытер салфеткой измазанные губы, наблюдая (со скрываемым, от себя, превосходством) за Муэко, методично пытавшейся понять, как же изловчиться с этим фуфу. Но юношу отвлекло биение бутылки вина о поднос: рядом прошел официант с дрожащими руками (скорее всего, он был в ужасе от ценника). И Селиан усмехнулся…

– Ты напомнила мне друга. Он работал здесь, официантом, нес поднос с фарфоровыми чашечками, тарелочками и прочим, а посреди богатства стояло дешевое вино. Прошел мимо меня, посмотрел как-то странно… Не знаю, что его на мне задержало, но он запнулся – всё полетело, и из всего он уцепил зубами именно вино. – Селиану никогда никто не говорил, что он хороший рассказчик, но Муэко одобрительно улыбалась, кажется, искренне, с по-детски приоткрытым ртом. – Вокруг – осколки, и он стоит с бутылкой в зубах, как нашкодивший собакен.