Присвоение

— Знаешь, — сказала она, поправляя одеяло, — были люди, которые сомневались, что я смогу быть хорошей мамой, просто потому что у меня ноги не ходят. Смешно, да?

Лёва, уже почти засыпая, серьёзно кивнул, будто действительно нашёл эту мысль забавной, хотя, конечно, не до конца понял её взрослый смысл, — и Настя, глядя на его сонное лицо, подумала, что однажды этот разговор станет для него куда более значимым, чем сейчас, когда единственное, что он твёрдо знает о маминой коляске, — что с неё удобно наблюдать за миром чуть выше, чем с земли, и что мама всегда рядом, на какой бы высоте она ни находилась.

Глава 6. СТАРШИЙ

Олег сам вырос старшим в семье — настоящим, кровным старшим братом, на четыре года опередившим сестру, — и хорошо помнил то глухое, никогда до конца не проговорённое раздражение, с которым сам когда-то слышал материнское «ты же старший, уступи». Он думал, что, повзрослев, никогда не станет повторять эту фразу собственным детям. Оказалось, фразы такого рода умеют пробираться в речь помимо воли, особенно в минуты усталости, когда проще опереться на знакомую форму, чем изобретать новую на ходу.

Тимофею было пять, когда он в третий раз за неделю сломал Сонину поделку — на этот раз не специально, просто задел рукой, размахивая руками во время какой-то своей бурной игры, но результат от этого не менялся: бумажный домик, который Соня клеила весь вечер, лежал смятым на полу, а Соня уже набирала воздух для того самого протяжного, требовательного плача, каким плачут дети, точно знающие, что их услышат.

— Тимофей! — крикнула Марина резче, чем собиралась. — Ты же старший, ты должен быть аккуратнее!

Слова вылетели раньше, чем она успела их обдумать, — привычная фраза, слышанная, наверное, тысячу раз в собственном детстве от собственной матери. И только произнеся её, Марина вдруг споткнулась о что-то внутри, не сразу сумев назвать, что именно не так.

Вечером, укладывая обоих спать, она пересказала эпизод Олегу — не как жалобу, скорее размышляя вслух, пока муж молча слушал, продолжая складывать бельё.

— Понимаешь, я сказала ему «ты же старший», и в этот момент как будто что-то щёлкнуло. А почему, собственно, старший? Он старше на восемь месяцев по дате присвоения. Это же не значит вообще ничего — просто раньше пришла его заявка. Он не более развит, не более ответственен по природе, никакой биологии за этим нет. А я всё равно автоматически требую от него больше терпения, будто он обязан её иметь только потому, что раньше появился в нашей квартире.

— Ну, — сказал Олег, — какая-то логика в этом есть. Он объективно на восемь месяцев дольше живёт, дольше развивается. Я сам вырос старшим, знаю, каково это — от меня тоже вечно требовали уступить сестре, потому что «ты же большой». Я тогда злился на это страшно, если честно, но, повзрослев, как-то принял это за норму и сам не заметил, как теперь ту же норму несу дальше.

— Вот именно, — сказала Марина. — Ты злился, потому что это было несправедливо, — тебя действительно связывала с сестрой кровь, общий дом, общая история задолго до её появления. А у нас — восемь месяцев разницы в дате бумажки. Дело не в развитии. Дело в том, что я требую от него не соответствовать своему реальному пятилетнему возрасту, а быть «старшим братом», с каким-то заранее прописанным набором обязанностей — уступать, прощать, отвечать за младшую.

Олег помолчал, вспоминая что-то своё, потом отложил полотенце совсем и сел напротив жены за кухонный стол — разговор явно требовал больше внимания, чем можно было уделить ему между делом.

— Знаешь, у меня ведь была ещё история, я тебе, кажется, не рассказывал. Однажды, лет в семь, я нарочно сломал сестрину игрушку — просто чтобы хоть раз оказаться «плохим», раз уж «хорошим старшим» быть настолько выматывающе. Мама тогда наказала только меня, хотя сестра меня специально до этого доводила полдня. Я запомнил это чувство несправедливости на всю жизнь. И вот сейчас понимаю — может, я именно поэтому так долго тянул с собственными детьми, боялся повторить мамину роль.

Марина взяла его за руку через стол, впервые за этот разговор увидев в муже не просто соавтора родительских решений, а человека, всё ещё носящего в себе давнюю, до конца не залеченную обиду.

— Ты никогда не рассказывал мне эту историю, — сказала она тихо.

— Стыдно было, — признался Олег. — Как будто, рассказав, я признаю, что до сих пор злюсь на маму, а это как-то по-детски в тридцать восемь лет.

— Совсем не по-детски, — сказала Марина. — По-моему, это ровно то, что сейчас помогает тебе не повторять её ошибку с нашими детьми.

На следующей неделе Марина поймала себя на похожем эпизоде ещё раз — теперь уже наблюдая за собой почти со стороны, как наблюдатель на собственном приёме у психолога. Соня разлила сок на новый ковёр, Тимофей случайно оказался рядом и тоже попал под горячую руку — «а ты куда смотрел, надо было её отодвинуть» — хотя объективно ребёнок физически не мог предугадать и предотвратить неловкое движение сестры.

Она рассказала об этом на встрече родительского клуба, куда ходила по четвергам, — небольшая группа таких же родителей, обменивающихся сложностями за чаем. Одна из женщин, Аня, мать троих присвоенных детей, кивнула понимающе:

— У меня то же самое было со старшей. Я потом поняла — я просто перенесла на неё сценарий из своего детства, у меня самой была родная младшая сестра, и меня в семье так же дрессировали: ты старшая, тебе положено. А тут вообще другая история, дети не связаны биологически, нет никакого «положено» от природы. Просто я не заметила, как автоматически впихнула их в старую форму, потому что форма была под рукой, а придумывать новую — сложнее.

— А ты как справилась? — спросила Марина.

— Начала каждый раз, прежде чем что-то сказать, задавать себе вопрос: я сейчас реагирую на то, что реально произошло, или на роль, которую сама же назначила? — ответила Аня. — Не всегда успеваю поймать себя вовремя, если честно. Но стало заметно реже. И ещё — я стала специально хвалить младшую за то же самое, за что раньше хвалила бы только старшую: «ты сегодня так хорошо поделилась игрушкой» — не важно, кто по возрасту первый, а кто второй. И знаешь, что интересно — старшая перестала так остро ревновать, когда поняла, что похвала теперь не привязана жёстко к её статусу «главной», а достаётся тому, кто её реально заслужил в моменте.

Дома в тот вечер Марина попробовала сформулировать вслух то, что вызревало последние недели.

— Слушай, я хочу, чтобы мы перестали пользоваться словами «старший» и «младший» как аргументом. Вообще, совсем. Не потому, что нельзя учитывать реальный возраст. А потому, что мы используем это как способ автоматически назначать виноватого, не разбираясь в конкретной ситуации. Тима не обязан уступать только потому, что раньше появился у нас дома. Он вообще ничего не обязан просто по факту порядка появления.

— А как тогда разбираться в конфликтах? — спросил Олег. — Раньше было хоть какое-то правило.

— Разбираться в каждом случае отдельно, — сказала Марина. — Дольше, муторнее, чем один универсальный аргумент на все случаи. Но честнее. Тима сломал поделку случайно — это не проступок «старшего», это просто неосторожность конкретного пятилетнего ребёнка в конкретный момент, и разговор с ним должен быть об этом, а не о его статусе.

— А если он правда виноват? — уточнил Олег. — Не случайно, а специально что-то сделал?

— Тогда разговор тоже должен быть про конкретный поступок, а не про то, что «старшим положено вести себя лучше». Ребёнок, который специально что-то сделал не так, виноват независимо от возраста и порядка появления в семье, — и разбираться с этим тоже нужно предметно, честно проговаривая, что именно произошло, а не общими фразами про статус.

Первое настоящее испытание новому подходу выпало через две недели, когда оба ребёнка одновременно захотели одну и ту же игрушку — старую, потрёпанную лошадку, которую то ли Тимофей считал уже своей по праву давности, то ли Соня — по праву того, что первая её нашла в тот день. Марина, вместо привычного «Тима, уступи, ты старше», присела на пол между ними и спросила у каждого по очереди, зачем именно ему нужна лошадка именно сейчас. Разговор занял минут десять — куда дольше, чем заняла бы одна привычная команда, — но закончился тем, что дети сами, посовещавшись, придумали играть по очереди, отмеряя время по кухонному таймеру.

— Видишь, — сказала она потом Олегу, — работает. Просто медленнее.

Перемена далась не сразу и не гладко — старая фраза срывалась с языка ещё не раз, по инерции, как срывается любое давно заученное слово, и Олег, ловивший себя на том же самом, однажды честно признался: «Я сегодня опять сказал ему "ты же большой" — и тут же понял, что делаю то же самое, за что сам злился на своих родителей тридцать лет назад». Но через месяц Марина заметила кое-что новое: Тимофей, которого больше не заставляли автоматически «быть большим», стал куда охотнее сам, по собственной инициативе, помогать сестре — не потому что обязан по статусу, а потому что заметил: его никто больше не наказывает превентивно за то, чего он ещё не сделал, и защитная, немного озлобленная настороженность, которая копилась в нём предыдущие месяцы, начала спадать.

— Соня, извини, что я твой домик сломал, — сказал он ей однажды сам, без напоминаний, помогая склеить новый. — Я не специально, но всё равно обидно, наверное.

Марина, слышавшая это из соседней комнаты, вдруг поняла, что старший брат, каким она пыталась вылепить его силой одного только слова, оказался куда менее убедительным воспитателем, чем просто пятилетний мальчик, с которым наконец начали разговаривать как с ним самим, а не с ролью, доставшейся ему по случайности даты в документах.

Через полгода, на дне рождения Тимофея, бабушка — мать Марины, тоже воспитанная на старых правилах, — по привычке сказала при всех гостях: «Ну что, большой уже, скоро сестре во всём помогать будешь, ты же старший». Марина, поймав взгляд Олега, мягко, но твёрдо ответила: «Мам, мы теперь стараемся так не говорить. Тима помогает Соне, когда сам хочет, а не потому что должен по возрасту». Мать удивлённо подняла брови, но спорить не стала, — а Тимофей, услышав это, посмотрел на мать с тем особым, благодарным облегчением, с каким смотрят дети, когда взрослые вдруг перестают требовать от них того, что казалось неизбежным грузом.

Ещё через год родился повод проверить, насколько прочно новый подход прижился в семье, — комиссия одобрила их третью заявку, и в доме появился младенец, которого назвали Фёдором. Марина, укладывая новорождённого, поймала себя на том, что уже готова была машинально сказать пятилетней тогда Соне: «теперь ты у нас средняя, следи за братом», — и вовремя остановилась.

— Знаешь, — сказала она вечером Олегу, — я чуть не поставила Соню в ту же ловушку, из которой мы вытаскивали Тиму. «Средний ребёнок», «должна следить». Хорошо, что вовремя поймала себя.

— Мы теперь, кажется, оба ловим себя быстрее, чем раньше, — сказал Олег, качая Фёдора на руках. — Может, в этом и есть весь смысл — не в том, чтобы никогда не ошибаться, а в том, чтобы замечать ошибку раньше, чем она успеет закрепиться в привычку.

Соня, услышав разговор родителей краем уха, подошла и, безо всякого подталкивания, сама предложила:

— Я хочу помогать с Федей, только не потому что я средняя, а просто потому что он маленький и смешной.

Марина с Олегом переглянулись, не сдержав улыбки, — формулировка дочери была точнее любой их собственной теоретической выкладки: помощь, идущая от желания, а не от навязанной роли, звучала совершенно иначе, даже на слух пятилетнего ребёнка.

Марина кивнула, глядя, как Тимофей и Соня по очереди, без всякого напоминания со стороны родителей, подходят посмотреть на нового брата, — оба одинаково любопытные, оба одинаково взволнованные, ни один не отягощён ролью, которую никто из них не выбирал сам.

Глава 7. БАБУШКИН ВОПРОС

Валентина Егоровна прожила с Сергеем сорок один год — с восемнадцати лет, когда встретила его на танцах в заводском клубе, и до его смерти три года назад, когда сердце остановилось во сне так тихо, что она поняла это только утром. Сергей работал токарем на том же заводе всю жизнь, дослужился до бригадира, был человеком немногословным, но удивительно наблюдательным — умел одним взглядом понять, что у собеседника на душе, хотя сам говорил об этом крайне редко. Детей у них с Сергеем не было своих в старом смысле — обоим ставили диагноз бесплодия ещё до того, как порталы стали нормой, — так что их единственный сын, Никита, был присвоен, когда Валентине было тридцать четыре, а порталы только-только начинали работать в их городе.

— А ты заметила, — сказала она теперь, наклоняясь к внуку через стол, — как он щурится совсем как дед? У Серёжи точно так же было, один в один, когда он что-то обдумывал.

Марк, которому недавно исполнилось четыре, ничего не щурился специально — просто на его лицо в этот момент падало солнце из окна, — но Валентина Егоровна произносила подобные фразы с завидной регулярностью вот уже второй год, с тех пор как Марка присвоили её сыну и невестке. То нос «точно дедовский», то смех «весь в прабабушку Тоню», то манера держать ложку — семейная, доставшаяся якобы через поколение.

Ира, невестка, обычно пропускала эти замечания мимо, коротко улыбаясь, но в этот раз, после длинной недели и особенно капризного вечера у сына, промолчать не смогла.

— Валентина Егоровна, вы же понимаете, что это физически невозможно, — сказала она мягко, но твёрдо. — У Марка нет ни одного гена ни от вас, ни от Серёжи. Портал формирует детей из обезличенной базы. Всё, что вы видите, — просто совпадение или обычная имитация, дети в этом возрасте копируют то, что видят вокруг.

Валентина Егоровна замолчала, и на секунду за столом повисло неловкое молчание — то самое, что случается, когда кто-то нечаянно называет вслух то, что все и так знали, но предпочитали не проговаривать.

— Прости, — сказала Ира позже, уже вдвоём с мужем на кухне. — Я не хотела её обидеть. Просто это же не мелочь, понимаешь? Она как будто всё время ищет в Марке кого-то другого, а не его самого. В прошлый раз она сказала, что у него «дедов упрямый лоб», хотя лбу-то и сравнивать особо нечего в четыре года.

— Она не со зла, — сказал Никита, муж. — Ты же знаешь, для неё это тяжёлая тема. Отец умер за год до того, как Марка присвоили. Она так и не успела с ним понянчиться, ни с одним внуком по-настоящему — я ведь тоже присвоенный, если ты забыла, так что и во мне она столько лет искала «своё», хотя знала прекрасно, что искать нечего.

— То есть это давняя история, — сказала Ира медленно. — Не только про Марка.

— Давняя, — подтвердил Никита. — Просто со мной ей было проще молчать об этом — я вырос рядом с ней, у нас накопилась общая жизнь, а с Марком всё ещё свежо, вот и прорывается чаще. Помню, кстати, она и мне в детстве говорила похожее — что я «улыбаюсь точно как бабушка Тоня». Я тогда не придавал значения, а сейчас, глядя со стороны на Марка, понимаю, насколько глубоко в ней сидит эта потребность видеть продолжение рода.

Разговор с самой Валентиной Егоровной случился не сразу — Ира долго не решалась, боясь ранить пожилую женщину, которая и без того тяжело переживала последние годы. Повод нашёлся сам, тёплым воскресным днём, когда Валентина Егоровна, оставшись с внуком наедине на несколько минут, снова сказала, на этот раз тише, будто про себя: «Ох, Серёжа, знал бы ты, какой у тебя внук растёт...»

— Валентина Егоровна, — сказала Ира, подойдя, — можно с вами поговорить? Не чтобы упрекнуть, честно. Я просто хочу понять.

Женщина подняла взгляд — усталый, чуть виноватый, будто её застали за чем-то постыдным.

— Я знаю, что глупость говорю, — сказала она тихо. — Знаю прекрасно, что никакой он не Серёжин внук по крови. Просто, понимаешь, дочка, мне ведь уже семьдесят три. Я хоронила мужа, хоронила сестру, скоро, наверное, моя очередь. И так хочется думать, что после меня хоть что-то от нашей семьи, от Серёжи, останется на земле — лицо, жест, что-то узнаваемое. А оказывается, не останется ничего. Марк — целиком свой, отдельный, ни капли нашего. Я умом это понимаю, а сердцем никак не могу принять, вот и цепляюсь за всякие глупости про нос и щурится.

— А с Никитой у вас было так же? — спросила Ира осторожно.

— Было, — призналась Валентина Егоровна. — Только я тогда была моложе, смерть ещё не стучалась в дверь так близко, было проще отвлечься на другое. А теперь, когда своя очередь чувствуется где-то рядом, эта мысль про «ничего не останется» звучит куда громче. Знаешь, я в последнее время часто перебираю старые фотографии — Серёжа на заводе, наша свадьба, Никита маленький. И каждый раз ловлю себя на мысли: вот кончится моя жизнь, и кто, кроме этих фотографий, будет помнить, что мы вообще были? Марк на них даже не похож ни капли, и мне от этого физически больно, честное слово.

— А вы когда-нибудь говорили об этом с кем-то, кроме меня сейчас? — спросила Ира. — С подругами, может, или со священником, если вы верующая?

— С Люсей, соседкой, пыталась однажды, — сказала Валентина Егоровна. — Она мне сказала: «Да брось, Валь, все сейчас так живут, привыкай». Это меня как-то ещё больше замкнуло, если честно, — почувствовала, что моя тоска как будто никому не интересна, раз это теперь просто новая норма для всех.

Ира, услышав это, почувствовала, как раздражение последних месяцев вдруг сменяется чем-то совсем другим — узнаванием чужой, очень человеческой тоски, которую легко спутать с обидной бестактностью, если не остановиться и не спросить, что за ней стоит на самом деле.

— Валентина Егоровна, — сказала она осторожно, — а что, если то, что останется, — не лицо и не жесты, а что-то другое? Вы же знаете кучу вещей, которые никакой портал не даст ребёнку сам по себе. Рецепт вашего пирога с вишней, например. Или ту песню, что вы пели Никите в детстве. Или историю про то, как дед в молодости чуть не опоздал на вашу свадьбу, потому что перепутал автобус.

Валентина Егоровна посмотрела на неё удивлённо, будто мысль эта раньше не приходила ей в голову именно в такой формулировке.

— Марк ведь ничего этого пока не знает, — продолжила Ира. — А вы можете стать тем единственным человеком, кто ему всё это передаст, — не через похожий нос, а через настоящую, живую память. Это, мне кажется, останется в нём куда прочнее, чем случайное сходство щуренья глаз.

Валентина Егоровна долго молчала, глядя в окно, а потом сказала неожиданно тихо:

— Знаешь, а ведь Серёжа, наверное, сказал бы то же самое, что и ты сейчас. Он был не из тех, кто цепляется за внешнее. Помню, он всегда говорил: «Валь, человека узнают не по лицу, а по тому, что он делает руками и что помнит». Я тогда не особо вслушивалась в эти слова, а сейчас, кажется, только начинаю понимать, о чём он.

С того разговора Валентина Егоровна не перестала совсем находить сходства — старая привычка отступала медленно, — но вместо этого в её визитах появилось кое-что новое: она стала приносить старые фотографии, рассказывать истории про деда за чаем — как он в молодости работал на заводе и однажды чуть не потерял палец в станке, как ухаживал за ней целый год, прежде чем решился сделать предложение, как боялся высоты, но всё равно каждое лето лез с ней на крышу дачи чинить протекающую кровлю, — а однажды притащила потрёпанную тетрадь с рецептами и всерьёз, не торопясь, учила четырёхлетнего Марка мешать тесто, хотя тот, конечно, больше размазывал муку по столу, чем помогал.

— Вот этому рецепту сто лет, — говорила она ему серьёзно, будто он мог сейчас оценить весь вес этой фразы. — Его прабабушка Тоня придумала. Теперь будешь знать и ты, а потом, глядишь, кому-то своему передашь.

Марк, разумеется, мало что понимал из услышанного, но слушал внимательно, привлечённый не смыслом, а самим ритуалом внимания взрослого, целиком обращённого к нему.

Ира, наблюдая за этим из дверного проёма, поняла, что то самое, чего Валентина Егоровна боялась лишиться — продолжения семьи, — не исчезло вместе с исчезнувшей кровной связью, а просто нашло себе новую, более трудоёмкую, но и более настоящую форму: не то, что достаётся даром через гены, а то, что нужно сознательно, вручную передать из рук в руки.

Через год, когда Марку исполнилось пять, на его дне рождения Валентина Егоровна произнесла тост — неловкий, непривычный для человека, редко говорившего перед людьми, но искренний до последнего слова.

— Я раньше всё искала в тебе деда, — сказала она внуку, хотя тот вряд ли понимал большую часть сказанного. — А теперь думаю — зачем искать, если я сама могу тебе его передать? Не лицом, так историями. Не кровью, так руками, которые тебя учат печь пирог.

Ира, слушая этот тост, почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы, — не от грусти, а от того особого облегчения, что приходит, когда долгий, трудный процесс наконец находит себе разрешение, не идеальное, но настоящее.

Никита, стоявший рядом с женой, тоже не остался равнодушен к материнским словам — он подошёл к Валентине Егоровне после того, как гости начали расходиться, и обнял её крепче обычного.

— Мам, — сказал он тихо, — а ты ведь и мне так и не рассказала половину историй про деда, которые сегодня рассказывала Марку. Я почему-то узнал про станок и палец только сейчас, в свои тридцать шесть лет.

Валентина Егоровна смутилась, будто её поймали на чём-то неловком.

— Наверное, — сказала она, — я и с тобой в своё время слишком много искала сходства, вместо того чтобы просто рассказывать. Молодая была, глупая. Хочешь, расскажу тебе тоже, не только внуку? Отцовских историй у меня на сто лет вперёд хватит.

— Хочу, — сказал Никита просто, и в его голосе Ира впервые за долгое время услышала не взрослого мужчину, снисходительно потакающего пожилой матери, а того самого маленького мальчика, которому в своё время тоже не хватило того, что теперь щедро доставалось его сыну.

Прощаясь у двери, Валентина Егоровна вдруг взяла Иру за руку — жест непривычный для неё, обычно сдержанной в проявлениях чувств.

— Спасибо тебе, дочка, — сказала она. — Что не побоялась тогда со мной поговорить начистоту. Я бы, наверное, ещё долго так и цеплялась за щуренье глаз, если бы ты промолчала из вежливости.

— Мне тоже несложно было промолчать, если честно, — призналась Ира. — Но показалось, что вы заслуживаете разговора, а не вечной неловкости за столом.

Тем вечером, укладывая Марка спать, Ира рассказала ему — впервые своими словами, не дожидаясь бабушкиных визитов — короткую версию истории про дедушку Серёжу и станок, стараясь запомнить детали в точности так, как их произносила Валентина Егоровна, чтобы не растерять по пути ни одной чёрточки того человека, которого сама она никогда не видела, но которого теперь предстояло знать и любить её сыну.

Глава 8. ПУСТОЕ МЕСТО

Мать Лизы, Галина, забеременела ею старым способом — одной из последних в их городе, ещё до того, как естественная беременность окончательно стала редкостью. Лиза выросла на её рассказах: как тошнило на седьмой неделе так, что даже запах кофе казался невыносимым, как она чувствовала первый толчок ночью и разбудила мужа, приложив его руку к животу, как боялась родов и как эта боязнь странным образом смешивалась с предвкушением, которое сложно было объяснить словами, как в последний месяц не могла завязать шнурки сама и муж каждое утро опускался перед ней на колени, смеясь, что теперь понимает, каково быть рыцарем на службе у дамы.

Лиза заплакала на бэби-шауэре подруги — не тихо, украдкой, а внезапно, некрасиво, так, что пришлось извиниться и выйти на балкон, оставив недоумевающих гостей за столом с недоеденным тортом. Началось с мелочи: Оксана, разворачивая подарки, достала макет живота для игры «угадай размер» — и Лиза вдруг, без всякого предупреждения, почувствовала, как к глазам подступают слёзы, будто кто-то повернул внутри неё невидимый кран.

Подруга Оксана вышла следом, встревоженная.

— Ты чего? Что случилось?

— Не знаю, — честно сказала Лиза, вытирая лицо. — Правда не знаю. Просто увидела, как ты держишь этот дурацкий макет живота, и меня как будто накрыло. Прости, я порчу тебе праздник.

Оксана обняла её, не требуя объяснений, а Лиза весь оставшийся вечер пыталась понять, что именно с ней произошло, — потому что рационально объяснить это было нечем.

Дома, вечером, она попыталась рассказать об этом Илье.

— Понимаешь, — начала она, подбирая слова, — у меня как будто горе. Настоящее горе, физическое, а не просто плохое настроение. По тому, чего у меня никогда не было и не будет, — по беременности.

Илья, разгружавший посудомойку, остановился, явно растерянный.

— Но ты же сама не хотела рисковать, — сказал он осторожно. — Мы вместе решили, что портал безопаснее. Ты сама говорила, что не понимаешь этих, кто выбирает старый способ, — зачем так рисковать, когда есть нормальная альтернатива.