За шепотом листвы

Но Селиан не знал. Он думал и ходил по квартире, ходил и думал по квартире, пока не устал, пока не завалился на кровать, но даже так думы не покинули сознание, хотя Селиан не заметил, как потерял его.

г

Он смеется. Дождь падает с плачущих цветов сверху. А он радуется, как ребенок, под мягкими каплями. Бежит по лесной тропке. Башмачки вязнут. Сквозь тучи свет падает через белые листья с прорезями, почти пальмовые, – тропа как жалюзи, только слишком неподатливая. Хочется ударить ее: она замедляет, не дает увидеть маму. И он бы взял палку. Ударил. Если бы палки вокруг не могли бы шипеть змеями. И если бы Селиана так не завораживали глаза плодов на деревьях. Светятся чистотой, пульсирующие, с лазурными семенами, которые вместе с каплями за руки падают, как слёзы. И это было бы так грустно, если бы целая роща не трещала. Не пела, скорее. Или не шептала листвой так, что не слышно и своего сердечка. Растворяешься песчинкой посреди титанов.

Ну нет! Скорее вперед! Нужно успеть. Посмотреть на обезьян. По камням – прыг, прыг, через огромнейший ручей. Неужели здесь шел великан и тащил за собой куриную ножку, а камешки – капельки жира? Живот урчит. Это раздражает. Камешки такие же скользкие, как жир…

И – прыг, прыг – вот и земля, опять противная, грязная земля. А эти капли, уже не мягкие, – это поток. Вмятины на коже. Вмятины в земле. Поток размывает почву. И деревья всё плачут, плачут, в ушах это вечное трещание – они сейчас разорвутся!

Корни рвутся. Трещат. Ветви. Падают. Падают деревья. Селиан смотрит вверх – ствол с грохотом кроет. Сердце бьет запах древесины щепки ближе. Режут щеки. Режут руки закрывают. Голову, что падает. Хруст и…

Поднимается туман. Суше сухости без слёз. Впереди – почти человек, силуэт, тонкой рукой проводит через золотистые капли тумана, и Селиана нежной силой закутывает и выкутывает в стороне, словно во страшном сне. Только запах древесной пыли пугает натуральностью.

Силуэт, волосато-худощавый, стоит вдали и смотрит, не шевелится. Вокруг кристаллами что-то жужжит. Селиан смотрит с благодарностью в ответ и не может озвучить – слова не могут вырваться, погребены за слабостью от страха. Селиан не видит лица силуэта, не видит эмоций, но думает, что радуется, как он.

«Я же запрещала через реку…» – Селиан резко оборачивается на шепчущий зов матери, и ветром сдувает туман. Но матери нет. Только шипение под подошвой. Он отступает – змея с одной стороны, с другой – жало с лицом матери. Бледным, иссиня-мертвым лицом. Что безумно закатывает глаза, раскрывает рот, из которого хрустом костей изливается шум, почти невнятный, но ужасный: «Когда вестник… призывает мертвых…». Селиан отступает. Запинается. Падает в воду. Пыльный, землистый ручей превратился в реку. Вода раздирает легкие – и…

В Селиана ворвалось сознание, но пелену осознания, грань между сном и явью, он разорвал с огромным трудом. Раскрыл глаза. Но после, из-за пульсации в голове, бессонницы, так и не уснул…

д

Над головой пролевитировал самый ранний магнитный лев… маглев (мысли улетали) – улица притихла. Последние роботы-уборщики уже исчезли на станциях подзарядки, оставив легкую влагу на тротуаре. Под рассветным солнцем дымка пара поднималась с каждым шагом Селиана. Одной рукой он тревожил крест, другой – растирал затекшую шею. Опуская-поднимая голову, юноша остановился у красного света перехода и посмотрел на прозрачные (к утру наностекло пропускало свет наружу) гидропонные фермы, которые рассадили по фасадам зданий. Если будет только жарче – надо бы, наверное, тоже купить; отсек на балконе всё-таки есть; что придется есть, если поля засохнут? Тени обвивали здания. Надо бы посадить бананы. Но как же надоели эти растения. Слабые и скучные.

Селиан вздохнул. Зеленый так и не появился, хотя ни авто, ни других людей. Зачем он строит? Надо бежать на работу, по добровольному контракту сверх договора. Но что-то, за тенью светофора, держало. Юноша вгляделся. Там висела просьба удерживать безопасность. Там, воистину, висело доверие, что наполняло Баомбо, как почти единая строка из Договора: «Почитай принцип ненападения».

Без сил от нетерпения продолжал стоя разминать ноги. Не помнилось, может, через кортекс всё-таки работает переход? Странная рябь прошлась по экрану – подключилось к сети города, и над светофором высветилась кнопка переключения, которой не было. Селиан нажал мыслью. Пошел счетчик. Но что это была за рябь, погружающая в сон?

В безжизненной тишине улицы вздох Селиана оказался громовым. Однако за свое он принял нечто иное. Хлопки крыльев позади. Селиан обернулся – его пронзили широкие глаза. Испуганные, уставшие. Тушь придавала им вид, проникательный до глубины сердца. Сова тучей серости летела прямо на него. Ближе. Ближе. Не сбавляя темп. Пока не ударилась о грудь. Но удар был слабым: настолько сова обессилила. Селиан подхватил мягкое тело. И за слоем пыли, порванного оперения, красных укусов, лишивших крови, – за слоем шрамов природы Селиан узнал уже черный лик в виде буквы «ви»…

– Афина… Я думал, что потерял… – Сова слабым когтем потянулась почесать укусы, но жизнь покидала ее. Молящие болотные озера вглядывались в глаза Селиана в поисках чего-то, что он не способен даровать. Афина издала сдавленный крик – и, обмякая, закрыла очи.

Селиана перевернуло. Пустота внутри вращалась, обратилась водоворотом, но вместо пара воды или слёз – она затягивала сознание. И мир вокруг перевернуло. Ноги ослабели. Селиан уперся во что-то острое, холодное и продолжал смотреть на мертвое тело.

Зачем ее отпустили? Гнилая корпорация! Винт, шестерня, звено в болотной экосистеме. Все мы для них такие. Зачем она вернулась? Ценой чего? Как? Как она так далеко летела? По интуиции? Но зачем?

«Не пересекай реку, – мать с красными глазами подбегает к нему, – когда вестник той стороны, – она трясет его тощие подростковые руки, с безумной силой, до боли, едва не ломая; ему страшно, – зовет к себе мертвых, – ее кожа бледна, губы сухи, и пот капает со лба, – ибо духи пожрут твою душу!» И затем – мертвое лицо в гробу.

Из острых щепок воспоминаний Селиана вырвало сообщение. Его тело лежало в тенях у стока тротуара, а прутья отпечатались на ребрах, на лопатках крыльями железа. Он приподнялся – по-прежнему безжизненная улица (даже безработные еще не вышли на милостыню) под палящим солнцем. Мыслью открыл мессенджер. Сообщение от ноль-ноль-семь. Не забыл ли он завтра встретиться в храме, на могиле? Стыдно, но забыл. Но ведь не мог, правда же? Последние дни выбили из колеи обыденности… Ответил, что придет. Встал. Посмотрел на блаженное тело совы. Наверное, по трекеру ее найдут, надо бы вернуть компании, чтобы не считали воровством…

Глава 3

е

Свет светил слишком ярко. Селиан ходил по кабинету, выжидая, запинаясь об одни, одни мысли. Укусы мух. Кусают, прокалывают со слюной. Прион-прион. Бляшки заполняют мозг. ИИ на компьютере просчитывал ходы, пока Селиан ходил частично по воспоминаниям (всех видимых в жизни мух, комаров, прочей нечисти), частично по своим прогнозам, частично по стерильным плитам и боялся смотреть на стеклянный гроб чуть дальше, в центре комнаты, поэтому забитые по углам тени приветствовали его.

Шаг за шагом – полоса на мониторе заполнялась. Звук колокольчика позвал Селиана, и он поспешил прыгнуть в кресло. Программа выдала безжизненный массив данных, который юноша не мог считать, пока тревожил браслет: слова распадались, буквы ускользали, числа, цифры сливались в единое полотно без связей. Кресло как будто лишилось мягкой набивки, оставив голое железо (экономят на всём?). Селиан попросил ИИ резюмировать, надеясь на скорость искусственного (оно, в отличие от собственных засыпающих нейронов, способно вместить полную скульптуру мира). Собрав все данные по первому случаю заражения Сомниум Мемории, нескольким другим, скудные по сове, сравнив, спрогнозировав, программа заключила, что первый – мальчик из племен – умер в течение года после начальных симптомов, а болезнь пробуждалась в течении пятнадцати, в то время как поздние случаи показывали ускоренное в два раза течение при том, что прион может связываться с магнитными молекулами экзокортекса. И конец как приговор: вероятность заражения при контакте (инвазивном, слизистой и т.п.) – девяносто четыре процента.

Шесть процентов. Селиан хотел кричать – засмеялся. Не так уж плох, правда? Тени смеялись с ним, своим шуршащим, щелкающим смехом светодиодов. Юноша посмотрел на гроб. Не попадая по буквам на клавиатуре, проверил запасы тканей Масала – ноль. Вчера что-то оставалось… Сколько же согнали на этот проект? Как теперь жить? Почему они такие упертые?..

Дверь в кабинет открылась, сметая щетинистой обмоткой пыль с плит. Селиан наконец унял неподконтрольный смех. Резко развернулся на кресле (что-то хрустнуло). Роткив закрыл портсигар перед своим лицом – блик исчез, пробежавшись по сердцу, но лампы коридора по-прежнему освещали его, словно голограмму; зашел в кабинет, убедился, что больше никого нет и снял очки. Чтобы так в самом начале? Селиан предчувствовал худшее и то, как крестный тщательно прикрывал карты в кармане, его лишь предубедило.

– Как дела обстоят? – Роткив с неестественным любопытством осматривал комнату.

– Они не пошлют опять?..

– Да.

– Да в смысле нет?

Крестный кивнул. Подобрался ближе – Селиан уткнулся в его нашивку под сердцем, с логотипом кошачьего приюта. Новая? Но стежки растрепались от старости или когтей. Никогда бы не подумал, что…

– У тебя есть…

– А… – Роткив выследил взгляд, потрогал пальцем шероховатую нашивку, от чего нити вылезли, и край пригнулся на мордочку. – Да, люблю их, а они играть с бликами. Глупые создания, истинная правда, не понимают совсем иллюзорности, как дети. Но даже приятно с ними, не одному. – Селиану тяжело было видеть глаза кошки снизу: как бы край не пытался их прикрыть, в искусственности, под сердцем, всё равно сияла зловещая лощина; он поправился на железном кресле и отвернулся.

Роткив заглянул в монитор. Пробежал по полным данным. Что-то понял и присвистнул:

– И у нас закончились образцы Мотемы? – Заметил, как неусидчив больше обычного совенок, как расширились глаза, удивленно и встревоженно, почти как… – Ты же не собираешься опять сбегать?.. – Селиан взглядом из-под бровей (одну ведь так и порезали тогда – срезали открытость с корнями…) сказал: «Как будто я могу…» – В прошлый раз тебя не остановило… Я просто…

Роткив не мог подобрать убедительные слова и с горьким сожалением осознал, что совсем не знает Селиана; должен был заменить отца, но стал кем? Просто коллегой или, не приведи карьера, боссом? Надзирателем? Пропасть непонимания только одно могло заполнить…

– Ты же видел статью двадцать четвертую контракта? – Селиан лишь пожал бровями – О выходе из зоны влияния цивилизации. Без одобрения это ведет к расторжению.

– Что за… – Он вздохнул, положил руки на стол и спрятал голову, пытаясь ей найти место.

– Может это и видится глупым, да, но благодаря твоим родителям, достижениям матери, у тебя еще неплохой. В моём вот вообще нельзя Баомбо покидать. А тебя могут перевести куда угодно! Представляешь?

Селиан фыркнул и поднял руки к потолку; тени упали на лицо:

– Это должно меня?.. – Встал с кресла, начал собираться, тревожа крест на руке.

– Просто… Пожалуйста, не посматривай на глупости. Едва не лишиться места в универе – это одно, но работы…

– Мы живем хуже племен! По заветам предков, династиями, из-за системы, где никто никого не… – Селиан написал что-то кому-то в корпоративном чате, на предыдущие облака собеседник так и не посмотрел, и выключил компьютер, побежал к двери.

– Совенок, подожди. – Роткив побежал следом, а Селиан разочарованно потряс головой. – Не забывай, кейрецу нас спасли. Что было бы иначе после войны? Стабильность…

Крестный начал было цитировать Гулами, этого… напыщенного, якобы умного бизнесмена, но умные идут в науку.

– Я слышал твоего Квора сотню раз, и его намасте Вишваса. – Селиан развернулся у двери. – Может, мы будем теперь … Марка Аврелия? «Наша жизнь – это наши мысли».

– Это разве не Га Вишвас сказал?

– Если путать с Буддой. Смысл один, а права заявляют разные… Есть ли вообще?..

– Разницы нет, ведь это истина! У мудрости нет срока годности!

– Это правда, если ты рожден не Селианом, а богом или императором. Захотел – рабы тебе философские труды приносят. Захотел – пишутся не законы нового времени, а переписываются старые. И мысли его от чумы не…

Свет в комнате ослаб для экономии. Тени выбрались из углов. Подобрались вплотную к стеклянному гробу за спиной Роткива. Крестный хотел поправить свои волосы, но только растрепал, обнажив малые залысины.

– Я понимаю, истинная правда. – Тусклый свет преломился на его глазах, и льды подтаяли. – Ты молод, горяч, я когда-то таким же был! Не умел взвешивать риск. И как раз после войны, когда остался один… – Он поправил на халате нашивку с разбитым сердцем и тучей дождя, но едва не сорвал. – Я пытался найтись в новом хаотичном мире. И из раза в раз инвестиции, бизнесы выгорали, тогда и закурил, перегорел. На таблетках сидел. Но, к шестидесятым, знаешь почему я наскреб свой диплом? Я увидел надежду, истинное зеркало. Идеи Гулами ведь отражали прочный фундамент. – Селиан поморщился, хотя редкие моменты искренности крестного его радовали, если бы тот потом не превращался в няньку из волшебной лавки. – Ну чего ты морщишься, все лучи кейрецу исходят к центру – банку, а кто лучше банков знает, как в хаосе контролировать риск?

– Это иллюзия. И птица может случайным пером маршрут сломить. Мир невозможно…

– Ну-ну, это не правда: всё можно сквозь призму пропускать, рассеивать. Поскольку так я и бросил. Разум человека, взять к примеру плацебо, сильнее тела, да и мира тоже!

– Ты же знаешь, что это не слишком доказано… Сомниум ты тоже будешь лечить?..

– Конечно, сон, болезнь, смерть – иллюзия. Главное, чтобы люди услышали, поверили. Вера, а точнее разум, важнее! Но их надо как-то убедить… – Роткив почесал залысины, как будто от этих идей они и прожглись.

– Ты сам не видишь абсурда? Хочешь убедить, но не хочешь риска – стабильность…

– Риск не помогает, а только ломает.

– Только чтобы построить «стабильность» новую, надо было сначала разрушить древнюю. Пойти на риск, убрать государства, систему… Сбежать за грани оп…

      Он излишне выпускал слова; ноги горели, как крест под пальцами, и Селиан развернулся – Роткив попросил послушать – попытался вытащить ловко карты из кармана, но стопка застряла, а когда потянул – часть выпала на плиты, и он нагнулся собирать, смотря на свое отражение со странной смесью заката и его иллюзорности. Неприятная жалость поднялась внутри Селиана, как при виде бездомного на улице, которому не мог помочь: сколько не говори, а он навсегда застрял в своих убеждениях. И всё же хотелось высказаться: крестный заслуживал правды, он не ужасный (хотелось верить) – просто слепец; но сжал клыки, мыслью открыл дверь и выбежал.

– Совенок, мы все – круги системы. Система – каждый из нас. Нельзя же помочь ни себе, ни другим, сбегая от истины за иллюзиями?!

Селиан хотел бы не слушать, чтобы не разочаровываться больше, завернул за угол. Шагал к лифту по пустому коридору. Тревожил крест. Хотел закричать, но не мог: иначе повредился бы в этом коробе.

За шепотом пылающей крови хотелось услышать бесстрастность ИИ, правды, вспомнить, что всё – в кошмаре, вместо эха фантазий крестного, но два облака показалось на экране экзокортекса. Одно – от Муэко, она звала в ресторан сегодня. Нельзя таким показываться. Нельзя портить вечер – Селиан перенес на завтра. А второе облако от друга, просьба помочь установить гидропонику. Селиан вздохнул, но, скорее всего, холодный водянистый раствор и серые растения помогут вернуться в привычное русло. К тому же, он не хотел отказывать сейчас, когда не слышал даже, что говорит шагами.

ё

Селиан вышел из душного лифта, надеясь на свежесть, но по второму этажу циркулировал более тяжелый, склизкий, липнущий к коже без респиратора, запах плесени. Налево – нумерация квартир еле перекатилась через лестничную площадку за второй десяток, а ему нужна была одиннадцатая – та, что в самом конце или начале, смотря как посмотреть. По дороге Селиан перелез через коробки: коснулся стены как опоры, но вляпался в жвачку – отдернул руку и случайно смял картон, повалив башню; кто-то из соседей шепотом пожаловался на шум, кто-то закричал на надоевших бомжей, имея в виду Селиана, хотя он себя к ним не причислял, пока что, и с досадой отряхнулся от грязных слов. В конце или начале этажа, у двери с перевернутой единицей, вместо звонка шипели голодные провода. Селиан решил постучать, но бутылка вина, которую толкнул ботинком, опередила, и он даже не успел коснуться толстого металла, как на запах знакомого звука вышел Вин.

Его пробковые волосы были суше, чем обычно, немного грязными, а посреди соломин, на темечке выставлялся мост экзокортекса, наводя на неприятные мысли о корпоративном штопоре, но Селиан списал их на плохой день и опустил глаза, а скорее поднял (был на голову ниже), к буйным зеленым Вина; его зрачки были столь же широки, как у щенка, зовущего повыть на луне; в них отражались серые стены, – и вокруг зрачков как будто лианы оплетали бетон заброшенного города (хотя жизнь вне трущоб Баомбо била в окна жужжанием дронов).

– О-о-о, это не мое. – К его странному оканию, как тот самый вой, Селиан не мог привыкнуть; широко раскрывая рот, друг кивнул на бутылку.

– Не мешает?

– Нет, я привык. – Вин стал зазывал внутрь широкими размахами рук, словно отгонял в поле мух.

– Мог бы прибрать, отдать на переработку хотя бы, денег… – Селиан переступил через бутылку и порог.

– Да? Я не знал… – (Удивительно!) он почесал у темени как у чужеродного (неужели автоматическая сортировка в мусоропроводе так влияет?). – Но за другими подтирать не буду же?! Они, по справедливости, должны сами научиться, им же тоже здесь жить.

– А я не знал, что такие клоаки еще есть. Тут только маргиналы из Асанту?.. – За коридором, из соседней квартиры, в дверную щель проникло человеческое лаяние на чужом языке, но по интонации Селиан был уверен: обсценная лексика.

– Не говори так! Не заслужили по чести. – Вин хлопнул металлом двери. – Они люди. Просто работают много. – Селиан не понимал, как Вин этим пытался их оправдать; тот щелкнул несколькими замками.

Пока Селиан раздевался, друг обогнул его, словно колосс, и вязанный вручную свитер, который натягивался на Вина, как травянистая сеточка на бутылку вина, занял всю узкую прихожую. Он терпеливо ждал торопящегося Селиана, и попросил прощения, что тревожит так рано вечером, ведь инструкции теперь все электронные, а он не успел прочитать до того, как отключили от экзокортекса.

Они двинулись по коридору, и фигуру Вина огибал свет от следующей комнаты, а часть проходила насквозь через свитер. Когда коридор расширился, их обдало уютом, вместе с ароматом живого чая с ромашкой. В углу комнаты, увенчанной картинами цветов, на теплом ковре с разноцветными узорами из Южной Америки, рядом со столиком не с фарфоровой, но простой глиняной чашечкой, качалось креслице со смуглой старой женщиной со спицами в мозолистых руках с отпечатками архетабака, – спицы же она держала как маленькие стога неопшеницы, уверенно; уверенно она и вязала не глядя; и столь же неуверенно ее поеденные початки кукурузы смотрели куда-то на стену, на единственное пустое место в комнате, увенчанной неживыми цветами.

– Здравствуйте, мисс Кольпе. – Сказал Селиан, но женщина продолжала смотреть в пустоту, что-то бормотала, словно во сне, прерываясь на хрип, от которого и качалось кресло.

– У нее теперь такие приступы после того обострения. Спасибо, кстати, еще раз за деньги, я верну, клянусь! – Вин ударил себя по сердцу кулаком. – Только нужно с гидропоникой разобраться, пойдем. – Они прошли в комнату с балконом, и Вин добавил чуть тише (стыдливо?): – И, надеюсь, меня скоро подключат к кортексу. А то очень тупо: я даже ингаляторы заказать не могу без него! Такси! Приходится по всему городу бегать искать какую-нибудь аптеку, и даже там роботы, и даже там платить фракталами…

Вин так размахался руками, что задел и раскачал напольную лампу. Клубный свет пробежался несколько раз по незаправленной кровати, креслу для симуляций, электрогитаре у комода, которую он непонятно куда подключает: ни одного усилителя не было (если бы гитара дотягивала до звучности хозяина, то, скорее, ей бы усилитель и не нужен был; и без него уши устают, когда Вин злится); по коробкам с гидропоникой и стеклу балкона, не выпускающему свет наружу, так что лучи преломились и пробежались и по Селиану, но прозрачная куртка пропустила свет, а пустота проглотила.

– Если бы ты думал, перед тем как размахивать руками…

– Но тот чел… Ты же видел: она больна, как над ней потешаться можно? Да, кашляет, но это же не заразно! Да, выглядит бедновато, не как эти мимозы, которые по мелким ресторанам ходят, но это не повод! Вообще не повод!

– А как же карма или во что ты?..

– Справедливость… – Почесал у темени. – Порой надо посадить!

– Мы не в лесу, Вин. Пытаемся и лес изжить из нас. У тебя есть речь… – Селиан подошел к коробкам, открыл в кортексе нужную инструкцию, закрепил с края зрения, и открыл картон. – Так вот и скажи, как тебе гидропоника поможет…

– О-о-о, брат, – он слишком сильно ударил Селиана по плечу, что тот выронил шланг, – я хочу выращивать виноград! А потом бродить вино! А потом продавать!

– Но у тебя фитильная система, я не вижу, как у тебя виноград… Перед тем, как выбрать, ты не читал?..

– Нет… Как по мне, так они все одинаковые. – Селиан вздохнул, но продолжил подключать к разъему, через который доставляется питательный раствор. – Не парься, растениям главное любовь – вырастут. И музыка, кстати, они любят музыку, ты знал? Я раньше виноградникам всегда играл.

Селиан взглянул на электрогитару у комода и улыбнулся. Он слышал что-то такое про классику, хотя и не верил слухам, а метаанализы читать не было притяжения, но…

– Если твой виноград не завянет от рока – чудо…

– А какое чудесное вино будет! Вместе выпьем, футбол посмотрим! Здорово придумал?

– Я бы предпочел, чтобы виноград не портился ради…

– О-о-о, я так же думал раньше, когда маленьким был. – Селиан поднял порезанную бровь и посмотрел из-под нее на Вина, но тот продолжал, не заметив. – А потом вырос, познакомился с девушкой; ее семья таки-и-ими огромными виноградниками владела, тако-о-ое вкусное вино делала, что я повзрослел, полюбил. – Вин застыл, раскинув руки в виде поля, и смотрел куда-то за окно, за стены соседних домов, за стены города…

– Поля? В Городе? Или…

– А, да… – Он замялся, всё еще в каком-то отдалении, свел руки вместе, с неожиданной тоской обнимая грудь. – Ну как поля… Фермы какие-нибудь или как тут это называется… – Вин проморгался и отмахнулся от вопроса. – Это не к чести, не к чести. Что там насчет футбола-то? У меня и пивко есть и вон, кресло, как закончишь, может, на двоих как-то подключим.

Селиан подключил все провода, шланги, установил контейнер с субстратом в отсек на балконе и встал, устав сидеть на одном месте.

– Не люблю футбол, симы… – Мягко говоря, а на самом деле Селиан выплюнул последнее проклятое слово, как воспоминание, но сдержал черные чувства внутри, чтобы не утонуть криком.

– Жаль, а я вот любил в футбол гонять с братом. Ну как гонять… Он меня гонял, потому что я ничего не понимал. Только с гитарой у него хватало терпения на меня, но классным был, мда… – Вин пошуршал соломой у экзокортекса, отпустил, расслабив, руку и хлопнул по пустому карману.

– И плеер его?..

– О… Нет. Отца. – Блаженное, как поле мака, лицо изменилось, зрачки сузились.

– Тебе вернуть, раз пока с деньгами?..

– У тебя побудет. Пока. – Но сказал это так, будто больше не хотел брать в руки это. – Кстати, Селиан…

Селиан, который тихо сдвигался, разминаясь, в сторону выхода, остановился. Заметил, как Вин скомкался, врос в пол, почти до его уровня. И, скорее всего, раздумывал о чём-то хрустом свитера. Непривычка или неприятие порезали грубоватое лицо, зашевелили огибы лиан в глазах, – и он встрепенулся, двинулся корнями к выходу. Селиан последовал.

– Тут работенка наметилась для меня… Опасная…

Они прошли в цветочную комнату. Чай на столе остыл нетронутым. Кресло сильнее качалось от хрипа, тот прерывался в кашель. Женщина порывалась бормотать, но выходило сухо, зернами. Что-то о Ле Мура Ностри, что-то про «Не уходи», что-то, что-то еще – совсем непонятное. Морщины на коже увлажнила слеза.