Старость

Симона де Бовуар

Старость

© Éditions Gallimard, Paris, 1970

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2026

* * *

Предисловие

Когда Будда был еще принцем Сиддхартхой, коего отец запер в великолепном дворце, он не раз тайком покидал его, чтобы прокатиться по окрестностям. Во время первой своей вылазки он встретил немощного, беззубого, морщинистого, седого и согбенного человека, бормочущего что-то себе под нос, дрожащего и опирающегося на трость. Колесничий, заметив удивление Сиддхартхи, поведал ему о том, что такое старость: «Какое несчастье, – воскликнул принц, – что слабые и невежественные создания, опьяненные гордыней, которая так присуща молодости, не видят старости! Давай поскорее вернемся домой. К чему игры и развлечения, если я обитель грядущей старости?»

В уделе этого старика Будда распознал собственную судьбу, ведь, будучи рожденным для спасения людей, он хотел взять на себя всю полноту их положения. И это же отличало его от них, уклонявшихся от того, что было им неприятно. В особенности от старости. Америка вычеркнула из своего лексикона слово мертвый, заменив его словом ушедший; также она избегает всяких упоминаний о преклонном возрасте. В сегодняшней Франции эта тема тоже запретна. Когда, по завершении «Силы обстоятельств», я нарушила это табу, какой шум поднялся! Признать, что я стою на пороге старости, означало сказать о том, что она подстерегает всех женщин, что многих она уже настигла. Большое число людей, особенно пожилых, с добротой или с раздражением неоднократно повторяли мне, что никакой старости нет! Есть люди менее молодые, вот и всё. Общество воспринимает старость как постыдный секрет, говорить о котором неприлично. Мы знаем достаточно примеров литературных произведений, посвященных женщинам, детям и подросткам; но, не считая упоминаний в специализированных работах, аллюзии на старость чрезвычайно редки. Одному автору пришлось переделывать целую серию комиксов, потому что туда была включена пара пожилых персонажей: «Уберите стариков», – приказали ему[1]. Когда я говорю, что работаю над эссе о старости, то часто слышу восклицания: «Что за идея!.. Вы же не старая!.. Какая грустная тема!»

Зачем я пишу эту книгу? Чтобы нарушить заговор молчания. Общество потребления, заметил Маркузе, подменило несчастное сознание счастливым и вытесняет всякое чувство вины. Нужно нарушить его покой. Общество не просто виновато перед стариками – оно совершает преступление. Прячась за мифами о развитии и изобилии, оно обращается со стариками как с изгоями. Во Франции, где доля пожилых людей является самой большой в мире – 12% населения в возрасте старше 65 лет, – они обречены на нищету, одиночество, немощь и отчаяние. Ничуть не более благополучна их судьба и в США. Господствующий класс, дабы примирить это варварство с гуманистической моралью, которую он исповедует, занимает удобную позицию, вовсе не считая стариков за людей; услышав их голос, мы были бы вынуждены признать, что он принадлежит людям; я заставлю своих читателей прислушаться к нему. В этой работе я опишу сложившуюся для них ситуацию и то, как они ее проживают; расскажу о том, что было искажено ложью, мифами и клише буржуазной культуры, – о том, что на самом деле происходит в головах и сердцах стариков.

Отношение к ним в социальном плане к тому же глубоко двойственное. В целом общество не вытесняет стариков в отдельный класс, границы которого определены возрастом. Кризис полового созревания позволяет провести между подростком и взрослым разграничительную линию: если не в 18, то в 21 год молодой человек будет допущен в общество взрослых. Это событие практически всегда окружено «обрядами посвящения». А вот наметить время наступления старости куда труднее, так как его границы варьируются в зависимости от эпохи и места. И нигде мы не найдем сопряженных с ним «обрядов посвящения», наделяющих людей новым статусом[2]. В политике индивид на протяжении всей жизни сохраняет одинаковые права и обязанности. Гражданский кодекс не различает сорокалетних и столетних. Юридически, за исключением патологических случаев, пожилой человек подлежит уголовной ответственности в той же полной мере, как и человек молодой[3]. На практике старики не рассматриваются в качестве отдельной категории, да они бы этого и не хотели; есть книги, публикации, спектакли, телевизионные передачи и радиопрограммы для детей и подростков; для людей преклонного возраста – нет[4]. В каждом из вышеперечисленных случаев мы приравниваем их к более молодым взрослым. Однако, судя по занимаемому ими экономическому положению, кажется, что мы относим их к другому виду: если та жалкая милостыня, которую мы подаем пожилым, оправдывая тем самым себя перед ними, вполне удовлетворяет нас, то по отношению к ним это означает, что они не обладают ни теми же потребностями, ни теми же чувствами, что другие люди. Экономисты и законодатели поддерживают эту сподручную им иллюзию, когда сетуют на бремя, возлагаемое неактивными гражданами на активных: как будто вторые не становятся со временем столь же неактивными и не заботятся о собственном будущем, обеспечивая уход за стариками. Деятели профсоюзов не допускают этой ошибки: всякий раз, выдвигая свои требования, они уделяют особое внимание вопросу о пенсии.

Пожилые люди, не представляющие никакой экономической силы, не могут позволить себе бороться за свои права: в интересах эксплуататоров уничтожить солидарность между трудящимися и пенсионерами, не занятыми производством, чтобы последние в таком случае не смогли надеяться ни на какую защиту вообще. Мифы и клише, распространяемые буржуазной моралью, стремятся представить старика другим. «Именно тех подростков, которые прожили много лет, жизнь и делает стариками»[5], – замечает Пруст; они сохраняют достоинства и недостатки того человека, которым каждый из них был и продолжает быть. Но общественное мнение игнорирует это. Когда старики испытывают те же чувства и желания, что и молодые, общество возмущается; проявления их любви, их ревности считаются отвратительными либо нелепыми, их сексуальность кажется безобразной, их гнев вызывает насмешки. Они должны подавать пример всех добродетелей. Когда же речь заходит об их несчастьях, прежде всего от них требуют безмятежности; предполагается, что в своем умиротворении они останутся безучастны по отношению к своему неблагополучию. Им предлагается благородный образ убеленных сединами мудрецов, возвышающихся над всем мирским; если же они не приемлют его, то опускаются на дно, являя собою образ, противоположный первому: помешанный, вздорный старик, над которым смеются дети. В любом случае старики остаются вне человечества, в силу своей добродетели или же своей низости – не имеет значения. Это позволяет нам бессовестно отказывать им в минимуме, необходимом для поддержания человеческой жизни.

В своем остракизме мы заходим настолько далеко, что поворачиваем его против нас самих; мы не согласны признать себя в стариках, которыми станем: «Из всех реальностей жизни, быть может, мы дольше всего сохраняем абстрактное представление [о старости]», – справедливо заключил Пруст. Все люди смертны, и они задумываются над этим. Многие из них стареют, но почти никто не размышляет об этой перемене до прихода старости. Хотя нет ничего более стоящего нашего ожидания, чем старость, и нет ничего более неожиданного. Молодые люди, особенно девушки, редко заглядывают в будущее дальше 60 лет. Кто-то говорит: «Мне так далеко не забраться, я умру прежде». Другие даже заявляют: «Я уж лучше убью себя». Взрослый человек ведет себя так, будто никогда не состарится. Труженик нередко впадает в ступор перед уходом на пенсию. Дата была предопределена загодя и ему известна, по идее, он бы должен подготовиться. Факт тот, что – если только такие люди не глубоко политизированы – знание это до последнего момента будет оставаться для них расплывчатым.

Когда сей день настает, и даже по мере нашего к нему приближения, старость зачастую оказывается предпочтительнее смерти. На расстоянии, однако, смерть мы представляем более отчетливо, чем старость. Смерть – угрожающая нам в любом возрасте часть непосредственной действительности; иногда мы соприкасаемся с ней; порой она ужасает нас. При этом мы не стареем в одно мгновение: будучи молодыми или находясь в расцвете сил, мы, подобно Будде, не думаем о том, что когда-нибудь столкнемся со старостью: она так далека, что сливается в наших глазах с вечностью; это туманное грядущее кажется нам нереальным. А смерть, в свою очередь, воспринимается как ничто; можно испытывать метафизическое головокружение от сопровождающего ее небытия, но в определенном смысле оно успокаивает, оно не создает проблем. «Меня больше не будет» – в этой пустоте я сохраню свою идентичность[6]. Полагать себя в 20 или в 40 лет будущим стариком – значит думать о себе как о ком-то другом. Во всех метаморфозах есть что-то тревожащее. В детстве я была ошеломлена и сильно напугана, когда осознала, что однажды мне предстоит повзрослеть. Тем не менее желание остаться собой, как правило, уступает тем преимуществам, которые дети находят в статусе взрослого. Между тем старость кажется катастрофой: даже на тех, кого можно назвать хорошо сохранившимися, старость налагает отпечаток физической немощи. Изменения, сопровождающие старение, особенно заметны, когда речь идет о роде человеческом. Животные истощаются, слабеют, но не меняются полностью. В отличие от нас. Сердце сжимается, когда рядом с молодой и прекрасной девушкой мы видим ее отражение в зеркале будущих лет: в образе ее матери. У индейцев намбиквара, по заверению Леви-Стросса, нет таких слов, которые бы означали «молодой» и «прекрасный» по отдельности, как и слов, разделяющих понятия «старый» и «уродливый». Когда мы сталкиваемся со старостью, увиденной нами в другом человеке, мы не верим в ее возможность применительно к нам самим; внутренний голос абсурдно шепчет нам, что этого не произойдет: когда это случится, нас там уже не будет. Старость оказывается чем-то касающимся исключительно других людей до тех пор, пока не настигнет нас самих. Таким образом, можно понять, что общество преуспевает в том, чтобы помешать нам увидеть в стариках своих собратьев.

Мы должны перестать обманывать себя; смысл нашей жизни находится под вопросом в ожидающем нас будущем. Если мы не знаем, кем собираемся стать, то не знаем и того, кем являемся: так давайте же признаем себя во всех дедушках и бабушках. Нам необходимо сделать это, если мы хотим взять на себя всю полноту человеческого бытия. И когда это случится, мы больше не сможем равнодушно смотреть на страдания старости, мы будем чувствовать себя вовлеченными, сопричастными тому, что в самом деле касается нас. Это горе – яростное обвинение системе эксплуатации, окружающей нас. Совершенно не способный позаботиться о себе старик всегда оказывается обузой. Но в сообществах, где царит определенного рода равенство, – в сельской общине, среди некоторых примитивных народов – взрослый человек нехотя осознает, что его положение завтра будет зависеть от состояния, в котором на сегодняшний день находятся старики. В этом заключается смысл сказки братьев Гримм, разные версии которой рассказывают во всех деревнях. Крестьянин заставляет своего пожилого отца есть из маленькой деревянной чашки вдали от семьи; позже он встречает своего сына, собирающего что-то из дощечек: «Из этого корытца стану кормить батюшку, когда вырасту», – сказал ребенок. В тот же миг дедушке было возвращено его место за семейным столом. Активные члены сообщества ищут компромисс между долгосрочными и краткосрочными интересами. Острая необходимость порой вынуждает дикаря убить своих постаревших родителей, даже если позже его постигнет та же участь. В случаях менее экстремальных предусмотрительность и семейная привязанность обычно унимают эгоизм. В капиталистическом мире долгосрочные интересы не играют более никакой роли: имущий класс, пишущий судьбу общества, не напуган тем, что в будущем может разделить ее вместе с ним. Преисполненные же человеколюбия лицемеры вообще ни на что не влияют, оставаясь на уровне пустой болтовни. Экономика основывается на получении прибыли, и этому процессу подчинена практически вся цивилизация: человек интересен лишь в той мере, в которой он приносит выгоду. Со временем он становится бесполезным, и мы отказываемся от него. «В меняющемся мире, где у машин очень короткий срок службы, люди не должны работать слишком долго. Беречь тех, кому больше 55, – бессмысленно», – сказал недавно[7] на конгрессе доктор Лич, антрополог из Кембриджа.

Слово «отброс» означает ровно то, что означает. Говорят, что пенсия – это время свободы и досуга; поэты превозносили «прелести достижения тихой пристани»[8]. Это – бесстыдная ложь. Непомерному количеству пожилых людей общество создает условия жизни настолько удручающие, что выражение «старость не радость», в общем-то, образует плеоназм; и наоборот: большинство неимущих – старики. Свободное время не открывает перед пенсионерами новых возможностей; в тот момент, когда человек наконец освобождается от груза требований и ограничений, он больше не может распоряжаться своей свободой. Он обречен прозябать в одиночестве и скуке, как настоящий отброс. Тот факт, что свои последние пятнадцать или двадцать лет человек должен доживать отверженным, забракованным, свидетельствует о провале нашей цивилизации: такое положение дел совершенно обескуражило бы нас, если б только мы взглянули на стариков как на людей, живущих человеческой жизнью, а не как на ходячие трупы. Любой, кто критикует нашу извращенную систему, не может не возмутиться этим. Сосредоточив свои усилия на изменении бедственного состояния наиболее обездоленных, мы сможем пошатнуть общество. Ганди заговорил о положении изгоев, чтобы разрушить кастовую систему, выступив против нее; чтобы уничтожить феодальную семью, коммунистический Китай занялся женской эмансипацией. Требование признания пожилых людей людьми предполагает радикальный переворот. Такого результата нельзя достичь путем частичной, ограниченной реформации, которая сохранит саму систему нетронутой: расчеловечивание стариков вызвано эксплуатацией рабочих, атомизацией общества и убожеством культуры, замкнутой на привилегированные слои населения. Всё это говорит о том, что мы должны пересмотреть каждый аспект сложившейся ситуации с самого начала. Вот почему эта проблема так тщательно замалчивается; вот почему эту тишину необходимо нарушить, и я призываю своих читателей посодействовать мне в этом.

Введение

Я до сих пор говорила о старости так, как если бы это слово соответствовало хорошо определенному явлению в реальности. На самом же деле разобраться в том, к чему оно, собственно, нас отсылает, когда речь идет о человеке, не так уж просто. Это биологический феномен: стареющий человеческий организм обладает определенными уникальными свойствами. Старение сопряжено с изменениями в психике: некоторые поведенческие особенности по праву считаются характерными для пожилых людей. Подобно всем человеческим состояниям, старение имеет свое экзистенциальное измерение: оно видоизменяет отношение индивида ко времени и тем самым его отношение к миру, к собственной истории. С другой стороны, человеческая жизнь никогда не замирает в естественном, природном положении; в пожилом возрасте, как и в любом другом, статус человека определяется обществом, к которому он принадлежит. Сложность данного вопроса обусловлена тесной взаимозависимостью этих факторов. Ныне известно, что рассматривать психологические и физические аспекты старения по отдельности бессмысленно: они тесно взаимосвязаны и влияют друг на друга; мы увидим, что в отношении старости эта связь, главным образом относящаяся к области психосоматики, особенно очевидна. Однако так называемая психическая жизнь индивида может быть понята исключительно в свете того экзистенциального положения, в котором тот находится; она также влияет на его организм; и наоборот, отношение ко времени разнится в зависимости от степени изношенности тела.

Наконец, личные особенности человека, его немощь, его опыт влияют на место и роль, отведенные ему обществом; личностные же характеристики индивида крепко сплетены с практическим и идеологическим отношением к нему всего социума. Стало быть, недостаточно аналитически описать различные аспекты старости; каждый из них соотносится со всеми остальными и подчиняется им; определять старость необходимо не иначе, как в этом хаотичном, замкнутом взаимодействии.

Вот почему изучение старости должно быть всеобъемлющим. Поскольку свою основную задачу я вижу в освещении того положения, в котором находятся пожилые люди в сегодняшнем обществе, вас, быть может, удивит количество страниц, посвященных положению стариков в так называемых примитивных обществах, а также количество текста, сосредоточенного на обстоятельствах, в которых протекала их жизнь на протяжении всей человеческой истории. Но несмотря на то, что старость, рассматриваемая в качестве биологического признака, является реалией, проходящей через всю историю, переплетенная с нею судьба человека меняется в зависимости от социального контекста; и наоборот: значение, которое общество придает старости, позволяет посмотреть на всё общество целиком, ведь через это отношение становится видимой и та значимость, которой наделяется вся предшествующая старости жизнь. Чтобы судить о нашем обществе, надо сопоставить принятые в нем практики с теми, которые были у других обществ, учитывая особенности их жизненных укладов. Такой подход поможет понять, какие последствия влечет за собой удел пожилого человека, насколько и каким именно образом можно облегчить его участь, какова ответственность системы, в которой мы живем, за те трудности, с которыми он сталкивается.

Любое положение человека можно рассматривать с двух сторон: снаружи – так, как его воспринимают другие, – и изнутри – так, как его видит, в то же время преодолевая, сам субъект. Для внешнего наблюдателя старик – объект знания; пожилой же человек прожил свой опыт самостоятельно. В первой части этой книги я буду использовать первый подход и рассказывать о том, чему учат нас биология, антропология, история, современная социология. Во второй попробую разобраться в том, как пожилой человек относится к своему телу, ко времени, к другим людям. Ни одно из этих исследований не позволит нам выявить, чем именно является старость; напротив, мы обнаружим многообразие ее сторон, не сводящихся друг к другу, ее многогранность. На протяжении всей истории – и сегодняшний день не является исключением – классовая борьба влияет на то, как человек проживает свою старость; разверзшаяся пропасть разделяет старого невольника и пожилого эвпатрида, бывшего рабочего, убогого пенсионера и Онассиса. Помимо этого, разделение отдельных пожилых людей обусловлено и другими факторами: их здоровьем, семейным положением и т. д. Но конкретно эти две категории стариков, одна из которых чрезвычайно многочисленна, а другая представляет собою крошечное меньшинство, создают противоречие, оппозицию эксплуататоров и эксплуатируемых. Любое обобщающее утверждение, касающееся старости в целом, должно быть отвергнуто, ибо подобные высказывания имеют тенденцию стирать этот разрыв.

Тут же возникает вопрос. Старость – это не статичный факт; она результат и продолжение длительного процесса. Из чего он складывается? Другими словами, что значит стареть? Старение связано с изменением. Но жизни эмбриона, новорожденного и ребенка устремлены к непрерывному видоизменению. Нужно ли заключить из этого, что само наше существование – постепенная смерть? Разумеется, нет. Такой парадокс не принимает во внимание основную истину жизни; жизнь представляет собой нестабильную систему, чье равновесие поминутно теряется – и восстанавливается вновь; эквивалентом же смерти являются инертность, бездействие. Изменение – это закон жизни. Старению присущ особый тип динамики – необратимый, пагубный распад. Лансинг, американский геронтолог, предлагает следующее определение: «Обычно зависящий от времени процесс постепенных и неблагоприятных изменений, который становится видимым после достижения человеком зрелости, и неизменно заканчивающийся смертью».

Перед нами мгновенно появляется затруднение, которое вызывает слово неблагоприятный. Оно выражает оценочное суждение. Не бывает прогресса либо регресса в отрыве от поставленной цели. Должно быть, в тот день, когда Мариэль Гуашель стала кататься на лыжах хуже своих детей, в спортивном плане она почувствовала себя старой. Именно в контексте жизни, взятой в целом, выстраивается возрастная иерархия, и ее критерии уже куда менее определенны. И, дабы рассуждать о том, насколько жизнь далека от своих целей или близка к ним, для начала эти цели следует обозначить.

Проблема с легкостью решается, если мы не рассматриваем в человеке ничего, кроме его организма. Любой организм стремится к поддержанию своей жизни. Для того чтобы добиться этого, ему приходится восстанавливать равновесие всякий раз, как оно нарушается, защищать себя от внешних угроз, быть настороже. Слова «благоприятный», «нейтральный» и «вредоносный» в такой перспективе вполне ясны. С самого рождения и до 18 или 20 лет организм развивается с целью увеличить свои шансы на выживание: он укрепляется, становится более устойчивым, его ресурсы растут, его возможности умножаются. Приблизительно в 20 лет все физические способности человека находятся на пике своего развития. Таким образом, в течение первых 20 лет мутации организма в целом идут ему на пользу.

Но определенные изменения не приводят ни к улучшению, ни к ухудшению качества жизни, они нейтральны: например, инволюция тимуса, происходящая в раннем детстве; инволюция нейронов головного мозга, количество которых неизмеримо превышает человеческие потребности.

Неблагоприятные для организма изменения наблюдаются очень рано. Способность глаза фокусировать изображение уменьшается начиная с 10 лет. Предел высоты слышимых нашим ухом звуков снижается уже в подростковом возрасте. Некоторые виды памяти ослабевают с 12 лет. По словам Кинси, сексуальная потенция мужчины снижается по достижении им 16 лет. Но эти потери незначительны и не препятствуют дальнейшему развитию детей и подростков.

Вскоре после 20 и в особенности после 30 лет начинается инволюция органов. Уместно ли говорить о том, что старение берет начало в этот момент? Нет. Человеческое тело не изолировано. Ущерб, повреждения и неисправности могут быть компенсированы различными корректировками и автоматическими реакциями, практическими знаниями и интеллектуальными возможностями. Мы не говорим о старении до тех пор, пока физические несовершенства остаются редкими и легко устраняются. Когда они становятся видимыми и труднопреодолимыми, хрупкость и немощность начинают одолевать тело: можно с уверенностью сказать о том, что оно приходит в упадок.

Еще бóльшая путаница возникает, если мы рассматриваем все характеристики человека вкупе. Достигнув пика, мы идем на понижение, но где здесь граница? Несмотря на взаимозависимость, физическое и душевное состояния всё же не движутся параллельно. Душевный упадок может прийти к индивиду, опередив физическое разрушение, но случается и обратное: человек, чьи телесные возможности уже не те, что прежде, может добиться весомых интеллектуальных успехов. Что из этого мы оценим выше? Каждый даст свой ответ, зависящий от его предпочтений, будь то физическое развитие, умственные способности либо же баланс между тем и другим. По существу, возрастная иерархия выстраивается индивидами и обществом на основании ответов на подобные вопросы, и ни один из возможных вариантов не является общепризнанным.

Взрослого и ребенка разнят богатство возможностей второго, необъятность его достижений, свежесть восприятий и ощущений; достаточно ли этого для того чтобы заявить, что с возрастом человек ухудшается? В какой-то мере таковым было мнение Фрейда. «Задумайтесь над тревожным контрастом между сияющим умом здорового ребенка и слабоумием среднего уровня взрослого», – писал он. Тот же тезис развивал и Монтерлан. «Умирая, гений детства умирает навеки. Все повторяют, что бабочка получается из гусеницы; человек же, наоборот, становится гусеницей из бабочки», – говорит Ферранте в «Мертвой королеве».

Оба автора были заворожены детством по собственным, глубоко личным и совершенно отличным друг от друга причинам. Но лишь немногие занимают такую позицию. Само слово зрелость указывает на то, что детству или юности наше общество скорее предпочтет состояние человека взрослого: к тому времени он уже успевает овладеть нужными знаниями, набраться опыта и теперь находится в своем самом плодотворном положении. Ученые, философы и писатели зачастую толкуют о среднем возрасте как о зените человеческой жизни[9]. Другие даже полагают, что старость является привилегированной формой бытия: вместе с ней, считают они, приходят опыт, мудрость и умиротворение. Такой подход отрицает саму возможность увядания жизни.