Ступени: Автобиография

Я шагнул в темный кабинет. Секретарши не наблюдалось.

Сам агент выглядел весьма чуднó. Голова лысая, гладкая, крохотные очочки на самом кончике носа. Стол завален горой замусоленных сценариев.

– Вы кто? – спросил он.

– Майк Сталлоне.

Майк Сталлоне? Почему Майк?

* * *

При рождении я получил имя Тайрон Гарденцио Сталлоне. Мать назвала меня в честь своего любимого актера, Тайрона Пауэра. Когда отец об этом узнал, он просто слетел с катушек. Заявил «ни за что» и переправил имя в свидетельстве о рождении на Сильвестр. Сильвестр – это американизированная форма имени моего деда по отцовской линии, Сильвестро; в итальянских семьях первенца по традиции называют в честь деда.

Я рад, что меня избавили от имени Тайрон. Но приплюсуйте мои тяжелые веки, кривой рот и невнятную речь к тому печальному факту, что теперь меня звали в точности как знаменитого мультяшного кота, – и получите очень тяжелые школьные годы. Стычкам с другими детьми не было числа. Тем более что школы я менял одну за другой и вечно был «новеньким». В очередной школе учитель представлял меня классу – что-нибудь в духе: «Сегодня у нас новый ученик, его зовут Сильвестр». И тут начиналось. «Котик Сильвестр!» – кричали дети, передразнивая фирменную шепелявость персонажа мультсериала Looney Tunes. Потом кто-нибудь подхватывал коронную фразочку инфантильного кенара Твити: «Кажется, я видел котика!» А уж когда класс слышал мою собственную смазанную речь, веселью не было конца. «Котик Сильвестр!» «Как там Твити?» «Ты его уже съел?!»

Обычно на такие вопросы я отвечал кулаками – и перепалка перерастала в потасовку. Потом меня оставляли после уроков. Потом отстраняли от занятий, а в результате и вовсе вышвыривали из школы.

Сменив так несколько школ, я рассудил, что проще обойти этот источник конфликтов стороной и взять нормальное, безобидное американское имя: Майк. С тех пор для всех, кроме семьи, я был Майком.

* * *

– Я, пожалуй, смогу тебе помочь, Майк, – сказал агент.

– Идет, – отозвался я, слегка растерявшись.

Я-то готовился скормить ему байку про резюме и предложить на выбор свои миниатюрные фотокарточки.

– Сегодня в десять вечера в Бруклине намечается прослушивание. Я с удовольствием встречу тебя там на платформе метро и покажу, куда идти, – сказал он.

– Что за роль? Какое еще прослушивание? Почему в Бруклине? – Я тут же забросал его вопросами.

Мной руководил отчасти азарт, но куда сильнее – подозрительность. Хоть я и был в городе новичком, но уже понимал: в Бруклине лучше знать, куда можно соваться, а куда нет, если не хочешь огрести.

– Что за роль, я точно не знаю, – ответил агент. – Если хочешь, я могу провести тебя на квартиру к режиссеру, где идут пробы.

Нужно было выбирать. Я хотел получить работу. Но если я скажу, что этот тип смахивал на пухлого вампира, высматривающего, кем бы закусить, то сильно приукрашу впечатление. Идея потащиться за ним на квартиру к неизвестному режиссеру в дебри Бруклина в мой первый официальный день в качестве актера казалась не лучшим карьерным решением. И все же это был первый агент, который уделил мне хоть каплю внимания. Казалось, это мой первый настоящий шанс. Пожалуй, стоило рискнуть и довериться.

Около десяти вечера я вышел из поезда в Бруклине на станции, название которой написал мне на бумажке агент. Я понятия не имел, где, черт возьми, нахожусь. Про Бруклин я слышал, но в этих местах не бывал ни разу. С тем же успехом это могла быть чужая страна. Двери закрылись, поезд тронулся, оставив меня на станции, агент возник передо мной, как злодей из фильма ужасов… и мы двинули к этому загадочному режиссеру.

Улицы были безлюдными. Разговор – скупым. Мы прошли несколько кварталов и остановились перед старым кирпичным домом без лифта. Наконец агент подал голос.

– Ну вот мы и на месте, – сказал он.

– Ясно… Неказисто как-то, – протянул я, разглядывая темное здание.

– Вот мой номер, завтра звякну. Или сам позвонишь.

– А ты не идешь?

– Нет, он очень хороший режиссер и предпочитает оценивать потенциал людей один на один – с тобой все будет хорошо, – ответил он и ткнул пальцем вверх. – Квартира 3–D.

– 3–D?

– Удачи. Он правда талантлив, – это была последняя порция информации, которой одарил меня агент, перед тем как уйти.

Лестница выглядела донельзя отталкивающе. Выкрашена матовой синей краской. В коридоре третьего этажа друг за другом висели три одинокие лампочки.

Я постучал в дверь 3–D. Я не услышал приближающихся шагов, но дверь быстро распахнулась, и передо мной оказался человек, которого я назову Эдом.

– А, нашел меня? Отлично.

* * *

Ростом Эд недотягивал и до 170, да и в целом был скорее щуплый. Кучерявые волосы, почти как у африканца. Жидкая бородка. Энергичный. На нем был короткий красный шелковый халат с птицами. Он уставился на меня. Я попытался быстро оглядеться, чтобы понять, куда попал. Квартирка была крошечной. Мебель – тоже миниатюрной. Темной и блестящей: черный лак. В остальном – пустота. Ни души. Странно для прослушивания, подумал я.

– Ну, как с тобой обращается Нью-Йорк? – спросил он.

– Нормально…

– Выпьешь? Холодного саке, например. Чудо как хорошо!

– Может, попозже.

– Значит, хочешь быть актером, – сказал он, наливая себе.

– Хочу…

Он не сводил с меня глаз.

– Это нелегко, – улыбнулся он.

– Я уже догадываюсь.

– Присаживайся, я всегда в поиске новых талантов.

Я сел. Эд направился к дивану напротив меня. В руке у него был полный бокал, шел он осторожно. Повисло не самое уютное молчание.

– Так что же делает тебя таким особенным? – сказал Эд и коротко рассмеялся.

– Да я и сам толком не знаю.

– Но ты обязан считать себя особенным. Чтобы пробиться в этом бизнесе, тебе понадобится вся уверенность, какую только сможешь наскрести.

– Ну да, я довольно уверен в себе.

– И что ты успел сделать к этому моменту? – он включил проигрыватель. Зазвучал джаз.

– Играл в спектакле в Швейцарии.

– Это что-то новенькое. «Швейцария» звучит экзотично.

– Да нет, так, пустяк, – ответил я и покосился на дверь.

– Нервничаешь?

– Я в порядке, – сказал я, гадая про себя, когда же на прослушивание подтянутся другие актеры.

– Попробуй вино, – сказал он и плеснул пойло в маленький бокал.

– А вы сейчас над чем-нибудь работаете? – спросил я.

– Конечно! – он поднял бокал. – Твое здоровье.

Я чуть было не пригубил – во рту пересохло до скрипа, – но вовремя одумался.

– Я всегда в работе, – сказал он, отпивая. – Ну так что ты умеешь? Можешь что-нибудь прочесть?

– Помню кое-что из пьесы «Смерть коммивояжера». Играл сына, Биффа, – сказал я ему.

– Обожаю этого персонажа! Давай послушаем, – сказал он. – Попробуй стоя, походи туда-сюда.

Помню, как я встал и принялся мерить шагами комнату. Я чувствовал, что меня разыгрывают. Чувствовал, как начинает гореть лицо и закипать злость. Я хотел удержать ее под контролем, потому что, когда я срываюсь, дело может кончиться плохо. Что-что, а это я про себя знал.

Звучало примерно так. Я говорил за Биффа, моего героя: «А знаешь, почему у меня три месяца не было адреса? Я украл костюм в Канзас-Сити и сидел в тюрьме… Меня выгоняли за кражу с каждой работы!»[5]

– Годится, годится! – воскликнул режиссер. – Давай за это выпьем!

Это была шутка; в дураках остался я. И тут я что-то услышал. Шум. Он доносился из комнаты в конце коридора. Из спальни. А я думал, мы одни. Я направился туда.

– Ты куда?! – заорал режиссеришка. – А ну вернись!

– Заткнись!

Сердце колотилось.

Я снова это услышал. Бряканье вешалок. В шкафу что-то шевельнулось.

Я сунул руку внутрь, нащупал голую кожу, мои пальцы сомкнулись на шее.

И я рванул что есть силы.

– Какого хрена ты творишь?! – завопил Эд, размахивая руками, отчего пояс на талии развязался и из-под халата показались красные трусы бренда Jockey.

– Отпусти меня! Отпусти! – заорал полуголый чувак, отчаянно моргая, пока его глаза привыкали к свету.

– Ты там чего забыл?! – крикнул я.

– Не твое сраное дело! Вызови полицию! – заорал он своему истеричному дружку-режиссеру.

– Пошел вон! А то мы вызовем полицию!

Я посмотрел на двух этих больных неудачников. Смерил их взглядом и вышел.

Я шагнул на улицу – сердце колотилось как бешеное. Вот и состоялось мое знакомство с ремеслом – да что там, с целым миром, который я надеялся полюбить. Вот и состоялась моя первая профессиональная встреча с тех пор, как я в одиночку прибыл в Большое Злое Яблоко. Я закурил, руки тряслись.

По пути к станции метро мой настрой начал меняться. Поднимаясь по грязным ступеням надземки, я твердил себе: все могло обернуться куда хуже. Я нутром чуял, что в выпивку, которую налил мне режиссер, было что-то подмешано. Все могло закончиться очень скверно.

Я заплатил за проезд в тот момент, когда поезд с визгом затормозил у платформы. Шагнув в брюхо металлического зверя, я сел. Состав тронулся и стал прогрызать себе путь обратно к Манхэттену, а я думал: я горжусь тобой, Слай, ты взрослеешь, ты не натворил глупостей, которые могли бы изменить ход всей твоей жизни, – у этих двоих жизни нет, а твоя ждет впереди и умоляет, чтобы ты ее наконец обрел.

4

Львы в клетках

Шел четвертый час пополудни, очередной бесплодный день обивания порогов подошел к концу, и, бредя домой через Центральный парк, я кое-как прикидывал в уме арифметику своей жизни. За душой у меня оставалось 60 баксов. Чтобы и дальше целыми днями обходить конторы агентов, требовалось еще несколько недель – как минимум. Это $43,60 за аренду. Двадцать центов на метро. Доллар в день на еду, может, два. Расклад был кристально ясен: мне нужна была работа. Любая работа. Точка.

Ломая голову над тем, где бы ее поискать, я заметил вывеску зоопарка Центрального парка. В зоопарках ведь работают люди, подумал я. Попытка не пытка. Я прошел по указателям ко входу, отыскал отдел кадров и поинтересовался у дамы за стойкой, нет ли у них открытых вакансий. Через полчаса работа у меня была. Чистить львиные клетки. Это вам не какая-нибудь ерунда, а серьезное дело.

– Когда приступать? – спросил я.

– Прямо сейчас, – ответила дама.

Через 15 минут я уже стоял в львиной клетке со шлангом, совком и лопатой. Если вы никогда не бывали в львиной клетке после того, как зверь справил нужду, скажу вам прямо: амбре там сшибает с ног. У меня моментально заслезились глаза от едкого запаха аммиака в львиной моче.

Вонь вонью, а работе я был благодарен. Правда, я опасался за свою жизнь. Львы всегда были где-то рядом и наблюдали. Они смотрели сквозь меня. Нас разделяла решетка, но это не мешало огромным печальным созданиям протискивать свои здоровенные морды между прутьев, чтобы меня обнюхать.

Они вдыхали и выдыхали с жутковатым стоном, будто уже прикидывали, каков я буду на вкус. Они смотрели на меня так, как я сам подростком смотрел на здоровенный сэндвич в обеденный перерыв, когда гонял вилочный погрузчик по причалам в Филли[6].

Я жалел этих львов. Великолепные звери, для которых это была конечная остановка. В прошлой жизни они были королями, а теперь их королевство превратилось в тюрьму, в пропитанную вонью бетонную коробку четыре на четыре метра. В тюрьме место преступникам, а не красавцам вроде этих львов. Какое преступление они совершили?

Если вдуматься, такова же участь множества людей. Не по своей вине они застревают где-нибудь, как звери в клетке. Ни пространства, чтобы разгуляться, ни времени, чтобы думать или мечтать. Я был благодарен судьбе. Свою-то грязную клетку два с половиной на два с половиной метра я хотя бы выбрал сам. И ключ держал в собственных руках.

В итоге в зоопарке я продержался меньше месяца. Зверей я любил, но мне совершенно не нравилось вонять так, будто у меня самые ужасные в мире проблемы с мочевым пузырем, когда я каждый божий день топал с работы домой. Вдобавок мои изматывающие смены длились с 5:30 до 15:00. А это были самые выгодные часы для обхода агентств.

Найди другую работу, Слай!

В свой последний день я проснулся в половине пятого утра, мокрый от пота, прилипший к постели в самом буквальном смысле. Ночью я чувствовал себя как в кипящем котле. Я пытался хоть как-то охладиться: пропитал свой тонкий, как бумага, матрас водой из-под крана и улегся на него, как жертва теплового удара. Когда это не сработало, я намочил пару протертых до дыр полотенец и накрыл ими лицо и живот, надеясь на лучшее.

Но лучшее так и не наступило. Наступило другое – очередное раскаленное нью-йоркское утро на исходе лета. Оно ощущалось как демоверсия ада.

С меня было довольно. Хватит. В тот же день я уволился.

* * *

Каждый день вонять как зверь в клетке было тяжко. Но слышать, что ты обречен на провал из-за своей внешности, – это был совсем другой уровень. От агентов, даже самых мелких, я начал получать такие отказы, которые человека с более тонкой кожей и вовсе заставили бы бросить попытки пробиться в этой профессии. Я упорно талдычил себе мотивирующие речи. Этим я занимался довольно регулярно лет с десяти. Такие сеансы самовнушения были мне позарез нужны, чтобы держать боевой настрой, особенно после разговоров вроде вот этого:

– Можно дать тебе совет? – спросил один из агентов.

– Конечно, – ответил я.

– Я не думаю, что у тебя когда-нибудь получится.

– Почему?

– Твой типаж. К тому же у тебя каша во рту, полуприкрытые глаза, а голос очень, очень низкий для молодого парня, – сказал он.

– С этим я ничего поделать не могу. Выходит, вы считаете, что шансов у меня нет вообще? – спросил я.

– На главную роль? Вряд ли.

– На чем же мне тогда сосредоточиться?

– Может, в качестве «крутого парня» ты и сгодишься, – сказал он.

Я уставился на него пустым взглядом.

– Это безжалостная профессия, – добавил он.

Такие советы здорово подрывают уверенность в себе, особенно когда ты на мели. Не знаешь, верить им или нет. Но эту песню я уже слышал. За полтора года до этого, во время каникул в Университете Майами, я приехал в Нью-Йорк, чтобы пройти прослушивание в Джульярдской школе[7]. Нескольких моих знакомых студентов из театра Ring туда уже приняли, и я подумал: раз смогли они, то почему я-то не смогу?

Главной шишкой в Джульярде был знаменитый Джон Хаусман[8]. Вся власть была у него – он основал школу и стоял у ее руля, хотя до всенародной славы, которую принесла ему роль профессора Кингсфилда в фильме «Бумажная погоня», оставалось еще несколько лет.

Я удивился, что мне вообще ответили из Джульярда, и поэтому захотел во что бы то ни стало выделиться. Я решил исполнить монолог собственного сочинения. Мне казалось, он был весьма недурен. Монолог был посвящен самосовершенствованию и преодолению невзгод – очень похоже на тот текст, который я позже напишу для Рокки в фильме «Рокки Бальбоа», где он разговаривает с сыном на улице у ресторана: «Дело не в том, как сильно ты бьешь. Дело в том, какой удар ты способен выдержать и продолжать двигаться вперед…» Я почему-то вбил себе в голову, что Джона Хаусмана впечатлит моя находчивость: надо же, этот парень не декламирует ожидаемые шекспировские тирады из «Гамлета» или «Генриха IV», как 99% остальных абитуриентов.

Монолог звучал примерно так:

«Казалось, в движение пришло некое великое колесо – та легендарная трансформация, что неминуемо вершится, превращая ребенка в мужчину, и нам, как детям, выпало стать ее жертвами… Жертвами жизни! Жизнь, всемогущий творец, безымянный скульптор, скоро отольет нас в форму, раз и навсегда!.. Напевая соблазнительный мотив, мы шли за формовщиком, как крысы за Гамельнским крысоловом[9], мы плясали под его…»

– Достаточно. Благодарю вас, молодой человек, – произнес со своего места Джон Хаусман.

– Это еще не все… – попытался я вставить.

– Не сомневаюсь, но – хватит. Спасибо, что уделили время, – сказал он и в тишине покинул аудиторию.

С того момента я понял, что большинство людей не любит, когда кто-то решает быть «не таким, как все» в ситуациях, где его оценивают по общим стандартам. Оглядываясь назад, я вижу, что мне стоило найти другой способ выделиться. Я вышел из аудитории, быстро покинул здание и глубоко вдохнул городской воздух.

Ну что ж, запрешь это воспоминание в дальний ящик и будешь обходить его стороной, подумал я.

Просто продолжай двигаться вперед.

* * *

Главным героем, главным красавчиком мне не быть – это я понял. Но должен же быть способ показать себя! То, что мне по силам. Я просто не знал, что именно мне по силам. Я все еще выезжал на кураже и теплых отзывах после своей роли в «Смерти коммивояжера», сыгранной в Американском колледже несколькими годами ранее. Это было первое в моей жизни дело, которое помогло мне по-настоящему почувствовать, что я могу чего-то добиться.

Когда спектакль закончился, режиссер по имени доктор Дэвид Суонсон – гарвардец до мозга костей, одетый в кардиган, оксфордскую рубашку и брюки с защипами, – подошел ко мне специально, чтобы сказать, что видит во мне «способности». Он объяснил, что сделал пару авангардных постановок на офф-Бродвее[10] и что мне стоит задуматься об актерстве как о профессии. Доктор Суонсон преподавал в Американском колледже с самого его открытия. Театр был его страстью. Он не был просто любителем или заурядным ремесленником, поэтому его слова значили для меня так много. Они задали мне направление.

Я всегда считал: пока у тебя в сердце горит жгучее желание, можно легко держать удары и нестись напролом без оглядки. Особенно если ты молод. Во мне горел актерский огонь. Доктор Суонсон был из тех, кто его раздувал. Иногда для того, чтобы изменить чью-то жизнь, требуется совсем немного: просто сказать нужные слова в нужный момент. Слова Суонсона напоминали мне, что я не сумасшедший, раз обиваю эти агентские пороги. Может, слегка наивный, но не сумасшедший.

Мне нужен был шанс доказать, что мы со Суонсоном правы. За первый месяц в городе я нахватался отказов, но следующий заход по агентам, который я планировал, внушал мне оптимизм. Весь фокус в том, чтобы продолжать драться и верить – даже когда в тебя не верит больше никто.

В первую же субботу после увольнения из зоопарка я записался на съемку к фотографу, чтобы наконец-то получить профессиональные снимки, без которых к агентам было не пробиться. Студия находилась на авеню А, в Ист-Виллидже, – одном из самых паршивых мест в городе. Она была зажата между магазином для взрослых, пустой мебельной лавкой, штаб-квартирой «Ангелов ада»[11] и сгоревшим дотла заброшенным домом. Сам фотограф смахивал на Распутина и вел себя точно так же странно.

На стене его студии висел весь мыслимый и немыслимый реквизит – от граблей и бычьего кнута до колеса от телеги и плаща. Там был даже обломок ковбойского фургона. Полный дурдом.

– Деньги вперед, пожалуйста, – сказал он.

– Без проблем, – ответил я и протянул $25. Это была изрядная доля того, что я скопил в зоопарке.

– А теперь облокотись на фургон и представь, что ты ковбой, – сказал фотограф.

– Из меня так себе ковбой, – ответил я, но он пропустил это мимо ушей.

– Изображай ковбоя и зажми в зубах вот эту сигарету. – С этими словами он всучил мне бычок, который затушили, наверное, еще вчера, причем, скорее всего, вынув из его собственного рта.

– Что-то мне это не нравится, – сказал я, выронив бычок.

– Что не так?

– Это кто-то до меня курил, – ответил я. – Так дело не пойдет.

– Поверь мне, я этим всю жизнь занимаюсь, уж настоящую-то магию я ни с чем не спутаю, – заявил он.

Тараторил он так быстро, что разобрать слова было трудно, но одну мысль он изложил мне предельно доходчиво: глаз у него – лучший на планете. Так что мы сделали кадр с окурком. А потом еще один – я подпирал бутафорскую кирпичную стену, пока маленький фен дул мне в волосы теплым воздухом. Не спрашивайте, почему он придумывал именно такие сцены. Я же говорил, парень был с приветом, и не слегка, а изрядно.

Потом мы отщелкали еще несколько кадров. Я не мог понять, хорошие они или нет, просто подыгрывал. Может, он и впрямь знал, что делает. Так или иначе, фотографии были нужны мне позарез.

Когда съемка закончилась, «Распутин» заверил меня, что снимки будут готовы на следующий день.

По пути от метро домой я проходил мимо приличного гастронома Dover на Пятьдесят седьмой улице. Заметил в витрине табличку «Требуются сотрудники» и зашел. Я получил смену с шести вечера до двух часов ночи. Идеальный расклад. Это позволяло мне высвободить дневное время для визитов к агентам.

«Вот он, тот самый день!» – подумал я. Начало моей новой жизни. Профессиональные фотографии на руках, новая работа, которая поможет перебиться, – и впереди наконец-то забрезжил свет.

5

Готовлюсь к провалу

В большом нью-йоркском гастрономе никто не начинает сразу за прилавком. Какое там. Ты начинаешь с самого дна, в подвале: моешь лотки из-под грудинки, споласкиваешь бочки, где лежал капустный салат, и делаешь всю прочую мелкую грязную работу в заведении.

Что к чему, мне показал тощий темнокожий парень по имени Гарольд. Странный тип с большими налитыми кровью глазами, которые казались слишком огромными для его крошечного лица. Весил он от силы килограмма 54 и двигался со скоростью небольшого ледника – но полные 34-килограммовые баки швырял туда-сюда, будто пушинки. Впечатляющее было зрелище.

Когда хозяин взял меня на работу и вручил красный фартук с бейджиком, Гарольд покосился на меня и вздохнул. Наверное, он обучил слишком много таких парней, как я. Надо отдать ему должное: хотя он так ни разу и не посмотрел мне прямо в глаза, это не помешало ему научить меня всему, что нужно было знать, – от мытья бочек в подвале до работы в зале. С длинным, острым как бритва разделочным ножом он управлялся просто фантастически и в конце концов сделал из меня мастера по разделке рыбы. Через пару месяцев я мог нарезать лосося и осетрину так тонко, что сквозь ломтик можно было читать.

Поздними вечерами в гастрономе начинались странности, особенно когда холодало. С приближением зимы сюда тянулся самый разный люд, чтобы согреться, и среди прочих – стайка молодых цыган, некоторым из них не было и 13. Каждый вечер они заказывали одно и то же – ростбиф и картофельный салат, о чем-то переговаривались друг с другом, оставляли щедрые чаевые и растворялись в ночи.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Коста-Брава – скалистое побережье Средиземного моря на северо-востоке Каталонии, у границы с Францией. – Здесь и далее прим. пер.

2

Адская кухня – район на западе Мидтауна Манхэттена; с конца XIX века населен бедным рабочим людом и до недавнего времени славился уличными бандами и дешевизной жилья.

3

Сигаретница – девушка, разносившая по столикам ночных клубов и ресторанов сигареты, сигары и сладости с лотка на ремне через шею; характерная фигура американских увеселительных заведений 1930–1940-х годов.

4

Марта Хэнсон («Мама») – культовый персонаж американской поп-культуры 1940–1950-х годов, главная героиня романа, голливудского фильма и популярного телесериала «Я помню маму».

5

Пер. Е. Голышевой и Б. Изакова.

6

Филли – разговорное название Филадельфии, крупнейшего города штата Пенсильвания.

7

Джульярдская школа – престижная нью-йоркская школа исполнительских искусств (музыка, театр, танец); основана в 1905 году, драматическое отделение открылось в 1968-м.

8

Джон Хаусман (1902–1988) – британско-американский продюсер, режиссер и актер; основал и до 1976 года возглавлял драматическое отделение Джульярда (не саму школу, как пишет Сталлоне).

9

Гамельнский крысолов – персонаж средневековой немецкой легенды: бродячий музыкант в пестром платье игрой на дудочке выманил из Гамельна крыс, а когда горожане отказались заплатить, увел за собой и городских детей.

10

Офф-Бродвей – категория нью-йоркских профессиональных театров с залами на 100–499 мест (меньше бродвейских); движение, возникшее в 1950-е как противовес коммерческому Бродвею.