Старость

Особый интерес вызывает жизненный уклад обезьянообразных – животных, которые больше всего похожи на человека. В любой стае старший самец занимает доминирующую позицию по отношению к самкам и молодняку. Порой сразу несколько самцов делят между собой власть в стае и самок; иногда наличествует только один вожак, согласный делиться нажитым. Но ни в первом, ни во втором случае стаи не относятся к этим самцам враждебно, позволяя им умереть естественной смертью. Бывает и так, что старший самец присваивает себе всех самок стаи, из-за чего остальным, более молодым особям, приходится взаимодействовать с ними лишь украдкой, притом подвергая себя серьезной опасности. Выносливый и крепкий вплоть до 50 лет, такой вожак по-прежнему будет защищать самок и приплод от хищников. Претендующие на его место более молодые самцы, однако, постепенно взрослеют и набираются сил, а авторитет вожака оказывается под сомнением. С этого момента он будет неуклонно терять свои позиции. Силы покидают его, а клыки, некогда грозные, крошатся и гниют – он обезоружен. И как только молодые самцы почувствуют, что его время на исходе – не столь важно, из-за суровой ли схватки с хищником или из-за наступления необратимой судьбы, – старший из них тут же набросится на него. Для последнего, вероятно, это кончится гибелью. Даже если раны не смертельны, он будет сломлен и напуган. Затем примату придется покинуть стаю, во главе которой отныне встанет победивший его соперник. Гонимый, он обречен на голодные скитания. Зачастую он становится мишенью для диких зверей – либо смертельно заболевает, либо выматывается настолько, что теряет способность поддерживать жизнь; истощение сулит ему гибель. Он по-прежнему крепок, когда более молодые самцы избавляются от него. Он не бремя для своих сородичей, потому, во-первых, что всё еще активен, а во-вторых, потому, что не требует многого; учитывая ту легкость, с которой передвигается стая, и богатства окружающей ее природы, проблем с тем, чтобы прокормить всех членов, у нее попросту не возникает. И причина жестокого обращения со старым вожаком, как и с его предшественниками, кроется вовсе не в его возрасте; из стаи его изгоняют за то, что он монополизировал самок и давил на детей. Прочих постаревших приматов сородичи не убивают ни при каких обстоятельствах: стая заботится о них.

Мы увидим, что накопленные знания и опыт человеческих обществ, как и многих других видов, являются преимуществом пожилых людей. Затем мы убедимся, что стариков нередко изгоняют из общины так же, как это делают приматы, или с меньшей жестокостью. При этом возрастная драма в случае человеческого социума разворачивается не в сексуальной, а в экономической плоскости. У обезьянообразных постаревшим считается тот примат, который не способен более постоять за себя; у людей же – тот, который больше не может работать, став, таким образом, лишним ртом. И его положение никогда не зависит исключительно от биологической составляющей: в дело вступают культурные факторы. Для примата, охотящегося за самками, старость – абсолютное зло, делающее его зависимым от своих собратьев и лишающее возможности защищаться от внешней агрессии. Следствием оказывается жестокая гибель или одинокая смерть. Для человеческих обществ старость – бедствие естественное, встроенное в цивилизацию, которая всегда, хотя бы и в малой степени, носит характер антифизиса и, следовательно, может глубоко изменить значение старения для человека. Случается и так, что в некоторых обществах старики, даже ослабевшие, могут удерживать власть над женщинами благодаря престижу, который защищает их от насилия.

И всё же, независимо от контекста, окружающего старение, биологические факторы никуда не деваются. Старение пугает каждого человека, поскольку оно сопряжено с распадом, с разрушением. Оно вступает в противоречие с представлениями молодых и взрослых людей об идеальных мужчинах и женщинах. Непроизвольно люди отрицают старость, определяемую ими через уродство и немощь. Немедленное отвращение вызывает и чужая старость: даже у того человека, чьи нравы подавляют, сдерживают это чувство. И преодолеть такого рода первичную реакцию очень непросто. Здесь кроется источник противоречия, с которым мы столкнемся, разбирая большое количество примеров.

* * *

Стремление к жизни и к ее продлению – общая тенденция для всех обществ; люди превозносят связанные с молодостью силу и плодовитость; они боятся разрушения и бесплодия старости. Об этом, помимо прочего, говорится в работах Фрэзера. По его свидетельству, во многих сообществах вожди черпают свой авторитет из воплощенной в них божественности, которая переселяется после смерти своего носителя в его преемника; если возраст ослабит божественность, она больше не сможет защищать общину. Поэтому вождя убивают до того, как он состарится. Этим Фрэзер объясняет и убийство жреца Неми в древние времена, и убийства, которые всё еще практиковались в начале века у шиллук Белого Нила: вождя лишали жизни, как только он ослабевал, заболевал, становился беспомощным[28]. В Конго дела обстояли таким же образом: верховного жреца читуме убивали, как только его здоровье ухудшалось; умри он, обессиленный, естественной смертью, это означало бы гибель находившегося в нем божества и всего мира. Так был убит король в Каликуте. Божественный дух вождя, убитого в расцвете сил, не потеряет своей мощи и перейдет его наследнику.

Согласно Фрэзеру, схожие убеждения заставляют стариков на островах Фиджи и в некоторых других местах добровольно уходить из жизни: они верят, что со смертью жизнь не заканчивается насовсем, а тот возраст, в котором они покинут этот мир, закрепится за ними; этим они отводят от себя дряхлость, которая в ином случае стала бы их вечным уделом.

Наряду с этими обычаями следует упомянуть практику «погребения заживо», к которой, по разным свидетельствам, прибегают динка[29]. Некоторые старики – шаманы, вызывающие дождь, или искусные рыбаки с копьями – играют в общине роль настолько существенную, что считаются ответственными за само ее существование, но стоит этим старикам проявить признаки слабости, их похоронят живьем на церемонии, в которой они добровольно примут участие. Считается, что, если бы они испустили последний вздох естественным образом, вместо того чтобы сохранить его при себе, с ними угасла бы и жизнь всего сообщества. Поминальные обряды, напротив, возрождают, омолаживают жизненные начала общины.

Ход времени влечет за собой износ и упадок; убеждение это живет в мифах и обрядах о перерождении, столь значимых для обществ (древних, примитивных и даже более развитых сельских), чей опыт повторяется из поколения в поколение; отличительной чертой любого такого общества является технологический застой; выросшим в этой среде человеком течение времени будет восприниматься не как что-то приближающее будущее, но как нечто отнимающее у него юность; ему нужно вернуть отнятое. Во многих мифологиях говорится о том, что причиной, по которой природа и человеческий род обладают силой жить и поддерживать жизнь, оказывается возвращенная им в определенный момент молодость; древний мир был разрушен, а вместо него появился этот. Так думали вавилоняне: потоп погубил человечество, но на всплывшей из-под воды земле вновь закипела жизнь. Похожий на этот миф встречается в Библии. Ной – это новый Адам, звери в его ковчеге – животные Эдема, радуга – предзнаменование новой эры. Населяющие сегодня тихоокеанское побережье народы верят, что потоп случился в результате допущенной во время ритуала ошибки; они ведут свой род от легендарного существа, избежавшего катастрофы. В вечное перерождение верили и египтяне, чью землю время от времени орошала выходившая из нильских берегов вода; Осирис, бог плодородия, ежегодно умирал во время жатвы, но воскресал во всем расцвете своей силы и вечно возрождающейся молодости вместе с первыми всходами[30].

Задачей многих обрядов являлось – или по сей день является – уничтожение истекшего в рамках определенного цикла времени: стерев его, мы можем вступить в новую жизнь без бремени прошлых лет. Во время новогодних церемоний вавилоняне декламировали поэму Творения. Хетты вспоминали сражение змея с Тешубом, богом, чья победа принесла ему власть над миром. Много где существуют праздники, на которых конец старого года отмечается тем, что год этот повергается в прах: люди сжигают изображающее его чучело; тушат одни костры и разводят другие; они устраивают оргии, чтобы возвратить изначальный хаос. Римляне, переворачивая социальные иерархии на время сатурналий, также отрицали установленный порядок; общество и мир распадаются, затем их воссоздают в первоначальной новизне. Подобные торжества устраивали в течение всего года, в том числе в самом его начале; весне эти праздники придают значение космического омоложения. Приход к власти нового правителя нередко знаменует собой начало новой эры. Китайский император, вступая на престол, устанавливал новый календарь: прежний порядок рушился, новый зарождался. Идея перерождения объясняет один из обычаев синтоистского культа в Японии: периодически синтоистские храмы необходимо полностью перестраивать, целиком обновлять их мебель, убранство. Это относится, в частности, к великому храму Исэ, центру синтоизма, перестраиваемому каждые 20 лет; впервые храм был перестроен при императрице Дзито (686–689), и с тех пор сам храм, ведущий к нему мост и 14 дополнительных святилищ обновлялись 59 раз. Синтоистские храмы – наглядное свидетельство кровных уз, роднящих человека с целым миром; обновлять храм – значит предотвращать ослабление этого единства. Еще более значительными представляются описанные Фрэзером церемонии, во время которых члены общины символически прогоняли старость. В Италии, во Франции и в Испании в четвертое воскресенье Великого поста полагалось «пилить старуху», то есть разыгрывать распиливание пополам настоящей пожилой женщины. Последняя из такого рода образных казней произошла в Падуе в 1747 году. В иных случаях чучела, изображавшие стариков, сжигались.

На мифическом уровне такие общества опасаются возможности того, что в упадок придет либо сама природа, либо ее отдельные явления; они испытывают страх перед этим временем и защищаются от него. Не устремленные к новизне будущего, они хотят сохранить нетронутым прошлое, каждый раз ритуально его оживляя; они почитают прошлое, ведь именно туда уходит корнями настоящее.

Иного рода проблема возникает, когда община имеет дело с людьми из плоти и крови: с ними она должна устанавливать реальные отношения. Старость презирают и изгоняют. Но в случае, если стареющий человек не является воплощением старения самой общины – а он обычно им и не является, – априорных причин для неприязни к нему нет. Статус этого человека будет установлен эмпирически, в зависимости от обстоятельств. Ставший непродуктивным в силу возраста, он отягощает жизнь общины. Однако, как было сказано ранее, своим отношением к старости молодой человек определяет собственное будущее; в этом отношении кроются его личные долгосрочные интересы. Бывает, что очень крепкие эмоциональные узы связывают его с престарелыми родителями. И опять-таки, с возрастом пожилой человек мог приобрести навыки, делающие его незаменимым. Человеческое первобытное общество устроено сложнее, чем общество животное; поэтому оно в еще большей степени нуждается в знаниях, хранимых и передаваемых лишь устной традицией. Пожилого человека почитают, если он оказывается, благодаря своей памяти, хранилищем знаний о прошлом. Более того, уже находящийся одной ногой в царстве мертвых старик становится посредником между двумя мирами – земным и загробным; он обретает грозную силу. Его статус будет определен этими факторами. Надо отметить, что среди первобытных людей те, кто доживал до 65 лет, встречались крайне редко: число их, как правило, не превышало 3% от всего населения. По этой причине пожилыми или даже очень старыми, престарелыми людьми в таких обществах считаются уже пятидесятилетние. В этой главе «старыми», «пожилыми» и «престарелыми» я буду называть тех людей, которых таковыми считает общество, и тех, к которым в большинстве своем эти определения относятся и биологически.

Чтобы изучить их положение, в своем повествовании я буду опираться на работы этнологов. В основном стану пользоваться данными из «Ареальной картотеки человеческих отношений», которые были мне любезно предоставлены Лабораторией социальной антропологии. Подчас эти данные оказываются сильно устаревшими, иногда неполными, порой они не наделены осязаемой ценностью. Потому прибегать к ним следует с некоторой осмотрительностью. Немногие из описывающих племенные отношения наблюдателей принимают их ценности. Воспринимают и оценивают они их с позиций собственной цивилизации, не подозревая о том, что их норм и нравов кто-то может избегать вполне осознанно. Редки и те, кто последовательно обобщает свои наблюдения касательно старости, – они не слишком заинтересованы в этом; предоставляемая ими информация часто непонятна, если не противоречива. Меня же беспокоит сопоставление имеющихся у нас данных о положении стариков с целым социальным строением. Я осведомлена о рисках, сопутствующих такому сопоставлению; выборка может оказаться произвольной, и всё же сама по себе статистика – альтернатива не лучше: она вообще не освещает проблему. А вот соотнесение данных и оттенение различий между ними позволяет нам надеяться на то, что мы сможем выявить важные аспекты их взаимосвязи.

Условия жизни примитивных людей делают из них либо охотников и собирателей, либо скотоводов, либо крестьян; первые две категории ведут кочевой образ жизни, третья – оседлый; есть также и те, кого можно назвать полукочевниками; встречаются скотоводы, располагающие более чем одним кровом; фермеры, упорно расчищающие разные участки леса. В моей классификации примитивные сообщества разделены не географически, а по способу их работы и по окружающей их среде: между австралийскими и африканскими собирателями больше сходств, чем между африканскими собирателями и их соседями-крестьянами.

* * *

Между рожденными народом мифами и его реальными обычаями порой встречаются значительные расхождения. Особенно когда речь идет о пожилых людях в примитивных обществах. Многие из наиболее бедных общин мифически превозносят старость. Эскимосы придумали немало легенд о чудесном спасении старейшин: задумывавшихся о том, чтобы от них избавиться, постигала страшная кара. В других легендах пожилых изображают могущественными магами, изобретателями и целителями. Нередко первобытные общества представляют своих богов в облике великих старцев, мудрых и могущественных. В эскимосской мифологии богиня Нерривик – престарелая женщина, живущая под водой вместе с духами умерших; порой она отказывается защищать охотников на тюленей до тех пор, пока шаман не придет и не расчешет ее волосы. В других мифах это старушка, управляющая ветрами. У индейцев хопи ремесла были изобретены старухой-пауком. Примеров можно привести бесчисленное множество. И тем не менее мы убедимся, что эти легенды никак не влияют на повседневную практику.

Столкнувшись с крайней нищетой, люди оказываются в плену непредсказуемости: настоящее становится их единственной реальностью, а будущее – жертвой момента. В условиях сурового климата, лишений и ограниченных ресурсов старость человека подчас напоминала старость зверей. Таковой была участь якутов, которые вели полукочевой образ жизни на северо-востоке Сибири; занимаясь разведением крупного рогатого скота и лошадей, они сталкивались с лютыми зимними морозами и летним зноем. Большинство голодало на протяжении всей жизни.

В этой малоразвитой цивилизации знания и опыт не имели никакой ценности. Религиозные убеждения практически отсутствовали, зато магия играла важную роль, особенно в форме шаманизма[31]. Шаманское посвящение обычно происходило в зрелом возрасте, и полученные в его рамках способности закреплялись за человеком до конца жизни. Только старейшины пользовались уважением как опытные шаманы. Семья была патриархальной, отец владел стадами и располагал абсолютной властью над детьми, включая право продавать или убивать их; девочек часто лишали наследства. Если сын оскорблял отца или нарушал его авторитет, отец лишал наследства и его тоже. Тираническая власть отца над семьей ослабевала лишь тогда, когда ослабевал он сам. Тогда же сыновья отнимали у него всё нажитое, оставляя его на произвол судьбы. Воспитанные в жестоких условиях своего детства, они не испытывают сострадания к состарившимся родителям. Один якут, которого обвиняли в жестоком обращении с матерью преклонного возраста, говорил: «Пускай плачет! Пусть голодает! Из-за нее я тоже постоянно плакал, ей было жалко на меня еды. Она колотила меня без причины». По словам Трощанского, прожившего 20 лет в качестве ссыльного среди якутов, стариков выгоняли из их домов и заставляли побираться; сыновья могли сделать из них прислугу, их избивали и обрекали на тяжелый труд. Другой исследователь, Серошевский, сообщает: «Даже в домах относительно достаточных я встречал таких живых скелетов, худых, морщинистых, полунагих, а то и совсем голых, прятавшихся по углам, откуда они выползали только в отсутствие посторонних, чтобы погреться у камина, подбирать вместе с ребятами крошки брошенной пищи»[32]. Если дело касалось дальних родственников, складывалась еще более плачевная ситуация: «Они оставляют нас медленно умирать от голода и холода, как зверей – не людей». Чтобы избежать этой ужасной участи, порой старики могли попросить своих детей заколоть их ножом в сердце. Недостаток пищи, низкий уровень культуры и порожденное патриархальными устоями презрение детей к своим родителям – всё это сыграло против стариков.

Схожее положение вещей наблюдалось у айнов до того, как этот народ попал под влияние японской цивилизации. Очень холодный климат и скудный рацион, состоявший в основном из сырой рыбы, привели к тому, что их общество оставалось до крайности неразвитым. Они спали на земле, охотились на медведей или рыбачили, у них было мало посуды. Имевшийся у пожилых людей опыт высоко не ценили. Религия айнов сводилась к грубому анимизму: храмы и культы отсутствовали, но богам они подносили ритуальные веточки ивы, инау, которые считались священными. Айнами было придумано несколько песен, но никаких торжеств или церемоний у них не было. Их главным и, по сути, почти что единственным развлечением было употребление спиртных напитков. Таким образом, у старших поколений не было традиций, которыми можно было бы поделиться с потомками. Кроме того, по достижении детьми половой зрелости матери отворачивались от них, теряя всякую привязанность. Пренебрегали айны и одряхлевшими родителями. К женщине на протяжении всей ее жизни относились как к изгою; она много работала и не участвовала в общих молитвах, и в старости ее положение лишь ухудшалось. В 1893 году Лэндор[33] побывал в хижине айнов и рассказал об увиденном: «Подойдя поближе, я обнаружил массу седых волос и два крючка – две тощие человеческие ступни с длинными, загибавшимися ногтями; вокруг на полу были разбросаны горстки рыбьих костей, повсюду в этом углу скопилась грязь; запах стоял отвратный. Из-под груды волос слышалось чье-то дыхание. Я убрал волосы, дотронувшись, и тут, с ревом, две кости – чьи-то иссохшие руки – потянулись в мою сторону и схватили мое запястье… От нее остались лишь кожа да кости, эти длинные волосы и ногти ужасали меня… она почти ничего не видела, была глуха и не могла вымолвить ни слова; она, очевидно, страдала от ревматизма, сковавшего ее руки и ноги; свой след на ней оставила проказа. Это зрелище было до того кошмарным, что смотреть было противно и унизительно. Ни деревенские жители, ни ее сын, живший с ней в одной хижине, не обращались с ней дурно. И всё же она была никому не нужным предметом, отбросом, и относились к ней соответственно; время от времени ей подкидывали рыбу».

Крайнее неблагополучие является определяющим фактором: оно душит всякое сочувствие. Индейцы сирионо, живущие в лесах Восточной Боливии, никогда не губят своих младенцев, несмотря на то что многие из них рождаются косолапыми; они любят своих детей, которые платят им тем же. Но этот полукочевой народ страдает от постоянного голода. Сирионо живут в дикой природе, не имея ни украшений, ни инструментов, почти без одежды; они спят в гамаках, умеют делать луки, но не каноэ, потому передвигаются пешком. Они не умеют самостоятельно разводить огонь, поэтому повсюду носят его с собой. Домашнего скота у них нет. В сезон дождей они прячутся в пыльных хижинах; они умеют выращивать некоторые растения, но в основном питаются дикими овощами и фруктами. В сухой сезон они занимаются рыбалкой и охотой. У них нет мифов, нет колдовства, они не умеют ни считать, ни измерять время. У них отсутствуют социальные и политические организации; никто не занимается правосудием. Недостаток пропитания вызывает серьезные разногласия: каждый борется за свою жизнь. Это существование так безжалостно, что к тридцати годам силы начинают угасать; к сорока годам человек оказывается изнеможенным. Дети пренебрегают родителями: когда дело доходит до распределения пищи, о них просто забывают. Медлительность стариков мешает племени передвигаться. Холмберг делится таким случаем: «Накануне перед походом мое внимание привлекла старая женщина, лежащая в гамаке, слишком больная, чтобы говорить. Я спросил у вождя деревни, что с ней будет. Он направил меня к ее мужу, который сказал, что ее оставят умирать здесь… На следующий день всё село ушло, даже не попрощавшись с ней… Три недели спустя я нашел гамак и останки той женщины».

Менее бедствующие, чем сирионо, фанг, численностью около 127 000 человек, проживают в северных районах Габона и в большинстве своем находятся в очень неустойчивом положении. Частично обращенные в христианство, испытавшие влияние европейской культуры, они находятся на этапе перехода от утраченных традиций, более непригодных, к новой этике, еще не сформировавшейся.

Долгое время они обеспечивали свое существование военными и экономическими завоеваниями: старейшины обладали политической властью, но именно совет молодых руководил походами. Подвижный образ жизни, обусловленный такими походами, препятствовал созданию устойчивой иерархии, и посему лидеры этого народа постоянно сменяют друг друга по сей день. Фанг расселены по нескольким деревням с подвижными границами. В наши дни их основными занятиями являются охота и рыбалка. Существует также оседлое крестьянство, занятое в основном выращиванием какао и достигшее определенного благополучия. Во всех этих общинах наибольшим уважением пользуются их самые состоятельные члены. Прежняя религия фанг, почти утраченная из-за христианизации, основывалась на культе предков, которым поклонялись через их черепа, хранимые в специальных корзинах; тот, кто имеет такую корзину, обладает и властью. Корзина могла передаваться по наследству или доставаться за умственные и нравственные качества. Возраст (не считая глубокой старости) считался преимуществом, меньшим, впрочем, чем личные способности. Главой семьи являлся старший из трудоспособных взрослых. Его пожилые родители жили с ним и сохраняли моральный авторитет до тех пор, пока оставались «настоящими мужчинами» или «настоящими женщинами». Однако влияние женщин было ограничено: их роль сводилась к воспроизводству и труду; в пожилом возрасте тех, кого подозревали в колдовстве, сторонились, что могло обернуться против них; упадок для женщин начинался с утратой способности к деторождению. Мужчина, напротив, достигал своего расцвета, когда у него появлялись внуки, жившие с ним под одной крышей, приблизительно к 50 годам. Но затем, ослабнув, старейшины лишались престижа. Фанг считают, что человек за свою жизнь проходит восходящий путь до зрелости, а затем опускается на низшую точку, чтобы снова вознестись после смерти. Хоть богатство и магические знания могут скрасить немощь старости, в целом пожилые люди отстраняются от общественной жизни и ведут маргинальное существование, окруженные равнодушием. Тех, кто окончательно дряхлеет, презирают настолько, что после смерти их черепа не используют в обрядах. Бездетные пожилые люди особенно тяжело переносят свою участь. Даже среди тех, кто перешел в христианство, они остаются забытыми и бедствующими, особенно вдовы. Раньше их оставляли в лесу во время кочевья. Сегодня, когда деревня перемещается на новое место, что происходит довольно часто, стариков по-прежнему оставляют, обрекая на полное одиночество. Они смиряются с этой судьбой и, как говорят, даже иронизируют над своим положением. Некоторые из них признаются, что «устали от жизни», и просят, чтобы их сожгли.

Тонга – не кочевой народ; поселения этих банту рассредоточены на засушливых землях восточного побережья Южной Африки. Земли принадлежат вождю, который распределяет их среди членов общины. Каждый имеет полное право на плоды своего труда, будь то его собственный труд или работа, порученная женам, так как многие задачи традиционно считаются женскими. Тонга занимаются земледелием, выращивая овощи, в том числе кукурузу и фрукты, разводят скот, включая быков и коз, а также занимаются охотой, рыболовством, резьбой по дереву, изготовлением глиняной посуды. Их фольклор состоит из танцев и песен. Вызванный наводнениями или нашествиями саранчи голод время от времени сменяет периоды изобилия. Порядок совместных приемов пищи строг: первым ест муж, затем дети, потом жена; обычно едой делятся и с калеками, и со стариками. Ни с теми ни с другими, впрочем, особо не считаются: обездоленные, они едва ли вызывают сочувствие. В возрасте от трех до 14 лет дети живут со своими не слишком заботливыми бабушками и дедушками; эти дети, постоянно голодные беспризорники, начинают воровать; мальчикам предстоит пройти крайне суровое испытание – обряд инициации. Позже молодые люди обоих полов переселяются в специально отведенную для них хижину. Они не привязаны к родителям и обижены на халатно воспитавшее их поколение стариков. Взрослея, они черствеют в отношении пожилых людей. Дети, чья жизнь протекает в домах бабушек и дедушек, не любят их, потешаются над ними и нередко отнимают у них пищу. У тонга нет практически никакой культурной или социальной традиции; им ни к чему память о предках. Их религиозные воззрения примитивны. В семье старший из сыновей приносит жертвы духам умерших; те порой являются в сновидениях; им можно задавать вопросы с помощью гадальных костей. На некоторых церемониях зачастую встретишь непристойно танцующих пожилых женщин. Они избавлены от различных табу; только им и девочкам, еще не достигшим половой зрелости, дозволено есть плоть жертвенных оленей. Эти женщины и девочки избегают проклятия своего пола, но мужская община так и остается для них закрытой. Из-за этой необычной ситуации пожилая женщина может не остерегаться некоторых сверхъестественных опасностей – именно к ней обращаются за очищением деревни и оружия воинов. Однако, будучи уже не в состоянии работать на земле – а трудится она до тех пор, пока силы окончательно ее не оставляют, – она становятся обузой, ее немощь вызывает презрение. Нередко на церемониях служат пожилые мужчины. Это не наделяет их никаким особым статусом. Наибольшим уважением у тонга пользуются самые толстые, самые сильные и самые богатые люди; чтобы разбогатеть, мужчина должен жениться на нескольких женщинах, поскольку как раз они в основном выполняют всю работу. Тогда у мужа будет изобилие еды; он устраивает пиры для своих детей, принимает гостей, им восхищаются, его уважают, он имеет большое влияние. Но когда он стареет, становится морщинистым, иссохшим, слабым и бедным, с утратой своих жен он превращается в бесполезный и никому не нужный груз, который окружающие терпят стиснув зубы. Лишь за немногими можно заметить хотя бы тень преданности своим престарелым родителям, чья жизнь в целом полна лишений, так что они часто жалуются на свою участь. Перемещаясь, жители деревни стариков с собой не берут. Многие из них не выживают во время войн; в минуты паники, когда все обращаются в бегство, они прячутся в лесах: там их либо находят и убивают враги, либо они гибнут от голода.