Зимняя бегония. Том 3

Шисюн тихонько зарычал от боли, глаза его налились кровью.

– Ты, дурень, как у тебя наглости хватает! Да я в труппе «Шуйюнь» самый совестливый! Кто угодно крадет больше меня! Если хватит у тебя терпения, проверь всех одного за другим! Жене твоей надуло от другого, так ты и опомнился, не поздно ли?

От этих слов прочие шисюны и шицзе изменились в лице. Юань Лань тотчас поспешила отвлечь Шан Сижуя:

– Шисюн, а ну-ка успокойся и извинись перед хозяином! Что за чушь ты наговорил тут? Труппа «Шуйюнь» держится на том, кто делает ей кассу, ты разве не знаешь, сколько весит вывеска с именем Шан-лаобаня?

Никто не поддержал ее, все боялись, что вот-вот и их уличат в кражах. Шисюн твердо уяснил непреложный закон: всех не переловишь, а сломанную руку можно спрятать в рукаве. Однако Шан Сижуй был не из тех, кто придерживается законов и правил, грудь его тяжело вздымалась, однако разум прояснился; он подозвал управляющего Гу и отдал ему распоряжение:

– Сегодняшний спектакль отменяется, на сцену я сейчас не выйду. А зрителям верните по два юаня и попросите, чтобы пришли в другой день.

Хоть управляющий Гу и согласился на словах, взглядом он тайком испросил мнения Чэн Фэнтая. Он надеялся, что тот спасет положение, но как человек, не терпящий несправедливости, Чэн Фэнтай давно уже ожидал чего-то подобного и лишь кивнул управляющему Гу подбородком – тому пришлось удалиться.

Когда посторонние покинули гримерку, Шан Сижуй снял с себя порванный нижний халат да так и встал, обнаженный до пояса, подбоченившись. Сегодня на нем были украшения для головы и нежно-розовый грим, однако в сочетании с мощными мышцами и крепким телом это сделало из него колдунью с чужой головой из «Повестей о странном из кабинета Ляо», он навевал какой-то сверхъестественный ужас. Тяжело дыша, он огляделся. На самом деле Шан Сижуй вовсе не такой дурак, как им казалось. О том, что шисюны с шицзе подворовывают, Шан Сижуй прекрасно знал, его это просто не заботило. Если уж посторонним он великодушно давал в долг, что тут говорить о соучениках и сослуживцах! Но вот принимать его за дурака, да еще обозвать прилюдно – этого он допустить не мог, и у него была гордость! Шан Сижуй бросил наконец всего два слова:

– Проверить счета!

Лицо Чэн Фэнтая осветила радость.

Для коммерсантов и хозяев лавок сводить счета в начале и конце месяца – дело привычное, но вот в театральных труппах бухгалтерские книги не трогали веками, а при проверке обнаруживалось, что слой пыли на них скопился толще, чем сами книги. Созвали всех актеров, кто брал отпуск, у счетовода то ли от жары, то ли от страха со лба стекал пот. Нынешнего Шан Сижуя одурачить уже не выйдет – он обзавелся помощником. Чэн Фэнтай снял пиджак, оставшись в одной рубашке, закатал повыше рукава и с сигаретой в зубах принялся сверять одну запись за другой. Хранилище труппы «Шуйюнь» тоже открыли, записи сверялись с вещами оттуда – и все равно ничего не сходилось, хоть три раза ты сверь и еще раз допроси всех. Шан Сижуй так и разгуливал за кулисами голый по пояс, язык у него был не очень-то подвешен, и когда что-то его раздражало, он не мог выпустить пар, ругнувшись от души. Вот почему глаза его сверкали гневом, лицо исказилось в ярости, он то и дело оглядывал всех. Жилы на руках вздулись, казалось, вот-вот они порвутся от напряжения, вид у него был такой, словно он прямо сейчас на кого-нибудь набросится – в общем, его грозный облик ужасал. Кто запинался и говорил несвязно, того он обходил со спины и бил под коленку, от удара те падали на пол, а он еще сверху и дощечкой их охаживал по спине. Человек что насекомое, рожденное страдать: пока не побьешь, ничего путного из него не выйдет. Хватало трех ударов, чтобы актер сознавался во всем. С древнейших времен и поныне театральные труппы оставались вне закона, там действовал самосуд. Шан Сижуй редко давал волю рукам, поскольку если уж он и брался за дело, то так просто никто от него не уходил, он и погубить мог.

Обернувшись к актерам, Дашэн тихонько проговорил:

– А я что говорил, такой уж наш хозяин вспыльчивый, рано или поздно, а сдержать себя не сможет!

Глядя на расхаживающего из стороны в сторону Шан Сижуя с голым торсом, Чэн Фэнтай почувствовал, что у него зарябило в глазах, и окликнул актера:

– Я почти закончил сверять счета, Шан-лаобань, смывайте-ка скорее грим и одевайтесь, нам есть о чем поговорить.

Не проронив ни слова, Шан Сижуй поспешно вытащил из прически украшения и мылом с ледяной водой стер грим. Он слишком долго ходил сегодня с краской да вдобавок ужасно разозлился – в итоге переборщил с умыванием, и лицо его раскраснелось, как будто обветрилось. Он переоделся в короткую рубашку и, гневно поблескивая глазами, встал за спиной у Чэн Фэнтая, скрестив руки на груди – точно какой-нибудь пьяный головорез, готовый затеять драку.

Чэн Фэнтай захлопнул приходно-расходную книгу и с легкой улыбкой сказал счетоводу:

– Эти книги смотреть бесполезно, даже в тех записях, что совпадают с вещами из хранилища, множество упущений. А расходы на повседневные нужды здесь и вовсе не указаны. Разве не вы, почтенный, здесь все решаете? Почтеннейший счетовод – мастер своего дела!

По природе своей Шан Сижуй был человеком невежественным, эдаким императором, чьи подданные запросто его обманывают. Прежде было так: что его шисюны и шицзе скажут, тому Шан Сижуй и верит, теперь же всем заправлял Чэн Фэнтай, что тот скажет, тому он и поверит. Он свел брови, готовый голыми руками растерзать старикана.

Набравшись мужества, счетовод указал пальцем на небо и топнул по земле:

– Всю жизнь я положил на бухгалтерию, разрази меня гром, если я утаил от хозяина хоть грош!

Чэн Фэнтай вскользь взглянул на шисюна и сказал:

– Хозяев у труппы «Шуйюнь» было немало, кого же вы, почтенный, признаете за своего?

Счетовод, не обращая внимания на Чэн Фэнтая, старательно увещевал Шан Сижуя:

– Шан-лаобань, это ж как так можно нагло врать, безо всяких доказательств! Я человек уже в возрасте, разве могу я стерпеть несправедливые обвинения! – Шан Сижуй не успел еще сесть, а счетовод уже опередил его, демонстративно усевшись с мрачным выражением на лице.

С точки зрения Чэн Фэнтая, раз уж они теперь знают, кто в труппе промышляет воровством, следует или вытребовать у них украденное, или вовсе прогнать прочь, зачем еще искать доказательства? Больше мечтайте, вам что тут, суд? Однако в финансах Шан Сижуй был человеком честным: ходу его мыслей недоставало изворотливости, он стремился завоевать расположение других, убедить их в своей правоте, восстановить справедливость, вот почему речь счетовода поставила его в тупик. Он беспомощно воззрился на Чэн Фэнтая, словно вместе с бухгалтером требовал от него доказательства хищений. Чэн Фэнтая это ужасно разозлило – никакой солидарности! Маски уже сорваны. Если не выгнать сегодня провинившихся шисюнов и шицзе из храма искусства, они и дальше продолжат вносить смуту в труппу, что приведет к еще большим проблемам. Воды «грушевого сада» мутные и глубокие, тут и без вины найдут кого наказать. Оставить их – все равно что оказаться между молотом и наковальней, растить волков на свою погибель.

Тут вперед шагнула Сяо Лай и, глядя в пол, сказала:

– И я веду записи о расходах труппы «Шуйюнь». Меня попросил Нин-лаобань перед отъездом в Тяньцзинь, сказал, что Шан-лаобань может не беспокоиться о деньгах, если рядом с ним окажется человек, который станет все записывать. Дружба дружбой, а дело делом, с чем-то можно смириться, но совсем не понимать, что творится, нельзя. – Сяо Лай помолчала. – А еще нельзя, чтобы люди забывали о сделанном им добре и откусывали руку, когда протягиваешь им палец.

Уж неизвестно, добавила ли Сяо Лай последние слова от себя, но имеющий уши их услышал – бранившийся прежде шисюн замахнулся на нее, собравшись ударить, однако Лаюэ Хун перехватил его руку. Шан Сижуй отдал приказ, и Сяо Лай мигом принесла из дома стопку приходно-расходных книг. Листая их, Чэн Фэнтай не смог сдержать радостного возгласа:

– Хороша же девчушка!

Хотя записи в книгах делал не профессионал, все было понятно, почерк Сяо Лай также отличался изяществом. Книги она начала вести шесть лет назад и указывала доходы и расходы за каждый день. Шан Сижуй и не знал, что Сяо Лай с таким усердием вела для него бухгалтерию, – его глубоко тронул ее поступок. Когда Чэн Фэнтай закончил сверять записи, то тяжело вздохнул, в душе его поднялась волна ярости – сумма была немыслимой! Труппа «Шуйюнь» и правда как гора сокровищ, но любая гора рухнет под весом стольких дармоедов!

Чэн Фэнтай указал на записи в книге:

– Шан-лаобань, взгляните сами.

Шан Сижуй даже головы не опустил, решительно заявил:

– И смотреть не стану! Все равно ничего не пойму!

Доходы труппы нельзя было оглашать перед всеми, и Чэн Фэнтай, притянув Шан Сижуя за шею, шепнул ему на ухо сумму. Даже у Шан Сижуя, ничего не понимавшего в финансах, от услышанного невольно защемило сердце, выругавшись, он распрямил спину и проговорил:

– Достойная работа, молодцы! Да вы точно Юй-гун[6], что передвинул горы! – Он хлопнул по приходно-расходной книге. – Кто еще желает поспорить?

Но о чем тут еще можно было спорить?

Шан-лаобань все же есть Шан-лаобань: и его дерзновенность и простоватость были по-прежнему при нем. Он стукнул по книгам, потом еще – от каждого удара присутствующие вздрагивали, как от удара молнии.

– Даже если всех вас распродать по кусочкам, недостачи это не покроет! Ладно уж, столько лет мы служили в театре вместе, ничего мне от вас не надо! Но алчность ваша меня ужасает, так что катитесь-ка от меня подальше!

Чэн Фэнтай же, напротив, кинул на Шан Сижуя весьма выразительный взгляд: раз уж все так вышло, стоит вернуть себе хоть что-то, как можно одним росчерком пера списать весь долг! Некоторые шисюны-хитрецы хоть и раскаивались в содеянном, но что-то не спешили отбивать земные поклоны и просить пощады. Они-то надеялись, что если все вместе откажутся выступать, то Шан Сижуй, оставшись без актеров, уступит им. Переглянувшись, притворщики начали собирать вещи, а перед тем как уйти, бросили Шан Сижую:

– Мы-то где угодно прокормимся, а вот заново собрать труппу – дело не из легких!

Сверля их взглядом, Шан Сижуй подумал: «Как будто я без битых огурцов на стол себе не накрою!»

Юань Лань, Шицзю и прочие тоже были нечисты на руку, каждая задолжала труппе огромные суммы. Но актрисам найти новое пристанище намного сложнее, чем мужчинам, вот они и замерли на месте в замешательстве.

Чэн Фэнтай притянул к себе Шан Сижуя и опять зашептал ему на ухо:

– Те непокорные тебе занозы уже ушли, прочие же, считай, тебя будут слушаться. Не спеши с тем, чтобы призвать их к ответу прямо сегодня, поостынь сперва. Как вернемся домой, спокойно все обсудим.

Окружающие же, увидев, что Чэн Фэнтай шепчется о чем-то с Шан Сижуем, напрочь растерялись. Никто не знал, что за дьявольские планы были на уме у этого красавчика. Ходила молва, что Шан Сижуй и есть Да Цзи[7], погубившая империю, но актеры прекрасно понимали, что это не так, однако со вторым господином Чэном все было непросто, казалось, мыслил он на несколько ходов вперед. Стоило только вспомнить, как прежде он прислуживал Шан Сижую за кулисами, частенько перешучивался с провинившимися шисюнами и передавал им сигареты, угощал их, как и они его, – в общем, они стали друг другу братьями. Сегодня же, когда правда вышла наружу, он не только не заступился за них, но и подлил масла в огонь, настаивая на том, чтобы их выгнали поскорее. Так вот кто здесь истинная Да Цзи!

Шан Сижуй вмиг прислушался к Чэн Фэнтаю. Все же с женщинами он вел себя полюбезнее, те же, кто не пожелал уходить, полагались на личные с ним отношения и были мастерицами в подхалимаже.

Шан Сижуй раздраженно фыркнул:

– Все по домам, спать! Завтра вернемся к этому разговору.

По дороге домой Шан Сижуй вздыхал не переставая:

– На те деньги, что они у меня украли, я прокормил бы троих таких, как ты.

Прежде он все измерял в украшениях для головы, теперь же Чэн Фэнтаем – самыми дорогими своему сердцу вещами. В ночной тьме Чэн Фэнтай полностью сосредоточился на дороге, фонари в южной части города горели через один, полагаться на их свет было никак нельзя. Он пробормотал:

– Столько убытков, а ты взял да отпустил их так просто, чтобы не мозолили тебе глаза? Не очень-то выгодная сделка! Хорошо, давай хоть из тех, кто остался, выжмем сколько сможем!

Шан Сижуй кивнул:

– Я собираюсь подписать с ними договор на тридцать лет!

Чэн Фэнтай охнул:

– И чем же это будет отличаться от расписки о продаже в рабство? Кто такое подпишет?

Шан Сижуй ответил:

– А ты посмотри, как у меня это выйдет!

На следующий день Шан Сижуй действительно подписал с Юань Лань, Шицзю и прочими кабальный договор. На сей раз он проявил прозорливость, подписал договоры от своего личного имени, не упоминая труппу «Шуйюнь». Когда Шан Сижуй шел на уступки, был с ними мягок и добр, всем казалось, будто он пренебрегает своими обязанностями, доброты его никто не помнил, и тут он в один день резко поумнел, стал заботиться о собственной выгоде, невзирая на личные отношения, проявил невиданную ранее жесткость – разумеется, никто тем более не оценит его прежней милости. Помимо Юань Лань и Шицзю, прочие молодые актрисы не горели желанием всю жизнь провести на подмостках, этим договором их все равно что прогоняли из труппы, и вот тогда они сговорились с ушедшими накануне шисюнами и отправились к Цзян Мэнпин за советом. Они ведь помнили, что только ей под силу было укротить Шан Сижуя. Цзян Мэнпин столько лет жила уже в Бэйпине, и что-то прежде они по ней не скучали и не торопились ее навещать. А как только нагрянула беда, так всей толпой ринулись к ней плакаться. Цзян Мэнпин тогда только узнала о беременности, все она принимала близко к сердцу и, услышав их плач и крики о Шан Сижуе, нечистом духе театра, сама не сдержала слез:

– А ведь прежде он таким не был. Слишком долго он пробыл в театре, выучился дурному, деньги для него стали дороже чести!

Цзян Мэнпин не осмелилась переговорить с Шан Сижуем напрямую, и единственное, что она предложила, – отыскать Фань Ляня, чтобы тот повлиял на Шан Сижуя через Чэн Фэнтая. А вдруг найдется еще просвет в этом деле? Но Фань Лянь, подняв трубку и услышав просьбу о такой ерунде, вооружился терпением и со вздохом проговорил:

– Невестка, у нового императора свои министры. То, что Шан Сижуй до сегодняшнего дня терпел смутьянов, уже явно свидетельствует о его чести. Да и с какой стороны мне к нему подобраться? Если бы Шан Сижуй хоть кого-то слушал, вот было бы славно!

После этих слов Цзян Мэнпин прикусила язык.

Вернувшись с работы и увидев комнату, забитую людьми, Чан Чжисинь немедленно нахмурил брови, намекая гостям, что пора бы и честь знать. Будучи юристом, он с легкостью находил брешь в словах людей, а потому сказал Цзян Мэнпин:

– Пусть Шан Сижуй и тварь, но и эти люди явно не рохли. Шан Сижуй с ума, что ли, сошел? Просто так всех разогнал, сам срубил сук, на котором сидел? Деньги они присвоили явно немаленькие, если они обчистили Шан Сижуя до нитки, лучше нам в это не вмешиваться.

Цзян Мэнпин ни у кого не смогла отыскать поддержки, и ей оставалось только поплакаться Фань Цзиньлин.

И вот из труппы «Шуйюнь» ушла почти половина актеров. Они не только прихватили костюмы и украшения, но еще увели с собой актеров третьего сорта и статистов, прямо на месте создали новую труппу и отправились на заработки в Чанша. У Шан Сижуя не осталось сил препираться с ними по подобным мелочам, он стремился лишь поскорее разорвать все отношения, чтобы те исчезли с глаз его долой. В то время Шан Сижую не хватало денег, даже театральные костюмы и рабочие руки неоткуда было взять. Едва ли не каждый день ему приходилось одалживать людей и реквизит у Ню Байвэня и его общества «Звуки циня». Услышав о беде, которая за одну ночь развалила труппу «Шуйюнь», Ню Байвэнь лишь в ужасе качал головой, твердя, что сударь Шан повел себя чересчур опрометчиво. Сам он обладал характером осмотрительным и изворотливым, и Шан Сижуя с его стремлением за добро отплатить добром, а за ненависть воздать по заслугам совершенно не понимал. В тот день статист, отвечающий за смену декораций, некстати расхворался. Людей не хватало, а бежать в общество «Звуков циня» за подмогой было уже поздно. В прошлом за кулисами бездельников всегда было предостаточно, кого ни схватишь, любой мог выйти на замену. Теперь же и собака была при деле, незанятых актеров совсем не осталось. Чу Цюнхуа сам играл в этой пьесе, а Чжоу Сянъюнь и прочие молодые актеры не вышли ростом, если нарядить их в солдат, шеренги не построить, да и воинственности им недоставало. Ли Цяосун, впрочем, был не занят, но обратиться к нему Шан Сижуй не решался: нрав у того столь нелюдимый и дурной, что с него стало бы и голову Шан Сижую смычком отпилить в порыве злости.

Шан Сижуй поразмыслил, и тут на него снизошло озарение, он кинулся за кулисы, вопрошая:

– Где второй господин?

Шицзю прижала палец к губам и махнула Шан Сижую, после чего указала на угол. Чэн Фэнтай стоял на четвереньках, отклячив задницу и вскинув руку с зажигалкой в ней, – он искал Железноголового генерала.

– Сяо Чжоуцзы! А ну-ка, шкаф повыше, я слышу, как он там стрекочет!

Не обращая внимания на прикованные к нему взгляды всех присутствующих, Шан Сижуй вдруг бросился на Чэн Фэнтая, оседлав его, точно лошадь:

– Второй господин, второй господин! Помоги мне! Моя жизнь в твоих руках!

Стоявшего на четвереньках Чэн Фэнтая придавило с такой силой, что он едва выговорил:

– Ты слезай! Да поскорее! А то от моей жизни ничего не останется!

Шан Сижуй уже нанес грим и переоделся. Чэн Фэнтай знал о его привычке оставаться в образе как до, так и после спектакля, а потому предположил:

– Неужто Шан-лаобань играет сегодня У Суна?[8]

Бросив взгляд назад, он разглядел костюм Чжао Юня[9].

Но Шан Сижуй не только не слез, но и обхватил его за шею тем же жестом, каким когда-то Чжао Юнь спас младенца.

– Второй господин! Вы прежде согласитесь! А не то я так и останусь висеть!

Столкнувшись с угрозой жизни, Чэн Фэнтай поспешно согласился. Шан Сижуй потянул его с пола и усадил перед туалетным столиком, приказав мастеру по гриму накрасить Чэн Фэнтая. Тот так разволновался, что завизжал, точно свинья на убое:

– Шан-лаобань, мы с вами о таком не договаривались! Нет! Одежду мою не трогайте!

Шан Сижуй крепко схватил его за руки.

– Вы позаботьтесь о гриме, переодену я его сам.

Чэн Фэнтай гневно проговорил:

– И ты меня не трогай!

Шан Сижуй двумя пальцами зажал Чэн Фэнтаю нос и припугнул его:

– А что такое? Играть со мной на сцене ниже твоего достоинства? Сколько толстосумов мне уже прислуживали! Не выпьешь за здоровье, придется тебе хлебать штрафную, да хоть ноги тебе переломаю, веришь или нет?

Чэн Фэнтай отпихнул его руку.

– А если я выйду на сцену, какую награду пожалует мне Шан-лаобань?

Шан Сижуй ответил:

– И так живешь со мной в роскоши, какая тебе еще награда? Красный конверт с деньгами, что ли, подарить?

Чэн Фэнтай рассмеялся:

– Как сыграем спектакль, пусть Шан-лаобань поможет мне отловить сверчка.

Шан Сижуй повысил голос:

– Ну у тебя и притязания!

Актеры за кулисами, глядя на них двоих, с ног валились от хохота, даже всегда печальный Чу Цюнхуа при виде этих весельчаков изогнул губы в улыбке. Юань Лань так и вовсе расхохоталась до слез, прижимая платок к глазам:

– Только из-за нашего забавника-хозяина я не хочу никуда уходить!

Чэн Фэнтай имел выразительное лицо: большие глаза, густые брови. В университетские годы он много раз играл в театре, так что сцены не боялся и перед публикой не робел. И все же драматический театр разительно отличается от пекинской оперы. Хоть за эти несколько лет он что-то и подсмотрел у труппы, но когда пришло время выходить на сцену, ему стало не по себе.

Прямо перед выходом Шан Сижуй повторил ему несколько раз:

– Самое главное – ни в коем случае не выронить оружие.

От этих слов Чэн Фэнтай так разволновался, что как можно крепче стиснул в руках длинное копье.

– Ну что это! Пока ты мне этого не сказал, я ни о чем и не тревожился. А только ты обмолвился, так я не могу избавиться от чувства, что ни за что его не удержу! А может, мне ладонь жидким клеем намазать?

К великому счастью, на сцене Чэн Фэнтай выступил без грубых ошибок, не считая некой деревянности его движений.

Вся труппа «Шуйюнь» прибежала к занавесу поглядеть на него, пересмеиваясь и не забывая показать пальцем. Шицзю тихонько проговорила:

– Вот теперь я поняла, отчего хозяин так настаивал, чтобы второй господин вышел на сцену!

Остальные так и не поняли причины, и Шицзю, указав на Чэн Фэнтая, сказала со смехом:

– Да ведь это князь Ци во плоти!

Было у князя Ци странное пристрастие: он обожал выходить статистом на спектаклях Нин Цзюлана. Нарядившись дворцовым евнухом, князь Ци выкрикивал всего одну фразу: «Матушка-императрица прибыла», после чего возвращался за кулисы курить. Это было одно из чудес «грушевого сада» тех времен.

Когда Чэн Фэнтай оказался на сцене, ноги его сделались ватными, хотя он не боялся осрамиться или быть узнанным. Пугала его лишь мысль, что он может выронить реквизит или шагнуть не туда. Если он испортит Шан Сижую пьесу, то по возвращении со сцены тот спуску ему не даст. Не то чтобы его никогда не били, но получить тумаков на глазах всей честной компании значило напрочь лишиться лица! Чэн Фэнтай сошел со сцены и, сам почувствовав, что выступил недурно, проговорил с неизменным самодовольством:

– Ну как вам, Шан-лаобань? Вот что значит золото к золоту, а яшма к яшме, я провел подле вас столько времени, что частичка вашей божественной энергии перешла и ко мне! Чем я хуже статистов в костюмах, расшитых драконами?!

Лишившийся терпения Шан Сижуй отделался от него небрежной похвалой:

– Хорош, хорош, ты самый способный из всех!

Рядом стояли Ян Баоли и прочие актеры, они бросились наперебой осыпать Чэн Фэнтая льстивыми словами, и тот расцвел в улыбке, точно цветы по весне. Ужасно довольный собой, Чэн Фэнтай добавил:

– Выйдя сегодня на сцену, я осознал, что вполне могу прокормиться игрой в театре. Если и впредь людей будет недоставать, зови меня, ладно?

И снова Шан Сижуй отмахнулся от него:

– Позову тебя, ну конечно, позову, властелин драконьих халатов.

Чэн Фэнтай обернулся к Шан Сижую, раскинул руки по сторонам и вскинул подбородок, встав в позу распятого Христа. Шан Сижуй ничего не понял. Чэн Фэнтай сказал:

– Помоги мне переодеться!

С кривой усмешкой Шан Сижуй указал пальцем на Ян Баоли:

– Вы, подойдите и снимите с него одежды.

Разве мог Чэн Фэнтай воспользоваться помощью других? Со вздохом он проговорил:

– Шан-лаобань ужасно бесчувственный, всякий раз так: когда нужен тебе кто-то, так слова твои слаще меда, а как надобность в человеке отпала, ты поворачиваешься к нему спиной, обещанного не выполняешь.

Кто-то из актеров, посмеиваясь, проговорил в шутку:

– Теперь-то второй господин понимает, как тяжко нам приходится?

Чэн Фэнтай закивал:

– Понимаю.

И все же Шан Сижуй был редкостным упрямцем и слово свое держал: раз он обещал Чэн Фэнтаю отыскать сверчка, то принялся за дело. Сняв театральный костюм и смыв грим, он занял место Чэн Фэнтая у шкафа, точно так же отклячив зад и принявшись выгребать золу. Железноголовый генерал объявлялся и исчезал, точно призрак: молчит-молчит – и вдруг застрекочет, а актеры за кулисами стоят, не смея шелохнуться, боятся его спугнуть. Когда дело дошло до поимки сверчка, вся ловкость Шан Сижуя растворилась без следа, он стал вдруг неповоротливым, точно медведь. Иногда сверчок все же показывался, но поймать его не получалось, и тогда Шан Сижуй, человек вспыльчивый, бесился от ярости. По лбу неуклюжего медведя стекал пот – то ли потому, что ему сделалось жарко, то ли от досады.

Чэн Фэнтай не выдержал и сжалился:

– Будет тебе, будет. Ничего мне не нужно, это я так, поглазеть забавы ради.

Шан Сижуй, успевший заползти куда только можно, проговорил, запыхавшись:

– Ну уж нет! Чего бы мне ни стоило… я его поймаю… и закину в выгребную яму!

Ему почти удалось накрыть сверчка рукой, как в решающий миг распахнулись двери и Фань Лянь изумленно вскрикнул:

– Братец Жуй! Среди статистов храма Ганьлусы один выглядел в точности как мой зять! Позови-ка мне его скорее, очень уж хочется взглянуть!

Усики сверчка задрожали, он подпрыгнул и ускакал прочь, оставив Шан Сижуя со слезами злости на глазах.

Глава 4

Фань Лянь спугнул сверчка, и все было решили, что хорошей взбучки Шан Сижуя ему теперь не избежать. Фань Лянь даже отступил на шаг и с кривой улыбкой проговорил: