Присвоение

— Я и сейчас так думаю, — сказала Лиза. — Я не хочу вернуть тот выбор назад, честно. Дело не в этом.

— Тогда в чём? — спросил он, окончательно запутавшись. — Ты горюешь по тому, чего сама не хотела?

Лиза замолчала, потому что вопрос был справедливым, а ответа у неё не было — не потому что его не существовало, а потому что она сама только начинала его нащупывать.

Лиза в детстве слушала мамины истории с обычным детским любопытством, не примеряя их всерьёз на себя. Помнила, как однажды, лет в семь, спросила: «А я тоже так буду, когда вырасту?» — и мать, немного помрачнев, ответила уклончиво: «Может быть, доченька, сейчас уже реже так делают, но кто знает». Лиза не придала тогда значения этой заминке. Но что-то, видимо, откладывалось глубже, чем она замечала, — потому что сейчас, в тридцать один год, замужем, счастливая в браке, довольная своим решением идти через портал, она вдруг обнаружила внутри пустоту в форме опыта, который никогда не будет ей принадлежать.

— Знаешь, это трудно передать, — говорила мать не раз, разглядывая старые фотографии с округлившимся животом. — Ты как будто не одна в своём теле почти год. Странное, тревожное, но и по-своему прекрасное чувство. Жалко, что тебе уже так не попробовать, доченька, — то, что мне досталось, теперь редкость.

— Понимаешь, — попыталась объяснить она мужу на следующий день, уже спокойнее, — я не хочу ребёнка через беременность вместо портала. Я хочу, чтобы то, что я чувствую, — вот это горе, — просто разрешили считать настоящим. А не списывали на «ну ты же сама выбрала» или «ну ты же ничего физически не теряла, чего расстраиваться».

— Я не пытаюсь его обесценить, — сказал Илья, — я правда просто не понимаю. Как можно горевать по тому, чего у тебя никогда не было?

— А ты никогда не жалел о карьере музыканта, которую даже не пытался построить? — спросила вдруг Лиза. — Не потому что реально этого хотел так сильно, чтобы бросить всё ради неё, а просто иногда, абстрактно?

Илья задумался.

— Бывает иногда, — признал он. — Смотрю на кого-то на сцене и на секунду думаю — а как бы это было. Хотя гитару в руках толком не держал с восемнадцати лет.

— Вот, — сказала Лиза. — Только у тебя это выбор, который ты мог бы сделать, просто не сделал. А у меня — то, чего вообще ни у одной женщины моего поколения почти не бывает, физически исчезающая возможность. Я горюю не по ребёнку, не пойми неправильно. Я горюю по конкретному телесному опыту, которым обладала моя мама, а я не буду обладать никогда, ни при каком раскладе.

В следующие выходные Лиза поехала к матери одна, без Ильи, — не с конкретной целью выговориться, но зная где-то внутри, что разговор назревает. Галина встретила её обычным хлопотливым чаепитием, но Лиза, вместо привычной лёгкой болтовни, вдруг сказала прямо:

— Мам, я в последнее время много думаю про твою беременность. И, кажется, немного завидую тебе. Не в плохом смысле, не обижайся. Просто завидую.

Галина отставила чашку, посмотрев на дочь внимательно.

— Я, наверное, виновата, что столько лет рассказывала тебе эти истории с таким восторгом, — сказала она осторожно. — Может, зря я так подробно всё описывала, зная, что тебе самой это уже вряд ли предстоит.

— Нет, мам, не зря, — сказала Лиза быстро. — Я не хочу, чтобы ты переставала рассказывать. Просто мне нужно было наконец сказать вслух, что слушать это не всегда легко, даже если это прекрасные истории. Можно и любить твои рассказы, и одновременно немного грустить, что у меня самой так не будет.

Галина долго молчала, обдумывая услышанное, а потом взяла дочь за руку.

— Знаешь, я тоже, если честно, иногда грущу об этом за тебя, — призналась она. — Смотрю на тебя и думаю — вот бы и ты почувствовала то же самое, что чувствовала я. Хотя тут же себя одёргиваю — ты ведь не просила у меня разрешения не хотеть рисковать, и правильно, что не просила. Это ведь я сама, наверное, невольно навязывала тебе мысль, что «настоящий» опыт — только через беременность, а других настоящих способов не бывает.

— Может, дело не в том, чтобы кто-то был виноват, — сказала Лиза. — А просто в том, чтобы обеим разрешить себе грустить об этом иногда, не считая это ни виной, ни неблагодарностью.

Через неделю Лиза рассказала об этом чувстве психологу, к которой изредка ходила ещё с университета, — не за диагнозом, просто чтобы услышать со стороны, не сходит ли она с ума.

— Это называется непризнанное горе, — сказала психолог. — Горе по тому, что общество не считает достаточно веской причиной для скорби, потому что формально ничего «не потеряно» — ведь вы никогда этим не обладали. Но горе не спрашивает разрешения у логики. Тело и психика реагируют на утрату возможности точно так же, как на утрату того, что уже было, просто окружающим сложнее это признать законным.

— То есть я не сумасшедшая, — сказала Лиза, наполовину в шутку.

— Совершенно точно нет, — ответила психолог. — Вопрос не в том, чтобы разлюбить свой выбор идти через портал. А в том, чтобы позволить себе оплакать то, чего этот выбор — при всей его правильности — не мог дать в придачу. Кстати, часто такое горе усиливается не само по себе, а из-за того, что его постоянно приходится защищать перед другими людьми — доказывать, что оно вообще имеет право быть. Это отнимает силы вдвойне: сначала горевать, потом ещё убеждать окружающих, что горевать не глупо.

Они не нашли решения в тот вечер с Ильёй — некоторые вещи не решаются разговором за один присест, — но муж перестал пытаться логически «выключить» её грусть аргументами про рациональность выбора. Просто стал иногда, без всякого повода, спрашивать: «Ты сегодня в порядке? По поводу того самого?» — не требуя отчёта, просто оставляя пространство, в котором Лиза могла сказать «да, немного тяжело сегодня» или «нет, сегодня нормально», без необходимости оправдываться за то, что чувствует нечто, чему нет полностью логичного объяснения.

Через месяц она завела тетрадь — не дневник в привычном смысле, а место, куда записывала мамины истории про беременность, пока сама мама ещё могла их рассказывать в подробностях. Не для того, чтобы прожить эти истории вместо себя — это было невозможно, — а чтобы то, чего сама она никогда не почувствует, хотя бы не потерялось совсем, оставшись памятью о чужом, но родном теле, которое когда-то носило её саму.

Однажды, перечитывая записанное, она поймала себя на мысли, что тетрадь стала не столько архивом чужого опыта, сколько местом, где её собственное, непризнанное горе наконец получило право на существование, — не как каприз, не как неблагодарность за то, что имеет, а просто как ещё одно, вполне законное человеческое чувство, для которого не обязательно искать рациональное объяснение, чтобы иметь право его чувствовать.

Через полгода, на очередном приёме, Лиза рассказала психологу, что горе не исчезло совсем, но изменило форму — стало реже накатывать внезапно, чаще приходило в ожидаемые моменты: на чужих бэби-шауэрах, при виде беременных на улице, иногда просто от случайного запаха, напоминающего мамину кухню тех лет.

— Знаете, что интересно, — сказала она психологу, — я на прошлой неделе встретила на детской площадке женщину с явно круглым животом — сейчас это редкость, все на неё смотрели. И вместо привычной вспышки зависти или боли я вдруг почувствовала что-то вроде тихого уважения. Как будто моё горе наконец нашло себе спокойное место внутри меня, а не выжигало всё вокруг каждый раз заново.

— Это и есть то, к чему обычно приводит признанное, прожитое горе, — сказала психолог. — Оно не исчезает полностью, но перестаёт быть врагом, с которым нужно бороться. Становится просто частью вашей истории, с которой можно мирно сосуществовать.

Лиза кивнула, думая о тетради дома, полной маминых историй, — свидетельстве не только чужого опыта, но и её собственного, долгого пути к тому, чтобы разрешить себе чувствовать то, что она чувствует, без необходимости оправдываться за это перед кем-либо, включая саму себя.

На следующей встрече с матерью Лиза принесла ту самую тетрадь, показала Галине несколько записанных историй.

— Смотри, — сказала она, — я тут записала про толчок ночью и про шнурки. Хочу, чтобы это осталось не только у меня в памяти, а по-настоящему записанным, на бумаге. Может, однажды я найду, кому это передать, если у меня будет свой ребёнок через портал и он спросит, откуда он вообще взялся, — расскажу и это, как часть нашей общей истории, даже если сам он никогда так не появится.

Галина, листая тетрадь, вдруг расплакалась — не от горя, а от того особого, светлого волнения, которое приходит, когда понимаешь, что прожитое тобой не пропадёт бесследно, а найдёт продолжение в чьей-то ещё, пусть и совсем другой, жизни.

— Спасибо, доченька, — сказала она, вытирая слёзы. — Я как будто только сейчас поняла, что все эти годы боялась одного — что моя история умрёт вместе со мной, никому не нужная в мире, где так почти никто больше не рожает. А ты взяла и сделала так, что она останется жить, просто в другой форме, чем я думала.