Я — гейша

– Может быть, они здесь как-то зашифрованы? – неуверенно предлагаю я очередную версию. – Думаешь, про такие вещи стали бы писать вот так открыто? А вдруг папку кто-то выкрадет? Вот они и засекретили данные.

– А что здесь? – выдёргивает уже новую папку и бухает передо мной на стол подруга, и мы читаем новое имя –«Ясмин Бадир».

Сейчас с титульной страницы на нас смотрит яркое личико с оливковой блестящей кожей, чёрными, как кротовья шкурка, волосами и ярко-зелёными глазами, словно хрусталики в них заменили настоящими изумрудами.

«Гульназ Сафикова. 1989 г. рожд., г. Казань» – читаем мы надпись под портретом, и вот уже на следующей странице вводные данные:

«Рост 126 см, вес 25 кг II категория 03.11.1997 Нов. имя – Ясмин Бадир»

И мой мозг уже находит логические связи.

– На второй странице всегда пишут рост, вес, и день, когда девочка поступила в пансион. И это опять ноябрь, – тычу я кончиком пальца в ярко отпечатанные на принтере буквы. – И этой девочке, как и прошлой, десять лет, как и нам, когда она очутилась здесь, – во мне просыпается азарт юного детектива.

– Сейчас две тысячи седьмой, значит этой Ясмине должно быть восемнадцать, – подхватывает Карима. Давай посмотрим дальше! – чуть ли не вырывает она у меня из рук папку, и вот мы снова видим, как хорошеет и взрослеет маленькая Гульназ буквально у нас на глазах.

Пока не натыкаемся на фото две тысячи третьего года, где она вдруг резко раздалась в боках. Словно это один и тот же человек, но с абсолютно разными телами.

– Разве это она? – растерянно смотрит на фото Карима, когда мы листаем дальше, и видим, как в пятнадцать лет просто пухленькая до этого девочка внезапно становится уже безобразно толстой, и только тонкое прелестное лицо смотрит в камеру, пока грузное огромное тело растекается по кадру отвратительными рыхлыми складками.

– Но что с ней стало? – листаю я дальше, и вижу, как безобразно меняется когда-то такая красивая гармоничная фигура. – Может быть, это какая-то болезнь? Или она мутант? – перебираю я разные версии в своей ещё детской головке. – Разве можно так сильно разжиреть ни с того ни с сего? – смотрю я на Кариму, как будто она сейчас мне скажет правду.

– Я поняла, – расширяются в ужасе глаза подруги. – Это же та самая взрослая девушка-жируха за соседним столом в столовой! Ты разве не помнишь её?! Это она! – вцепляется она в мою руку своей тонкой куриной лапкой.

– Но разве суперагенты бывают такими толстыми? – у меня нет ответа. – Наверное, им нужны разные девочки… – неуверенно продолжаю я. – А может быть, у неё есть какие-то сверхспособности… – и я уже переворачиваю файл, и наши взгляды утыкаются в обнажённое фото нынешнего года.

Мы еще не изучали на уроках искусства Тициана и Рубенса, но то, что мы видим сейчас – отвратительно. Здесь нет ни эстетики, ни красоты, ни чувственности великих живописцев. Только больное, покрытое жировыми буграми тело, всё теряющееся в надутых валиках свиных складок, и венчает эту груду человеческого сала всё то же прелестное незабываемое лицо с широко распахнутыми изумрудами глаз.

Исполинские тяжёлые груди лежат туго набитыми мешками на раздутом до безобразно огромного состояния животе, и даже на когда-то стройных ровных ножках, которые я видела на её фото всего лишь каких-то пять страниц назад, сейчас гофрированными складками собираются толстые комки жира. Это страшная пародия на человеческое тело. Насмешка безумного профессора, и я одёргиваю испуганный взгляд от этого неимоверно уродливого портрета, словно от заразы, способной поразить душу.

Совсем не это я ожидала увидеть здесь. Словно мы открыли яркую детскую книжку с глянцевыми сказочными картинками, но очутились в жуткой кунсткамере с мерзкими уродцами в формалине. Но наверняка это зачем-то нужно. Я поразмыслю позже и обязательно найду объяснение этому всему.

Я так погрузилась в эти склизкие впечатления, что не сразу слышу, как ключ во второй двери кабинета проворачивается в замке. Во мне мгновенно срабатывают отточенные за годы жизни в деревне рефлексы. Я выключаю лампу и уже несусь на бесшумных ногах вслед за Каримой, которая тонкой стрелой вылетает в коридор, и я готова последовать за ней, но дверь перед моим носом захлопывается, и я слышу тихий злорадный смех Софи в коридоре.

Мне хочется долбить её и кричать, царапать ногтями стену, вгрызаться острыми зубками в нежную розовую щёку мелкой дряни, но инстинкт самосохранения мне подсказывает, что у меня нет на это времени, и я судорожно оглядываюсь по сторонам в тёмной комнате в поисках убежища. Я как кошка, которая всегда найдёт для себя коробку, ныряю в мгновение ока в какую-то плетёную корзину у вешалки, где, видимо, обычно хранятся шарфы, шапки и зонты.

И в следующую секунду свет в кабинете загорается, и в неё входит Гэлла с какой-то девушкой. Мне кажется, я разучилась дышать, и только сквозь крошечную щёлку между ивовыми прутьями сверкают мои ярко-синие глаза.

Мы редко сталкиваемся с нашей директрисой, но именно её мы боимся больше всего. Не нашей нянечки, не учителей и обслуги, а этой вечно вытянутой как струна женщины. Словно невидимая ледяная рука безнадёжно крепко обхватывает твоё горло, сдавливает его жёсткими пальцами, когда Гэлла только открывает свой рот, чтобы что-то сказать нам. И это не страх вылететь из привилегированного пансиона, а нечто другое. Как-будто она читает твои мысли, видит насквозь, на просвет, всё твоё нутро, где от неё невозможно утаить ни одного самого крошечного преступного желания.

И вот теперь этот холодный монстр выстукивает своими высоченными каблуками по паркетному полу, и рядом с ней послушно семенит одна из взрослых девочек, которых я видела раньше в столовой и в библиотеке.

– Садись, Ева, – безжизненным металлическим голосом произносит Гэлла Борисовна, указывая на кресло перед своим столом.

Я замираю от ужаса, ожидая, что она сейчас увидит разворошенный шкаф с папками, но та лишь обходит столешницу вокруг и усаживается на свой трон. Девушка замерла на самом краешке с прямой спиной, и я вижу, как на её побледневшем лице алыми пятнами выделяются скулы и сочный глянцевый рот. Она машинально теребит ремешок на своём запястье, и нежный изумруд перекатывается между тонких пальчиков.

Гэлла Борисовна молчит, выдерживая паузу, и она ультразвуком звенит в сумраке кабинета. Проводит рукой по папке перед ней, рассеянно раскрывая, листая её, и девушка всё ждёт, ждёт и ждёт… Взгляд мадам падает на её тонкую чашечку, она нажимает на кнопку на телефоне и ровным голосом произносит:

– Кофе. Как обычно, – и снова начинает рассеянно перелистывать файлы, которые мы рассматривали только что с Каримой.

В комнату бесшумно вплывает одна из горничных с подносом в руках. Ставит его на стол перед хозяйкой, не поднимая на неё взгляда, расставляет кофейник, молочник, сахарницу и через секунду растворяется в раскалённом от напряжения воздухе.

– В моём возрасте уже нужно беречь нервы, – словно оправдывается Гэлла, наливая в чашечку кофе. – Все эти бессонные ночи очень вредны для цвета лица, – делает крошечный глоток и наконец-то откидывается на спинку кресла, удовлетворённо рассматривая свою молчаливую жертву.

Чуть прикрывает глаза, словно наслаждается ароматом напитка, и начинает сначала безжизненным голосом, но постепенно он теплеет и разгорается, как маленький пожар:

– Ну что же, Ева. Ты не маленькая. Тебе уже восемнадцать. И ты уже всё должна понимать, – словно подбирает аргументы Гэлла.

Поднимается с еле заметным усилием на ноги и встаёт перед столом, вперив взгляд в свою жертву, как уж перед тем, как проглотить мышку.

– Ты сделала свой выбор. Ты ведь знала, на что идёшь, правда? – вкрадчиво спрашивает директриса. – Но как жаль, как жаль… – и я вдруг считываю в её голосе настоящую боль и страдание. – Так разочароваться. Столько времени… Труда… – словно размышляет она вслух, уже не обращая внимания на Еву. – Такие перспективы. И так всё бездарно просрать, – уже шипящим шёпотом произносит Гэлла, и мне даже становится её жалко на какую-то долю секунды.

Что такого сделала эта Ева? Как она провинилась, что теперь наша железная директриса чуть ли не рыдает от отчаяния и разочарования?

– Ну ничего, ты не первая. Ты знаешь, бывали и до тебя, – задумчиво смотрит в папку Гэлла. – Я справлюсь. Мой пансион тоже.

И вот она берёт её в руки и подходит к этой девчонке, словно хочет ей показать что-то. Та поднимает глаза, смотрит с недоумением снизу вверх на мадам, а та вдруг размахивается и со всей силы бьёт девушку острым краем увесистой, как кирпич, папки, прямо по виску.

Та только вскрикивает, хватается за лицо, а Гэлла уже наносит ей ещё один сокрушительный удар папкой прямо в грудь. Хватает за волосы и с силой сдёргивает её вниз, на пол. Я ни за что бы не могла ожидать от стройной элегантной директрисы такой неистовой ярости, расчётливости, когда она острым, как штырь, каблуком, со всей силы наступает девушке на бедро, и та уже громко кричит:

– Не трогайте меня! Отвали!

– Нет, это ты должна была говорить не мне, дрянь, – с сожалением пнув напоследок острым носком в живот свою воспитанницу, возвращается за свой стол Гэлла. – Вставай, – жёстко приказывает распластанной на полу Еве.

Раскрасневшаяся, с заплаканными глазами, та неуклюже поднимается и усаживается обратно, пытается расправить плечи, но у неё это плохо получается. И я лишь отмечаю про себя, что даже сейчас она такая красивая: яркая бархатная роза в первый день своего цветения.

– Надо же так всё было испортить… – снова сокрушается Гэлла, поднимает телефонную трубку и произносит уже своим обычным металлическим голосом: – Да, приглашайте. Может войти.

И вот дверь бесшумно распахивается, и на пороге появляется мужчина. Сначала я вижу лишь силуэт, но его лицо постепенно выступает из тени, и я замираю от парализующего эффекта, которое оно производит. Холодное, безразличное, безжалостное, это не лицо человека, а самая настоящая голова акулы. Чёрный, безупречно сидящей на мускулистой спортивной фигуре костюм не может смягчить это впечатление. Это шайтан, чёрт, который вылез из преисподней, из-под горы, и сейчас его рот, будто лишённый человеческих красок и губ, растягивается в вежливой формальной улыбке вурдалака:

– Какая честь, Гэлла Борисовна. Добрый вечер.

И та лишь театральным жестом взмахивает тонким запястьем, и в этом жесте – вся её боль, усталость и отчаяние замотанной и обиженной деловой женщины.

– Ах, Ян Игоревич, – улыбается она ему какой-то растерянной полудетской улыбкой, – как я рада, что вы приехали, лично, – и я вдруг чувствую, как меняется снова волшебный голос Гэллы, и теперь он играет на низких нотах, бархатных, обволакивающих и дурманящих разум. – Присаживайтесь, присаживайтесь, – она уже поднимается со своего кресла и сама начинает наливать кофе в фарфоровую чашечку. – Сахар? Да о чём я, помню, помню, два кусочка, – она бросает два кубика в напиток и уже подносит его своему гостю, вальяжно развалившемуся на стуле.

Я вижу, как покачиваются бёдра Гэллы Борисовны при ходьбе. Она будто изменилась. Это она и не она одновременно. Тело мужчины напрягается при её приближении: я замечаю, как едва натягивается ткань его костюма, когда он протягивает руку, чтобы взять блюдце, и как тонкий пальчик мадам словно невзначай соприкасается с его ладонью.

– Вы же прекрасно знаете, что для вас я всегда найду время, – с едва заметным нажимом произносит Ян Игоревич.

– Да, и я это очень ценю, – зачарованно смотрит на мужчину поверх кружки мадам, и её взгляд что-то обещает ему.

Это обещание пряным миндальным ароматом буквально витает в воздухе.

– Но давайте сразу к делу, – мягкая улыбка скользит по её персиковой скуле, и я с удивлением замечаю, как эта женщина умеет очаровывать.

Она может быть не только пугающе страшной, строгой. В её жестах, взгляде и голосе теперь есть что-то такое, от чего даже у меня начинает тоскливо и сладко постанывать где-то прямо за солнечным сплетением.

– Со мной снова приключилась беда, представляете, – доверительным тоном жалуется Гэлла своему посетителю. – Вы только посмотрите, – указывает она на безмолвно, как кукла, сидящую девушку, и Ян Игоревич наконец-то поворачивает голову, чтобы рассмотреть её.

Гэлла снова подходит к Еве и теперь будто случилось преображение: рядом с девушкой стоит яркая прекрасная женщина, самая красивая, какую я только видела в своей жизни, а её воспитанница, которая минуту назад казалась мне свежей розой, сейчас напоминает пыльный и засохший цветок. Словно все краски жизни выпили из её лица. На самом деле девушка не подурнела, это вдруг Гэлла стала прекрасной королевой, перед которой всё остальное меркнет в людских глазах. Этот её взгляд, бархатный голос, пластика движений, а я и не замечала раньше, какая же она невозможно красивая! Вот бы мне стать такой, когда я вырасту. Это ведь её суперсила? Это она суперженщина, – проносится у меня в голове внезапная догадка.

– Сколько? – скользнув по Еве оценивающим цепким взглядом, вопрошает Ян Игоревич.

– Ах, для такого экземпляра просто почти бесплатно, почти бесплатно, – тепло улыбается Гэлла. – Сейчас посмотрим… – подходит она к своему трюмо и выдёргивает из стопки папку.

Хлопает ею о стол и раскрывает на последних страницах.

– Вы же знаете, как всё дорого. Цены растут каждый месяц, – словно извиняется она, что-то подсчитывая на калькуляторе. – Всего-то пятьсот. Почти даром, – наконец-то поднимает она взгляд от цифр. – Это чистая себестоимость, даже без моральных издержек, – разводит она руками. – Вы же прекрасно понимаете, что я на этом даже ничего не заработаю, а как прикажете содержать всё это, – обводит она тонкой кистью роскошную обстановку своего кабинета. – Так что ваш бизнес намного выгоднее, я даже вам в чём-то завидую, – подвижные тени от длинных ресниц играют на её выпуклой яблочной щёчке.