Евгений Боратынский в зеркалах эпохи. Пироскаф

Глеб Шульпяков

Евгений Боратынский в зеркалах эпохи. Пироскаф

Серия «Жизнь известных людей»

В оформлении переплета использован портрет Е. А. Боратынского с литографии А. Мюнстера по рисунку А. Лебедева

© Шульпяков Г. Ю.

© Бондаренко А. Л., художественное оформление.

© ООО «Издательство АСТ».

* * *

Моей жене

Может быть, счастье – это только случайное сопряжение мыслей, не позволяющее нам думать ни о чем другом, кроме того, чем переполнено наше сердце…

Из письма Боратынского матери, 1816

От автора

Во внешней судьбе Боратынского мало остросюжетных историй. Турбулентная эпоха наполеоновских войн закончилась раньше, чем он повзрослел. В тайных союзах не состоял. Его литературный дебют пришелся на начало 1820-х годов, когда в обществе, похоронившем надежды на реформы, преобладал дух негодования и фронды, – а творческий расцвет совпал с эпохой николаевской реакции. Как у многих мыслящих людей того времени, самые яркие сюжеты жизни и творчества Боратынского складывались в его внутреннем мире. Стихи и письма поэта дают возможность понять этот мир в противоречивом, сложном единстве.

В юности человека формируют люди. Первая часть книги, которая так и называется («Люди»), составлена из очерков о поэтах – друзьях Боратынского, а также сослуживцах, женщинах, литераторах старшего поколения, с которыми судьба сводила его в первые годы литературного поприща. О рано умершем отце, чей живой образ стал импульсом к созданию одной из лучших элегий.

Боратынского называют поэтом мысли, но что такое быть поэтом мысли? Как философские искания эпохи преобразились жизнью и творчеством поэта? Официальная идеология, преследование инакомыслящих, усиление цензуры, доносы – после восстания «декабристов», революции в Париже и Польского восстания многие свободомыслящие люди уходят во внутреннюю эмиграцию или уезжают. Общественная мысль смещается в мир идейно-духовных исканий, во многом определенных философией Шеллинга. Центрами общения становятся салоны. На острие философской и литературной мысли возникают новые журналы. Цензура не дремлет, и век журналов, как правило, недолог. Но в идеологически зачищенном обществе сам факт независимого размышления становится нравственным подвигом. «Россия для нас необитаема, – говорит Боратынский в письме 1832 года, – и наш бескорыстный труд докажет высокую моральность мышления». Часть вторая, «Идеи».

Дом, семейный очаг, родственный круг – эти понятия с детства были для поэта не пустым звуком. После драматических событий в Пажеском корпусе подростка Боратынского спасли и выходили в родных пенатах. В третьей части («Дом») мы увидим, как все последующие «дома́» поэта – его книги, журналы, в которых он публикуется, его стихи и, наконец, его буквальный дом – усадьба в Муранове – преображаются в метафору поиска экзистенциальной точки опоры человека.

В 1843 году Боратынский отправится с семейством в большое заграничное путешествие, из которого ему не будет суждено вернуться. Четвертая и последняя часть так и называется: «Путешествие». Германия, Франция, Италия. Зима в Париже, когда в судьбе поэта, кажется, сходятся нити прошлого и намечается основа будущего. Стихотворение «Пироскаф», в котором философско-поэтические искания Боратынского обретают наконец гармоническую поэтическую форму. Трагедия в Неаполе.

Как и в случае с моей книгой «Батюшков не болен», я определяю жанр «Пироскафа» как художественное исследование. Чтобы постичь жизнь и творчество поэта в их динамическом, живом, противоречивом единстве – одной филологии или биографии недостаточно. В духе художественного метода самого поэта я пытаюсь совместить оба подхода, аналитический и интуитивный.

Из источников сведений о жизни и творчестве поэта хотелось бы выделить «Летопись жизни и творчества Е. А. Боратынского» (1998), составленную Алексеем Песковым, – письма поэта цитируются именно по этому изданию; проект полного собрания сочинений и писем поэта, руководителем которого был Алексей Михайлович (2002, неоконченный), а также книгу норвежского исследователя Гейра Хетсо «Евгений Баратынский. Жизнь и творчество» (1973). Научные статьи и книги, посвященные разным аспектам поэтики Боратынского, а также истории того времени, указываются в сносках к тексту. Правописание фамилии поэта я принимаю через «о», что соответствует ее этимологии и последней воле самого автора. Выражаю благодарность Алине Бодровой и Вере Мильчиной за ценные замечания.

Краткая летопись жизни и творчества Евгения Боратынского

19 февраля 1800 г.

В тамбовской усадьбе Вяжля, в семье генерал-лейтенанта в отставке Абрама Андреевича Боратынского и его жены Александры Федоровны, урожденной Черепановой, рождается первенец, сын Евгений. Через несколько лет Абрам Андреевич строит по соседству новый дом и перевозит разрастающееся семейство в урочище Мара. Буба, Бубинька, Бубуша – так называют маленького Евгения. Дом в Маре станет для поэта «отеческими пенатами», сохраняющими в образах старого парка память об отце. На протяжении жизни поэт будет писать матери в Мару подробные письма и часто приезжать – и по делам, и чтобы побыть в кругу семьи. При разделе тамбовских земель он получит свою долю.

март 1810 г.

Во время пребывания семьи Боратынских в Москве от простуды внезапно умирает отец поэта. Его хоронят на кладбище Спасо-Андроникова монастыря. Семья остается в Москве хлопотать о зачислении Евгения в петербуржский Пажеский корпус. Боратынские проводят в Москве первую зиму без отца.

май 1812 г.

Евгения Боратынского привозят из Мары в Петербург, где он сдает экзамены в пансион для подготовки поступления в Пажеский корпус. «Петербург поразил меня красотой, все вокруг кажется мне блаженствующим, но у всех здесь свои матери; я надеялся, что смогу радоваться с товарищами, но нет, каждый играет с другим как с игрушкою, без дружбы, без привязанности! Какое различие с тем, когда я был вместе с вами…» Из письма матери в Мару.

август – октябрь 1812 г., Петербург

После Бородинского сражения и сдачи Москвы Наполеон начинает отступление. На фронт уходят досрочно выпущенные ученики Пажеского корпуса. В учебном заведении открываются вакансии. Генерал-майор Петр Андреевич Боратынский, дядя поэта, подает прошение, и в октябре Евгений Боратынский зачислен пансионером на собственном содержании. Корпус считался привилегированным учебным заведением для детей высшего военного руководства, к которому принадлежали все три брата Боратынские. Ученики выходили из корпуса в личную гвардию императора. «Преподаваемые науки. 4-й класс: французский и немецкий языки (переводы), арифметика, история российская, география (сокращенно); 3-й класс: французский и немецкий языки, „начинают упражняться в сочинениях на русском языке“, алгебра, геометрия, история греческая, география, полевая фортификация; 2-й класс: риторика на русском языке; сочинения на французском и немецком языках; статистика российская; история римская; тригонометрия; физика, статика и механика; фортификация долговременная, атака и оборона крепостей; артиллерия; тактика; черчение планов; военное судопроизводство; 1-й класс: риторика на французском, немецком и русском языках; история европейская; статистика европейских держав; география; политические науки: дипломатия и политическая экономия; дифференциальное и интегральное вычисление; практическая геометрия; фортификация иррегулярная; минерное искусство. Во всех классах также: Закон Божий и Священная история».

1812–1816 гг.

Боратынский учится в Петербурге, каникулы и праздники проводит в домах дядюшек Петра Андреевича и Ильи Андреевича. Он мечтает о морской службе: «И в самом деле, я чувствую, мне всегда требуется что-то опасное, всего меня захватывающее; без этого мне скучно. Вообразите, любезная маменька, неистовую бурю и меня, на верхней палубе, словно повелевающего разгневанным морем, доску между мною и смертью, чудищ морских, пораженных дивным орудием, созданием человеческого гения, властвующего над стихиями». В каком-то смысле эти подростковые мечтания воплотятся в образах стихотворения Боратынского «Пироскаф», написанного во время плавания из Франции в Италию. Около 1815 года среди пажей, жаждущих «чего-то опасного», составляется «общество мстителей». «Шалости», которые они себе позволяют, сперва вполне безобидны. Но в феврале 1816 года случается событие, радикально изменившее судьбу юного Евгения. Пользуясь личным доверием родителей одного из пажей, Боратынский с приятелями в день своего рождения выкрадывает из их дома табакерку и деньги. Подробности события Боратынский приведет спустя годы в письме Жуковскому, оно есть в нашей книге. Преступление раскрывается, и пажей с позором исключают из корпуса с повелением императора Александра I не принимать их ни в какую службу, военную или гражданскую, кроме солдатской, и не возвращать им дворянского свидетельства вплоть до выслуги в первый офицерский чин.

1816–1817 гг.

По решению родственников Боратынского отправляют в Подвойское – смоленскую усадьбу дядюшки Богдана Андреевича, где будущий поэт в течение года предается отчаянию и вырабатывает философский взгляд на мироздание. К этому времени относится его первый известный поэтический опыт на русском языке: «Хор, петый в день именин дядиньки Б<огдана> Андр<еевича> его маленькими племянницами Панчулидзевыми».

1818–1819 гг.

Хлопоты о смягчении участи не дают результатов, дворянское свидетельство вернуть без реальной службы невозможно. Боратынский едет в Петербург, где зимой 1819 года определяется рядовым в лейб-гвардейский Егерский полк с позволением жить не в казармах, а на частной квартире. Происходит его знакомство с поэтами «школы гармонической точности» – Дельвигом, Кюхельбекером, Плетневым и Пушкиным. Знакомство, определившее его литературную судьбу.

1819–1820 гг.

Боратынский знакомится с молодыми литераторами пушкинского поколения и при ободрении Антона Дельвига дебютирует в печати. Дельвиг протежирует первым стихотворным публикациям Боратынского в столичных журналах «Благонамеренный», «Сын отечества» и др. Он – его проводник в мир профессиональной литературы.

1820 г.

Боратынский переводится из гвардейского Егерского полка в армейский Нейшлотский, который расквартирован в Финляндии. Полком командует дальний родственник Боратынского – Георгий (Егор) Лутковский, и поэт надеется, что служба под его начальством будет необременительна, а выслуга пройдет быстрее.

1820–1825 гг.

Пребывание Боратынского в Финляндии затягивается на пять лет – император принципиально не подписывает рапорты Лутковского о повышении. Свидетелем финляндской жизни поэта становится его новый друг Николай Коншин, чьи воспоминания позволяют нам представить армейские будни. Нейшлотский полк часто выдвигается в Петербург и подолгу стоит там, и Боратынский, пусть и в ореоле изгнанника, живет в столице полноценной светской и литературной жизнью. К 1825 году он состоявшийся, высоко оцененный критикой поэт. Его ставят рядом с Пушкиным. Он автор философских элегий и посланий («Финляндия», «Богдановичу»), эпикурейской поэмы «Пиры» и романтической «Эды» и множества стихотворений любовно-психологического характера, связанных с именами Софьи Пономаревой и Аграфены Закревской. Его профессиональный статус подтвержден не только публикациями, но и вступлением в Вольное общество любителей российской словесности.

1825 г.

Боратынский получает долгожданный офицерский чин и возвращает дворянское свидетельство, а с ним и возможность распоряжаться собственной судьбой. Он поселяется в Москве, где его ждет мать. Семейные обстоятельства, здоровье, а также желание посвятить себя литературе подталкивают его к решению выйти в отставку. В дни декабрьского восстания на Сенатской площади документы Боратынского циркулируют по инстанциям и наконец подписаны. Он становится свободным и от наказания, и от армии. Если не считать длительных отлучек по делам собственности в Казанскую губернию и в Мару к матери и летних месяцев в подмосковном Муранове, он проживет в Москве бо́льшую часть жизни вплоть до отъезда за границу в 1843 году, то есть без малого двадцать лет.

1826 г.

Боратынский женится на Анастасии (Настасье) Львовне Энгельгардт, дочери генерал-майора суворовских времен Льва Энгельгардта. В этом счастливом браке родятся 9 детей.

1826–1830 гг.

Время активной творческой жизни поэта. Его стихи и поэмы публикуются и обсуждаются в ведущих журналах и альманахах Москвы и Петербурга. Он постоянный гость светских салонов города – Авдотьи Елагиной и Зинаиды Волконской. Он общается с молодыми московскими литераторами и интеллектуалами, в том числе с «любомудрами» – последователями философии Шеллинга. Это время наибольшего сближения с Пушкиным. Время тесной дружбы и философских бесед с Иваном Киреевским. Выходят первые книги поэта. Перед нами не только поэт-эпикуреец или элегик – в оригинальных поэтических образах Боратынский откликается на актуальные философские идеи современности. Вместе с тем растет разрыв между ним и критиками, между ним и читающей публикой. Следуя романтической доктрине об уникальности пути каждого поэта, Боратынский старается быть верным себе до крайности. Он упрямо следует за «индивидуальной поэзией», то есть за собой – а не за запросом читателей.

1830–1837 гг.

Мрачный период – уходят друзья молодости. Смерть Дельвига, запрещение журнала Ивана Киреевского «Европеец», с которым Боратынский связывал большие творческие планы. Запрещение других московских изданий. Постепенный распад привычной Боратынскому интеллектуальной московской среды. Смещение общественного интереса в область университетских дискуссий. В 1835 году – выход книги прежних и новых стихотворений, в которой критика не увидела Боратынского – поэта, который выражает себя «не байронической исповедью, но строгим языком поэтических размышлений» (Л. Гинзбург). Гибель Пушкина, поставившая эпохе точку. Одна из жемчужин русской поэзии, элегия «Осень», дописывается Боратынским в дни общей скорби.

1837–1843 гг.

Боратынский продолжает публиковать новые стихотворения, но все меньше участвует в литературной жизни. За ним закрепляется определение «поэт мысли». Время проходит в воспитании детей, в делах с недвижимостью в Москве и Казани, в решении земельных вопросов наследства – и строительстве нового дома в Муранове. В 1840 году он проводит зиму в Петербурге, где находит неподдельное сочувствие, тепло и внимание друзей и знакомых молодости – Плетнева, Одоевского, Вяземского, Жуковского. Он принимает решение переехать из Москвы в столицу. Чтобы содержать большое семейство по-столичному, он пытается заработать на продаже леса и устраивает в Муранове лесопилку. Его книга «Сумерки» (1842) выходит почти одновременно с окончанием строительства дома. Осенью 1843 года Боратынские с двумя сыновьями и дочерью отправляются в большое заграничное путешествие, после чего планируют осесть в Петербурге. Боратынский воодушевлен идеей вернуться в литературу и журналистику и стать активным участником «Современника», который после смерти Пушкина продолжает выходить под редакцией Плетнева.

1843–1844 гг.

Поздней осенью 1843 года Боратынские через Германию добираются до Парижа и проводят одну из самых эмоционально и интеллектуально насыщенных зим. Знакомство с русскими эмигрантами, политическими и религиозными, с французскими литераторами и политиками, с иностранными нравами и обычаями – чрезвычайно ободряет поэта. Судя по письмам, он наконец-то видит приложение своим творческим силам в России будущего. Он окрылен и с этим чувством отправляется в Италию, которую знал с детства по рассказам гувернера итальянца и с детства мечтал увидеть в реальности. Через два месяца самой беззаботной и безоблачной жизни в Неаполе он скоропостижно, в одну ночь, умирает на руках семейства. Кипарисовый гроб с его останками привезут в Петербург по морю только через год. 31 августа 1845 года Боратынский погребен в Александро-Невской лавре. На похоронах присутствуют родственники и друзья-литераторы – Петр Вяземский, Петр Плетнев, Владимир Одоевский и другие. На надгробном памятнике по воле вдовы Боратынского выбиты слова из его стихотворения «Отрывок»:

В смиреньи сердца надо веритьИ терпеливо ждать конца.

Часть I

Люди

Дельвиг,

или «Беспорядочная обстановка жизни»

Что ты хочешь с собою делать и что делаешь? Что твои? Все это всегда занимало и всегда будет занимать меня. Что стихи твои, льются ли все, как ручьи любви, или сделались просто ручьями чернильными, как, с позволения сказать, у большой части ваших московских стихомарателей. Сохрани тебя бог и помилуй, не заразись! Носи в кармане чеснок и читай поутру и ввечеру Пушкина.

Дельвиг – Боратынскому, 1826

По устоявшейся литературной легенде первые стихи Боратынского попадут в печать через Антона Дельвига. Несколько мелких, альбомных сочинений начинающего поэта выйдут в журнале «Благонамеренный» за 1819 год, и якобы без ведома автора. Неожиданный дебют застанет Боратынского в сложной ситуации. После позорного выдворения из Пажеского корпуса положение юноши крайне шатко. За провинность он наказан лишением дворянства вплоть до выслуги. Вопрос о поступлении в солдатскую службу решается. Авторская публичность ни к чему человеку, чья судьба находится в подвешенном состоянии.

Стараниями родственников он вскоре действительно зачислен рядовым в гвардейский Егерский полк. Ему позволено жить не в казармах, а частным образом, и он переезжает на квартиру к Дельвигу. Снимать на двоих проще и веселее. Перед нами нечто вроде поэтического треугольника: Дельвиг с Боратынским живут в Семеновских ротах, неподалеку на Фонтанке обитает однокашник Дельвига Кюхельбекер, а сразу за Калинкиным мостом (в доме родителей) – Пушкин.

Но история с переездом, хотя и красивая, вряд ли правдоподобна. Она основана на более поздних и, к сожалению, неточных воспоминаниях. Судя по письмам к матери, первое время в Петербурге Боратынский снимает квартиру не с Дельвигом, а со своим сослуживцем (в доме кофишенка Ежевского). А с Дельвигом они поселятся в Семеновских ротах позже, во время наездов поэта из Финляндии, куда он пока не думает отправляться. К тому времени Боратынский и Дельвиг будут хорошо знакомы и лично, и литературно.

Неизвестно, кто сводит поэтов. Это мог быть Александр Бестужев, будущий «декабрист», выпускник Горного корпуса и литератор. Или бывший однокашник поэта по Пажескому корпусу Александр Креницын. Спустя два года после отчисления Боратынского он кое-как там еще учится, и Боратынский возобновляет знакомство. Напомним, что в Пажеском по-прежнему состоят младшие братья поэта Ираклий и Лев.

Креницын – соучастник многих «шалостей» Боратынского еще до выключки из корпуса в 1816-м. Спустя два года он по-прежнему фрондер и пишет сатиры на преподавателей. А Боратынский, погоревший на фронде, сочиняет товарищу юности меланхолическое послание. После всего, что случилось, он чувствует себя рядом с Креницыным стариком. Стихотворение переполнено сетованиями рано повзрослевшего человека об утраченной вольнице и несбывшихся мечтах. Жить надо одним днем, философствует поэт («Цветок нашел – скорей сорви! / Цветы прелестны лишь весною!»).

Послание будет опубликовано в «Сыне отечества» в 1819-м за полной подписью «Евгений Баратынской». Перед нами не альбомная безделка, но большое послание-размышление. В котором за книжными штампами просвечивает чувство и опыт. То ли цензор, то ли опасливый издатель Николай Греч заменит фразу о цветах многоточием. А Креницын, которого поэт призывает рвать их, хорошо знаком с лицеистами первого выпуска. Возможно, он и сводит Боратынского с Дельвигом.

Объединяет Дельвига с Боратынским не только служение Аполлону, Киприде и Бахусу. Характеры молодых людей схожи тем, что соглашают в себе противоположности. Дельвиг – глубину чувства с «игривостью», хотя при первом знакомстве кажется ленивым и нелюбопытным. Но под внешней флегмой скрыта тонкая психическая организация, хорошо знакомая в будущем его жене Софье, заметившей, что «…он страдал, как женщина, полным расстройством нервов». «Аттическая вежливость с некоторыми приемами французской любезности», «застенчивость при уме самобытном», «мечтательная рассудочность» – это уже «тихоня» Боратынский. Союз поэтов подкреплен холостяцкой безбытностью. Антон Антонович в основном сам обеспечивает себя копеечной службой в Министерстве финансов. Положение унтер-офицера Боратынского получше, но часто обращаться за помощью к матери или знатным родственникам он не хочет. «Они везде задолжали, – вспоминает Вяземский, – в гостиницах, лавочках, в булочной…» «Один только лавочник, торговавший вареньями, доверчиво отпускал им свой товар; да где-то промыслили они три-четыре бутылки малаги». Хозяйством квартиры заведовал крепостной Дельвига Никита, «который в лености и беспечности мог поспорить разве только с своим барином». Когда Никита запивал, хозяйство поэтов приходило в окончательный упадок. «Эта беспорядочная обстановка жизни, – говорит биограф Дельвига Виктор Гаевский, – считавшаяся тогда поэтическою, доходила до цинизма, и Дельвиг, во всем старавшийся быть эпикурейцем, был в то же время и циником…»

Цинизм его распространялся не только на лавочников и кредиторов. Дельвиг имел наклонность к публичным жестам, иногда даже на грани оскорбительных. Так выражалось его отношение к общественной норме. Про Дельвига вспоминали, что на улице он мог плюнуть вслед священнику. В другой раз, зазывая друзей в питейный дом последнего разбора и заметив, что те в нерешительности, он изображал недоумение: «Не дураки ли вы? Разве не видите императорского двуглавого орла над дверьми?»[1]

Подобные жесты в известной степени передают дух времени, царивший в послевоенном российском обществе. Подъем национального духа, вера в обновление страны, поиски путей и форм для этого обновления постепенно сменялись общественным унынием и духом разочарования. Рубеж 1820 года был временем, когда император Александр переменился в мыслях о преобразовании России. Надежды на облегчение участи народа, освободившего страну от Наполеона, растаяли. Проект российской конституции, на которую возлагалось столько надежд, исчез «под сукном». Император погрузился в религиозные поиски. Ждать реформ «сверху» больше не имело смысла. Просвещенным людям оставалось самостоятельно создавать образ России будущего. Тайные общества и философские кружки каждый по-своему разрабатывали стратегию его осуществления, политическую и интеллектуальную. «Октавию – в слепой надежде – / Молебнов лести не пою», – пишет об императоре Пушкин. «Наш Август смотрит сентябрем», – подхватывает Языков. Вслед за императором «осеннее» настроение овладевает и высшим обществом. Цензура, показная религиозность, доносы, муштра. Над страной расправляет «совиные крыла» Аракчеев. «Во всех углах виделись недовольные лица, на улицах пожимали плечами, везде шептались, – все говорили: к чему это приведет? Все элементы были в брожении», – вспоминает Александр Бестужев. Немудрено, что в такой обстановке не только поэтическое, но даже бытовое сопротивление навязанной норме имело символический характер. Проступок Боратынского, за который он был изгнан из корпуса, тоже следовало бы рассматривать в подобном свете.

Но поэты оставались поэтами. В одном из совместных шуточных стихотворений, нарочно написанном гекзаметром, Дельвиг и Боратынский с юмором смотрят на собственные персоны:

Там, где Семеновский полк, в пятой роте, в домикенизком,Жил поэт Боратынский с Дельвигом, тоже поэтом.Тихо жили они, за квартиру платили немного,В лавочку были должны, дома обедали редко.Часто, когда покрывалось небо осеннею тучей,Шли они в дождик пешком, в панталонах трикотовыхтонких,Руки спрятав в карман (перчаток они не имели!),Шли и твердили, шутя: «Какое в россиянах чувство!»

Фраза о чувствах пародирует «Водопад» Державина. При виде русских кораблей «в морях Тавриды» тот вопрошал читателя: «Какое чувство в россиянах?» – и сам же ответствовал: восторг, восторг. Видимо, восторг ощущают и наши поэты, когда без гроша в кармане пробегают по петербуржскому морозцу. Но это не восторг великорусского патриотизма, а – свободной молодости перед неизвестностью будущего.

Но, возможно, есть у стихов и другой адресат. Как раз в то время Николай Иванович Гнедич публикует идиллию «Рыбаки». Его сочинение широко обсуждается в журналах, причем с точки зрения жанра. Возможна ли идиллия не на античном, греческом, а на современном, да еще петербуржском материале? Гнедич доказывал, что возможна. Могли ли молодые люди потешаться над переводчиком Гомера, который представлялся в глазах современников почти что классиком? Скажем чуть позже.