Ступени: Автобиография

Сильвестр Сталлоне

Ступени: Автобиография

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Любовь Макарина

Редактор: Вячеслав Ионов, Ольга Улантикова

Главный редактор: Сергей Турко

Руководитель проекта: Анна Деркач

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Алиса Вервальд, Ольга Улантикова

Компьютерная верстка: Павел Кондратович

© 2026 by Sylvester Stallone

© Издание на русском языке, перевод, оформление. Zerde Publishing, 2027

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Дженнифер – твоя любовь превратила мою жизнь в настоящее чудо!

Софии, Систине и Скарлет – спасибо, что вы появились на свет: вы – самые яркие звезды в моей Вселенной!

Миру – благословляю всех вас, реальных Рокки, где бы вы ни находились!

Ступень нулевая

Испания

Гадалка

На грунтовой дороге, сбегающей к морю где-то в глубине Пиренеев, мне попалась вывеска. Гадалка. Всего 100 песет – и тебе предскажут будущее.

Шел 1969-й. За пару месяцев до этого я бросил Университет Майами, недобрав двух или трех зачетов до диплома, и теперь, как и многие мои ровесники, таскался по Европе с рюкзаком, пытаясь «найти себя». Если во всей Испании кто и нуждался в предсказании судьбы, так это я.

Гадалку звали мадам Пилар. Жила она чуть дальше по дороге, в какой-то развалюхе. Длинные черные кудри выбиваются из-под платка. Типичная цыганка. Я сел напротив. Она завернула в носовой платок яйцо и раздавила его. Затем взяла мою ладонь и принялась по ней читать.

По-английски она говорила еле-еле, так что я улавливал суть как мог. Сказала, что у меня двойная линия жизни – я проживу две совершенно разные судьбы. Ткнула в какую-то точку на ладони: перелом случится годам к 25. (Мне тогда только-только стукнуло 23.) Показала три линии брака. Странно.

А потом пошли предсказания.

Она говорила с абсолютно непоколебимой уверенностью. Все, что мне удалось разобрать, невзирая на ее акцент, я записал в блокнот, едва выйдя за порог. Чтобы не забыть.

«Дух актера наблюдает за мной из царства мертвых. Черные волосы. Чувствительность. Он – моя защита».

«Женщина постарше, из тех, что на виду, втянет меня в театральную жизнь».

«Успех к 1976 году».

«Драма, никакого пения. Избегать комедий».

«Сейчас у меня ум 40-летнего, но в 40 я получу ум 22-летнего».

«Меня ждут нервное напряжение и сомнения в собственных решениях».

«Я должен всегда верить в свою правоту и в правильность своих поступков».

Кажется, мадам Пилар знала обо мне то, что уже было правдой… или вот-вот станет ею. Трудно не принимать такие пророчества всерьез, когда стоишь на распутье, – а я стоял именно там. И был в самом подходящем возрасте: мальчишкой уже не назовут, но и мужчиной себя считать рано – маловато страдал. Любой путь к «самопознанию» неизбежно упирается в эту бетонную стену. Тебя тянет «исследовать свои границы» и «расширять сознание», но при этом ты делаешь вид, будто тебе не придется рано или поздно столкнуться лоб в лоб с простым фактом: жизнь – это борьба, а мир порой чертовски жесток.

За мной этот грех тоже водился. Ничего я не искал. Я прогуливал жизнь, как уроки. И теперь мне предстояло решить: продолжать имитацию дальше или сделать первый шаг навстречу реальности.

Я метил в актеры. Два бессмысленных года я просидел на театральном отделении Университета Майами, пролетая мимо главных ролей и переплавляя эти отказы в творческий запал: мы с приятелем Джоном клепали сырые спектакли в тусклом церковном подвале. Было весело, но все это вело в никуда. Как и моя нынешняя жизнь.

Надо было что-то менять.

На следующий день я покинул Пиренеи и ближе к сумеркам добрался до пляжа где-то на Коста-Брава[1]. Ни души, только у самой кромки воды рыбак соскребал мидии с обнажившихся камней. У меня оставалась жалкая горстка песет, и я отдал их старику за полдюжины моллюсков. Потащил свой нищенский ужин на вершину холма над пляжем. Нашел местечко поудобнее, привалился к рюкзаку, стянул ботинки. И, вскрывая щепкой раковину за раковиной, никак не мог отделаться от мысли: я ведь транжирю свой самый ценный актив – время. А время – самый властный, самый безжалостный хозяин жизни.

Сидя высоко над Средиземным морем, под солнцем, уже ушедшим за Пиренеи, я предельно ясно понимал: пора завязывать с прежней жизнью и начинать строить новую – вокруг собственной мечты. Надо возвращаться в Америку. К этому верховному творцу и палачу человеческих сердец, в единственный и неповторимый Нью-Йорк.

Опускалась ночь. Я смотрел на почерневшее море и думал: пора взрослеть. Пора отправляться в самое пекло, салага.

Ступень первая

Нью-Йорк

1

Снова в кухне

Я вышел из автовокзала Порт-Оторити после 10 часов в самолете и двух в автобусе, и на меня обрушились волна жара и шквал шума, к чему я был совершенно не готов. Немыслимый гул голосов, скрежет чемоданов, которые волокут по линолеуму и бетону, грохот бесконечного потока машин и повсеместное гудение клаксонов, перекрывающие музыку из автомагнитол, – все это сфокусировалось в моем восприятии, как солнечные лучи под лупой, и превратило летний нью-йоркский воздух в обжигающую волну адского пламени и людской суеты.

С возвращением домой, Слай.

Близился закат, ночевать мне было негде, и во всем этом городе-гиганте – миллионы душ! – я не знал ни единого человека. Нет, правда. Я понятия не имел, куда податься. Я шагнул на улицу, оказался в толпе незнакомцев и стал, задирая голову, высматривать таблички, чтобы сориентироваться. Сорок вторая улица и Восьмая авеню. Знакомо. Наша первая квартира – та, где я жил младенцем, – была на Сорок шестой улице, угол Девятой авеню, в самом сердце Адской кухни[2]. Рукой подать. И я решил пройтись – туда, где все началось.

Я родился 6 июля 1946 года совершенно неожиданно для собственной матери. Детей она не хотела никогда и упорно отрицала, что беременна, пока в одну субботу под вечер прямо в автобусе у нее не начались схватки. Какой-то добрый пассажир помог ей выйти и довел до ближайшей больницы, которая оказалась благотворительным отделением для бедного рабочего люда.

Роды были тяжелыми.

Возникли осложнения.

Вылезать наружу я не желал, и кто-то из медперсонала пустил в ход щипцы, чтобы вытащить меня. А это всегда рискованно. Стоит неудачно наложить их младенцу на голову – и можно спровоцировать пожизненные увечья: переломы черепа, повреждения мозга, травмы лица и глаз, а в моем случае – паралич и необратимое уродство. Они случайно передавили нерв, левую половину лица мне частично парализовало, и это навсегда изменило мою жизнь. Так и остались у меня этот кривой рот и вечно невнятная речь. Тут уж ничего не поделаешь.

Жили мы в крохотной квартирке – из тех, что назывались «холодными». Название говорило само за себя – горячей воды там не было, и мытье посуды превращалось в проблему. Мыться, особенно зимой, было равносильно пытке, так что на водные процедуры отваживались редко. Мать грела воду на газовой плите, подмешивала к ледяной воде в ванне и обтирала меня губкой. Впрочем, по большей части эта маленькая ванна служила нам кухонным столом. Когда ее не использовали по прямому назначению, сверху просто клали кусок фанеры – красота же.

Аренда обходилась около $15 в месяц. Центрального отопления не было. Плита – одна-единственная горелка с маленькой решеткой. А теперь – гвоздь программы. Отец заткнул дыру в плинтусе куском металлической мочалки, чтобы отвадить крыс. Он считал, что сквозь такое препятствие им не прогрызться – в зубах застрянет. Но на всякий случай он согнул крышку от большой банки из-под томатов и тоже пристроил ее на дыру.

Что и говорить, жили мы небогато. Первой моей колыбелью был ящик от комода с подушкой внутри. Позже я перекочевал в какую-то конструкцию с запирающейся крышкой; звучит жестоко, но так было лучше для всех, потому что родился я гиперактивным, как маленький вулкан. Кому захочется, чтобы карапуз выползал из окна на пожарную лестницу? А я проделывал это не раз. Как-то раз я попросил у отца кошку. Он ответил, что, если мне так нужен питомец, я могу поиграть с мышатами, которые пролезали сквозь металлическую мочалку и прилипали к ленте от мух под раковиной, розовенькие и голые.

Мой старик был парикмахером, который мечтал петь, но до смерти боялся сцены, поэтому пошел в школу парикмахеров – на женских прическах можно было больше заработать. Там он и познакомился с моей матерью. Ей всегда хотелось быть звездой – актрисой, танцовщицей или кем-нибудь в этом духе. Слава была ее навязчивой идеей. А закончилось все тем, что она устроилась сигаретницей[3] в ночной клуб Diamond Horseshoe Билли Роуза в подвале отеля Paramount на Западной Сорок шестой улице. Много лет спустя она хвасталась новым знакомым, что была в клубе «звездой программы». И ведь искренне в это верила. По правде сказать, она была мечтательницей. Может, от нее я и подцепил эту заразу?

В общем, они поженились, но возникло небольшое осложнение.

Моя мать забыла развестись с первым мужем, Томми. Это был дюжий дальнобойщик из Кинсбурга, штат Нью-Джерси. А еще у нее имелся четырехлетний сын, рождение которого она отрицала всю свою жизнь. Такое двоемужие отцу категорически не понравилось. Когда он узнал, то, если верить нашей родне, переломал кучу мебели и пробил кулаками не одну стену. Так было положено жестокое начало их бешеному браку. Оба заводились с пол-оборота. Стычки между ними стали обычным делом. Стоял нескончаемый ор. Как многие мужчины, рожденные во время Великой депрессии и отслужившие в армии во Вторую мировую, отец был ходячей пороховой бочкой. Мать – особу весьма своеобразную, даже эксцентричную – это ничуть не пугало. Она задиралась, провоцировала, а если дело доходило до рукоприкладства, могла и сама прописать в ответ.

Холодная квартира превращалась в ее собственное маленькое нетопленое поле боя.

Ребенком я был трудным; мать с отцом тоже были непростыми родителями. На каком-то довольно раннем этапе, как я понимаю, вся эта возня с детьми стала мешать им искать свое место в суровом городе, и они сплавили меня за реку, в Куинс, в район Джексон-Хайтс – в пансион, который держала милая старушка-шведка по прозвищу Мама Хэнсон[4]. Шесть спален в пансионе всегда были заняты коммивояжерами, стюардессами или всякой разношерстной публикой – бродягами, скитальцами и перекати-поле, проезжавшими через город. Я был там единственным ребенком, но меня это не волновало. В пять часов подавали ужин, и я сидел с этими славными незнакомцами, слушая, как они рассуждают о «жизни» – или об ее отсутствии. А когда рядом не было Мамы Хэнсон, ее дочери-подростки по очереди присматривали, чтобы я куда-нибудь не уковылял.

Наша крохотная квартира была, по сути, ручной гранатой с наполовину выдернутой чекой, так что нетрудно понять, почему родители хотели от меня избавиться – и ради собственного блага, и ради моего. В общей сложности я провел в пансионе три года. Родители навещали меня примерно раз в месяц. Привозили какую-нибудь игрушку или шоколадку. Оставались, может, на час. Меня все это не особо расстраивало – по крайней мере, так они рассказывали мне, когда я подрос.

Если оглянуться на то время, все в итоге сложилось как нельзя лучше.

И вот я стоял на углу Сорок шестой улицы и Девятой авеню, задрав голову и разглядывая пожарные лестницы, облепившие фасады домов. На этих пожарных лестницах у обитателей квартала и проходила вся жизнь. Тут сушили белье. Тут готовили, ели и спали – жутко знойными июльскими и августовскими ночами. Спасения от жары в нашем районе не было, разве что придвинешь стул и на пару минут засунешь раскрасневшееся лицо в кухонный ледник.

В конце 1940-х – начале 1950-х Адская кухня была районом суровым, нередко смертельно опасным, где хватало весьма жесткого народа и уличных банд. С малых лет ты усваивал: не суйся не в свое дело и никогда не ходи по тротуару – держись проезжей части, не то затащат в подворотню и мигом обчистят.

Вот только поискам ночлега эта прогулка по закоулкам памяти не помогала. Темнело, сказывалась разница во времени, и я двинул обратно в Порт-Оторити. Внутри вовсю молотили кондиционеры и, что куда важнее, стояли скамейки. Я отыскал свободную и занял ее.

Я понятия не имел, что это вообще за штука такая – «актерство», и даже не представлял, как в одиночку не сломаться в этом громадном городе. Да, подумал я, отталкиваться придется от самого дна. Пугало ли это меня? Пугало ли само положение, в котором я очутился?

Безусловно.

Одиночество – самое убийственное, порой фатальное испытание, которое человек должен научиться выносить.

Но это не имело значения. Я пошел ва-банк, назад дороги нет. Только вперед – если повезет. Я твердил себе: «С тобой все будет хорошо» – как мантру, в которую силой воли заставлял себя поверить. То ли она подействовала, то ли разница во времени в конце концов взяла свое, но в итоге мне удалось сомкнуть глаза и, обняв одной рукой рюкзак, где был надежно упрятан весь мой нехитрый скарб, урвать пару часов чуткого сна.

2

Дом, немилый дом

Очень прошу, никогда не спите на автовокзалах. Это просто ужас какой-то.

Порт-Оторити – пожалуй, самый большой автовокзал в Америке. И уж точно самый хаотичный. Люди и автобусы прибывают и отбывают всю ночь напролет, гул не смолкает ни на минуту. В темных углах поджидают грабители и карманники. Каждые пару часов копы делают обход, лупя дубинками по спинкам скамеек. «Не разлеживаемся, приятель». Пару раз было: сплю себе мертвым сном – и вдруг кто-нибудь из них охаживает меня по подошвам ботинок, отчего по всему телу проходит электрический разряд. Такой, что прошибает прямо до задницы.

С рассвета по огромному терминалу во все стороны неслись людские стада. Это давило на психику. И дело было даже не столько в шуме, хотя грохотало будь здоров, сколько в том, что всем им было куда идти. Они знали, куда держат путь. Я – нет. Я вообще с трудом понимал, где нахожусь.

В то первое утро в городе я, глядя на газетный лоток, заметил заголовок: «Усталые рок-фанаты начинают исход». Они разъезжались с какого-то Вудстока. А-а-а… Это вроде как музыкальный фестиваль, догадался я. На дворе было 18 августа 1969 года.

Когда я говорю, что понятия не имел, что творится в Америке, то имею в виду полную, абсолютную растерянность, даже дезориентацию. Из последних пяти лет три я провел в Европе. Два года – в Американском колледже Швейцарии, минутах в 90 от Женевы. Название громкое, но на деле это был старый, переделанный в школу санаторий, который переживал сложные финансовые времена. Когда-то сюда ехали, чтобы вылечиться от туберкулеза и обмануть смерть; теперь – чтобы получить хоть какой-то диплом, поскольку больше нигде не светило… но к этому я еще вернусь.

За душой у меня было $80. Я решил поискать жилье в даунтауне, в Бауэри. Это была самая гиблая часть города. Если где и найдется местечко мне по карману, рассудил я, то только там. Весь первый день я таскался из ночлежки в ночлежку, но ничего сколько-нибудь сносного не нашел. Почти везде либо было забито под завязку, либо кишело крысами. Все, кого я там видел, казалось, окончательно опустили руки и просто ждали, когда старина Время сотрет их с лица земли. Мне и без того приходилось отбиваться от собственных демонов; не хватало еще и каждую ночь засыпать с такой картинкой в голове. Уж лучше спать рядом с мусорными баками в грязнющем переулке за пресловутым Terminal Bar через дорогу от Порт-Оторити, чем дышать всем этим, – что я и делал две ночи подряд.

Даже хорошо, что с даунтауном у меня не выгорело. Мне нужно было находиться в гуще событий, там, где располагались театры и телестудии. А располагались они ближе к центру Манхэттена, в районе Сороковых и Пятидесятых улиц, по обе стороны Бродвея. Пришлось бы ежедневно убивать кучу времени на дорогу наверх, и это лишало затею всякого смысла.

Каким-то чудом на следующий день я нашел жилье на Ист-Сайде, на Пятьдесят шестой улице между Первой и Второй авеню; что характерно, на самой окраине этой гущи событий. Называлось оно отель Sutton. Огромная, запущенная старая развалина, набитая порочными и заблудшими душами, которые мочились в лифте, испражнялись в коридорах, кололись и занимались сексом на лестничных клетках. Входишь в здание через заляпанную стеклянную вертушку и попадаешь в вестибюль с цементным полом и потертой ковровой дорожкой, ведущей к стойке регистрации, которая представляла собой всего-навсего прилавок, обнесенный решеткой, где сидел управляющий с запавшими глазами и наблюдал за перемещениями своих сломленных постояльцев.

Управляющий был здоровенным парнем с пушкой в столе и вечной сигарой во рту. Настоящий привратник этого крошечного филиала ада. Именно ему вы должны были приносить плату за комнату – $21,80 в неделю. Если вам приходила почта – забирать у него. Если вы хотели позвонить, то давали ему 25 центов: проще некуда.

Моя комната располагалась на третьем этаже, и это было идеально. Мне почти не приходилось пользоваться лифтом, а время пребывания в этих замызганных общественных зонах можно было свести к минимуму, выбираясь из здания по пожарной лестнице прямо из окна. Бродяги-наркоманы там тоже попадались, но в гораздо меньшем количестве, к тому же я был на высоте (в прямом смысле), так что с этим можно было жить.

Сама комната была тесной – два с половиной метра в длину и чуть меньше двух с половиной в ширину. Настолько узкая, что, сидя на кровати, я мог одновременно закрыть дверь и почти открыть окно. По площади она недотягивала до минимального размера тюремной камеры, рекомендованного сегодня Федеральным управлением тюрем. Самым ужасным было то, что туалет и душ в конце коридора приходилось делить с десятком других случайных жильцов.

Тяжко. Но для меня – нирвана. Наконец-то свой угол. Своя база.

Первым делом я распаковал вещи, на что ушло секунд десять. Потом постирал одежду. Я упоминаю об этом только потому, что у меня в смысле гигиены был свой метод. Я залезал в душ прямо в одежде и, если мне везло наткнуться на кусок мыла, к которому не прилипли чьи-то волосы не пойми откуда, то намыливал им рубашку, штаны, белье, носки… и заодно себя самого.

Вы, наверное, спросите: а почему бы не сходить в прачечную или не принять нормальный душ, а не стирать одежду на себе? Разве так не проще? Да не особо. Я и так стою в душе, моюсь, так зачем же снимать одежду? Это, черт возьми, самый дешевый, быстрый и простой способ добиться результата – куда проще, чем тащиться в прачечную и торчать там час, карауля, чтобы никто не свистнул твои шмотки из сушилки.

Позади была долгая, зверски жаркая неделя на улице. Я приоткрыл окно, чтобы создать хоть какой-то сквознячок, и растянулся на тонком продавленном матрасе. Наконец-то у меня впервые появилась возможность толком оглядеться. Кондиционера, само собой, не было. Древняя чугунная батарея цеплялась за стену из последних сил. Половина обоев давно отвалилась, а слои краски, копившиеся лет 40 на дверных косяках и на потолке, ссохлись, потрескались и пошли пузырями. И тут на маленьком столике в углу я заметил потрепанный, замусоленный экземпляр «Желтых страниц».

Странное зрелище. В этих комнатах не было телефонов. А даже если бы и были – куда звонить здешним обитателям? И все же это была роскошная находка. В детстве я видел достаточно фильмов, а в Майами нахватался знаний о шоу-бизнесе, чтобы понимать: если хочешь работать в этом городе, перво-наперво надо обзавестись агентом. «Желтые страницы» – это список имен и адресов ровно тех людей, с которыми мне нужно было встретиться. Какое-никакое направление… хотя и непонятно куда.

Я схватил толстенный том и принялся его листать. Когда я дошел до буквы «Т» и перевернул страницу со словом Talent («Таланты»), нью-йоркский мир шоу-бизнеса распахнулся передо мной. В разделе агентов по поиску талантов и менеджеров была, наверное, целая сотня имен. Я достал блокнот и выписал первые пять. Вот моя цель. Каждый день я буду обходить по три-четыре агента или менеджера. Имен больше сотни, так что работы мне хватит как минимум на ближайшие три-четыре недели.

Начну завтра, подумал я, первым же делом. Как только высохнет одежда.

3

Чуть не влип

Я смотрел на закрытую дверь.

Первые два агента, к которым я сунулся, меня просто отшили. Дальше секретарш я даже не пробился. Эти тертые профи ясно дали понять: чтобы хотя бы просунуть ногу в дверь, нужен минимальный набор – фотография и резюме. У меня не было ни того ни другого.

Резюме? Какое еще резюме? Я понятия не имел, что это такое. Да и что бы я там написал? «Опыта работы ноль»? «Похвастаться нечем»?

Можно было бы, наверное, припомнить ту крохотную роль в «Процессе» Кафки, которую я получил в театре Ring, когда учился в Университете Майами. Или мою самую первую роль в Американском колледже Швейцарии. Я играл Биффа в «Смерти коммивояжера». Роль немаленькая, пьеса серьезная. Вот только выступали мы перед сотней зрителей от силы, и половина из них не понимали по-английски… Словом, вряд ли все это могло сойти за настоящий опыт работы.

По счастью, прямо за углом нашлась аптека с одной из тех тесных фотокабинок: бросаешь полтинник – и автомат выплевывает аккуратную полоску снимков. Четыре штуки, четыре разные позы. На первом я смотрел прямо в объектив.

Потом влево, потом вправо. Для последнего кадра я подался вперед и сделал угрожающий вид. Вблизи объектив исказил мой и без того немаленький нос, так что я стал похож на итальянского муравьеда.

Через секунду полоска выпала в лоток, и я решил: ну вот, я молодец. На деле же, если не считать кадра с «муравьедом», все выглядело жутковато и, как я очень скоро выяснил, гроша не стоило.

Я страшно стеснялся своего кривого рта. Стоило мне улыбнуться, как казалось, будто я скалюсь, так что улыбаться на снимках я наотрез отказывался. Зрелище так себе.

В третьем за день агентстве все вышло именно так, как предупреждали меня в предыдущих двух.

– Фотографии и резюме у вас есть? – спросила меня секретарша.

– Резюме как раз печатают, – сказал я, – но вот свежие фотографии. – И я протянул ей жуткую полоску так, будто это был подарок, о котором она мечтала всю жизнь. – Если какая-то понравится, можете ее вырезать, – сказал я ей.

Лучший из четырех кадров

– Только профессиональные снимки, пожалуйста, – сказала секретарша, придвигая полоску обратно.

Через минуту я уже стоял на улице. Боже, ну как можно быть таким наивным?

Последнее имя в моем списке на тот день было странным – приводить его тут не стану, вдруг у этого человека еще живы родственники. Его контора находилась на Вест-Сайде, в доме без лифта: перекошенный лестничный пролет, гвозди торчат сквозь драную ковровую дорожку, которая резко обрывалась на втором этаже. Дальше шли голые деревянные ступени с глубокими желобами, протертыми за долгие годы ступнями начинающих актеров, топавших по ним в погоне за мечтой.

– Входите, – донеслось из-за двери, когда я постучал. Надо же, какой густой немецкий акцент.