Спринтерская проза

– Да, я люблю свою Родину, – уклончиво ответил учёный. – В молодости, правда, любовь была намного большая.

– Не понял? – грозно спросил мужчина, насупив брови. – А теперь, значит, с возрастом, эта любовь уменьшилась? И до каких же размеров?

Дмитрий улыбнулся, пытаясь разрядить обстановку:

– До государственных. В молодости территория моей Родины была намного большая. И, вполне естественно, что и моя любовь к ней тоже была большей.

– Вы эти шуточки бросьте, – серьёзно, но уже менее строго сказал мужчина. – Сегодня не до шуток. Кругом и вокруг враги, которые всячески мешают увеличить территорию Родины, а следовательно – и нашу любовь к ней.

– Я сильно люблю Родину большой любовью, – осознав свою ошибку, исправился Дмитрий. – Вне зависимости от её объёма.

Пропустив мимо ушей «объём» Родины, гостоварищ назидательно сказал:

– Сегодня мало любить Родину. Мало даже большой любовью. Сегодня от всех нас требуется ненавидеть врагов нашей Родины. Ненавистью лютой и яростной.

– А каких именно врагов? – упавшим голосом полюбопытствовал Дмитрий.

– Всех! – был дан быстрый и резкий ответ. – И внешних, и внутренних. И явных, и тайных. Вторые наиболее опасные. Их надо зорко выявлять и обезвреживать. Надо смотреть в оба! Вы, как хирург-окулист, должны…

– Как хирург-офтальмолог, – поправил Дмитрий.

– Да, – согласился мужчина. – Вы, как хирург-глазник, должны не только сами зорко бдить за врагами, но и политическим слепцам возвращать патриотическое зрение.

И тут учёный муж решился на возмущение:

– Я возвращаю, в меру своих скромных возможностей, людям глазное зрение, но я не умею снимать умственную катаракту. Тем более, когда эта катаракта может быть мнимой.

Серьёзный господин успокоил:

– Умственную катаракту снимем мы. А вскрытие покажет, была она мнимой или нет. А вы должны письменно нас заверить, что верой и правдой, как и подобает настоящему патриоту, станете служить Родине. Одна Родина, одна нация, один… президент!

Дмитрий поник и угрюмо спросил:

– А если я Родину люблю, но бумагу не подпишу? Это же не измена Родине?

От этих вопросов директор у окна вздрогнул.

– Это не измена Родине, – спокойно сказал погрустневший господин. – Это предательство. Открытое и явное. А с предателями, как вы сами понимаете, разговор короткий. Полное отсечение катаракты и лишение всех гражданских и юридических прав. – Потом, почесав подбородок, привёл аналогию, видимо, из своего опыта. – Можно изменять жене, не предавая её.

И вдруг, после минутного затишья, когда все, включая директора, обдумывали сентенцию об измене и предательстве, госчиновник подобрел и улыбнулся вполне человеческой улыбкой.

– Право слово, дорогой Дмитрий Ильич, – сказал он уже почти ласково. – Ну не стоит ломать свою карьеру, устроенную жизнь и саму судьбу из-за такой безделицы, как подпись?! Берите пример с начальства! – Оба посмотрели на по-прежнему смотревшего вдаль директора, который, оставив слух здесь, не повернулся на эту реплику, но от приведённого личного примера весь сжался, опустив плечи и втиснув в них голову. – Воспринимайте это, как священное исполнение гражданского долга. Родина, на любовь к ней, платит не только ответной любовью, но и многими другими благами.

– А совесть? – глухо спросил Дмитрий, посмотрев взглядом жертвы в глаза палача. – Она тоже безделица? Плюнуть на неё и забыть?

Вопрос не только не смутил «палача», но и искренне развеселил его:

– Дмитрий Ильич, вам ли это говорить?! Вы же хирург, а не проповедник и не писатель-моралист. Да и не годитесь вы на роль проповедника – изобличителя человеческих пороков. Несмотря на ваш бесспорный талант, он один бессилен был бы в защите докторской и получении должности заведующего кафедрой. Но если вы вдруг решили перед своей совестью покаяться, то я, естественно, препятствовать этому не стану. Выбор за вами. Вот на весах две чаши. На одной ваша запятнанная совесть, а на другой всё остальное. Включая свободу. Вот такая свобода выбора – между свободой совести и свободой тела. Которое, кстати, крайне изнежено, любящее максимум комфорта и избегающее минимума неудобств. Эфемерное против реального. Ну?