Я — гейша

– Все, кто балуются за столом, будут наказаны, договорились? – спокойным монотонным голосом продолжила нянечка, вытирая пальцы от размазанного по ним супа бумажной салфеткой. – А ты, Руни, встань, пожалуйста, и стой, пока все не доедят.

После этого наглядного примера весь наш стол уставился к себе в тарелки, стараясь не смотреть на стоявшую рядом девочку и зачерпывать ложкой как можно меньше белёсой жижи, осторожно донося её до рта. И хотя вся моя жизнь до этого не изобиловала разнообразной едой, даже я с трудом заставляла себя проглатывать это безвкусное, как варёный клейстер, пойло. С другой стороны, это очень способствовало развитию навыка аккуратного приёма пищи, потому что даже при всём желании мы бы физически не смогли торопливо поглощать эту дрянь. А в сочетании с педагогическими методами Валентины Сергеевны можно было смело утверждать, что эта система воспитания начала приносить свои плоды с первых же минут нашего пребывания в пансионе мадам Гэллы.

Другие три стола с нашими ровесницами так же бесшумно порхали своими ложечками над тарелками, пока их охраняли свои надзирательницы в коричневых платьях и с тонкими указками в руках.

– Если вы хотите взять хлеб, то вы должны положить его сначала на маленькую тарелочку рядом с вами и отломить от него небольшой кусочек прежде, чем отправить его в рот, – продолжила Валентина Сергеевна, и со всей силы хлестнула своей узкой указкой по запястью Маниджи, успевшей уже просто откусить булочку. Девочка выронила хлеб из рук, беззвучно заплакав, а воспитательница и ей указала встать рядом и больше не садиться до окончания ужина. Я боялась лишний раз что-то взять со стола, как заведённая продолжая зачерпывать по крошечной капельке суп на кончике ложки, с нетерпением ожидая окончания этой пытки. К моему удивлению, Софи справлялась практически на отлично со всеми испытаниями, аккуратно и непринуждённо отщипывая миниатюрные кусочки булочки и грациозно отправляя их в рот. Она даже спокойно отпивала воду из бокала, стоявших у каждой тарелки. Я тоже осмелилась повторить за ней это действие, и наша надзирательница только молча посмотрела на меня.

Через какое-то время тарелки с первым унесли, и на их месте так же незаметно и беззвучно появились плоские блюда с макаронами. Уверенная, что здесь сложно что-то напутать, я зачерпнула пару макаронин зажатой в руках ложкой, и сразу же выронила её из-за острой боли от удара указкой, которым меня мгновенно наградила Валентина Сергеевна.

– Каким прибором необходимо пользоваться, когда ешь макароны? – спросила она нашу группу, на что Софи спокойно ответила:

– Макароны и пасту можно есть только вилкой, – продолжая как ни в чём не бывало накалывать крошечные завитки на зубчики, а я поднялась со своего места и больше в тот вечер ничего не ела.

Вернувшись в нашу спальню, мы все встали каждая у своей кроватки, пока Валентина Сергеевна раздавала нам ночные рубашки. Подойдя к Софи, воспитательница увидела её смятое покрывало и спросила своим сухим, как крекер, голосом:

– София, разве ты не поняла, когда я говорила, что в течение дня садиться и лежать на кроватях строго воспрещается?

На что Софи, к моему изумлению, закрыв лицо ладонями, начала легонько всхлипывать:

– Я не делала этого! – тихонько плакала она, и даже у самого чёрствого и равнодушного человека сердце бы сжалось от неподдельной грусти и отчаяния, плескавшихся в её голоске.

– Если не ты, то кто? – смягчившись, решила дать ей ещё один шанс наша надсмотрщица.

– Мы были только вдвоём с ней в спальне, когда вы ушли, – продолжая плакать, показала Софи на меня. – И, наверное, Аюм забыла про наши правила и случайно присела на мою кровать! Но она не виновата! – с лицом скорбящего ангела воскликнула девчонка, лишив меня этой фразой последнего шанса оправдаться: моё жалкое «это не я!» прозвучало в тёмной торжественной комнате как признание.

– Не надо её наказывать! Накажите лучше меня! – продолжала рыдать Софи, и мне померещилось, как снулое лицо Валентины Сергеевны вспыхнуло розовыми язычками пламени на мозолистых щеках в предвкушении очередного наказания.

– Хорошо, вы все остаётесь здесь, пока мы с Аюм не вернёмся, – слегка позвякивающим голосом продребезжала она. – И мы все помним, что на кроватки садиться нельзя, договорились? – ещё раз повторила правило, с нетерпением выталкивая меня в дверь перед собой.

Моё сердце глухо колотилось в своей крошечной клетке, пока мы шли по долгому затемнённому коридору, вдруг оборвавшемуся в конце пути маленькой чёрной дверцей. В этом зловещем замке всё имело такие огромные размеры, что этот путь темнел крошечным входом в кроличью нору, и Валентина Сергеевна, немного позвенев в кармане своего убогого платья, выудила из него золотой ключик. Спустя годы я понимаю, что это был ключик к её наслаждению, единственному ей доступному…

Мы занырнули в липкий мрак, пока нянечка не нащупала выключатель, осветивший небольшую прихожую, от которой, как от крепкого ствола, отходили небольшие ответвления в другие комнаты. На пару минут задумавшись, словно выбирая блюдо в меню, надзирательница наконец-то повела меня к дальней комнате, и за нашими спинами замок громко щёлкнул, отрезав нас от остального мира.

Эта была маленькая комната с каменными плитами на полу и на стенах и крошечным квадратным оконцем, через которое сочился разбавленный ночью свет. В центре стоял обычный деревянный стул. Валентина Сергеевна подошла к ряду плёток, висевших на крючках, с удивившей меня нежностью поглаживая их не умевшими унять возбуждение пальцами. Все они были похожи на обычные пастушьи хлысты, которые мы плели в деревне из лыка и с таким удовольствие щелкали ими с Венерой и Рафаэлем, когда шли ранним молочным утром в горы пасти коров. Но эти плётки были сделаны из гладкого материала, переливающиеся в скупом свете обычной тусклой лампочки над дверью как змеиная чешуя. Деревянные рукоятки все были разного размера и украшены искусной резьбой, видимо, что-то означавшей: мой детский любопытный взгляд успел выхватить хобот крошечного слоника, зубастую распахнутую пасть крокодильчика и кошачью лапку, выпустившую коготки. Маленькие глянцевые детские игрушки. Лаская и поглаживая каждый хлыст, Валентина Сергеевна остановила наконец свой выбор на слоне, победно трубившем в свой задранный кверху хобот.

Ещё больше натянутая струной своих червивых желаний, нянечка отчеканила свой солдатский шаг по каменной плитке и, высоко задрав подол платья, так, что уже показалась её обтянутая колготками внутренняя часть ляжек, села на стул, крепко сжимая в напряжённой кисти своего глянцевого слоника.

– Ты сегодня нарушила правила, Аюм, – прозвенела она, зачитывая мне приговор перед казнью, – и ты должна быть наказана. Подойди ко мне, – приказала нянечка. – Вставай на колени, да, так, прямо передо мной, – поправляла она меня, пока мои колени не начали ныть от жёсткого холодного камня, а мой взгляд не упёрся в низко свисающие под коричневой тканью плоские, как пухлые блины, груди.

Их набухшие соски тяжёлыми каплями нависали над животом, напомнив мне Галькино молочное козье вымя, и у меня снова заныл едва заметный шрамик на виске.

– А теперь повторяй за мной, – произнесла она ставшим вдруг глухим голосом, и я скорее услышала гулкий и тугой удар чего-то толстого и тяжёлого на своих ягодицах: словно меня ударили полой трубой. – Я. Больше. Никогда. Не нарушу. Правила, – с придыханием и по словам больше простонала она, чем произнесла свою мантру, и прежде, чем я успела повторить её за ней, новый оглушающий удар обрушился на меня. – Повторяй! – сквозь пелену боли услышала я голос над собой, и, задыхаясь от кислого запаха её ритмично пульсирующего рядом со мной тела, прошептала:

– Я больше никогда…

– Громче! – хрипло прорычала нянечка, и мои ягодицы уже загорелись от пылающего факела, в очередной раз полоснувшего по ним.

– Я больше никогда не нарушу правила! – закричала я в ответ.

– Кто была плохой девочкой? – удивлённо бормотала Валентина Сергеевна, тяжело дыша и откинувшись на спинку стула.

Мне показалось, что прошла целая вечность, пока мне разрешили встать с колен, и первое, на что натолкнулся мой взгляд, были снова проступающие сливы сосков, натягивающие жалкую ткань, словно пытающиеся прорваться сквозь неё. Я скользнула глазами вверх по осунувшейся морщинистой шее и уткнулась опять в непонимающий и ничего не помнящий взор, как будто воспитательница не переставала удивляться, как она оказалась в этом незнакомом мире.

Валентина Сергеевна провернула золотой ключик в двери, заперев в маленькой комнате нашу тайну, и теперь мне показалось, что пока мы шли к выходу, из-за каждой двери я слышала шёпот, стоны и приглушённые крики.

Когда мы вернулись в спальню, все пятеро стояли, каждая у своей кровати, как будто нас не было всего несколько секунд, и заметно подобревшая Валентина Сергеевна смягчившимся голосом рассказывала нам, как правильно снимать покрывало с кроваток и куда его складывать. Когда она наткнулась на скомканную под моей постелью одежду, я с ужасом подумала, что мы снова сейчас вернёмся в страшную комнату, но нянечка лишь устало повторила:

– Девочки, всю грязную одежду вы должны будете складывать в специальную корзину для белья, или будете наказаны, хорошо? – выдавила она из себя странное подобие улыбки, и я с облечением искренне улыбнулась в ответ. – А теперь встаньте в очередь у двери в ванную, и я покажу вам сегодня, как вы должны правильно мыться, – торжественно произнесла она, заходя первой в дверь, и я почувствовала, как детская стая, как волна прибоя, вытолкнула меня вперёд перед собой.

Валентина Сергеевна стояла у огромной ванной, в каких я до этого никогда не мылась, и настраивала напор воды в душе. Я разделась по её указанию, аккуратно сложив свои вещи на изящную деревянную скамеечку, и, бросив беглый взгляд на своё отражение в большом, во всю стену, зеркале, с удивлением обнаружила, что кожа на попке у меня по-прежнему молочно-белая, а ягодицы не распухли до слоновьих размеров. Тогда я впервые убедилась, то в пансионе мадам Гэллы виртуозно владели всеми инструментами для наказаний: можно было делать всё что угодно, до тех пор, пока не нарушалась внешняя упаковка, или, как было принято здесь выражаться «ne briser le sceau» (фр. «не ломать пломбу» – прим. автора).

Я перешагнула через край высокой ванны, и нянечка направила на меня божественно-тёплую мягкую струю, словно обволакивающую моё маленькое худенькое тело шёлковой легчайшей шалью, и я поразилась, как один и тот же человек может причинять такую жестокую боль и одновременно быть таким деликатным и нежным. Затем Валентина Сергеевна взяла в руки жёлтый пухлый шарик и налила на него несколько капель молочной жидкости из стоявшей рядом стеклянной бутылочки с каким-то написанным на ней от руки названием. Неслышанный мной до этого волшебный запах просочился в ванную комнату, пропитав собой всё вокруг, как сироп пропитывает пористый бисквит.

– Нравится? – с удовольствием спросила она. – Это инжир. Теперь это твой аромат, – словно присваивая мне новую сущность, заключила воспитательница.

Она сжала в руках натуральную морскую губку, из которой начала сочиться дурманящая молочная пенка, и очень аккуратно, промакивая каждый сантиметр моей кожи, начала натирать меня душистой мочалкой. На тот момент я ещё не знала второе главное правило нашего пансиона: никаких голых рук. Воспитанниц строго запрещалось трогать просто руками. Нас могли бить острыми указками, хлестать искусными хлыстами, ощупывать резиновыми перчатками и натирать шёлковыми драгоценными полотенцами, но ни одна живая душа под страхом смерти не смела дотронуться до нас своими живыми трепещущими пальцами, потому что это мог делать только один человек в нашей жизни, и только когда мы вырастем и созреем, как плоды священного дерева. Или Гэлла Борисовна, которая проводила ежемесячный осмотр своих экзотических бутончиков.

Протирая меня как драгоценную вазу эпохи Мин самой мягкой губкой, которая когда-либо прикасалась к моей привыкшей ко всему коже, Валентина Сергеевна вся сосредоточилась на этом тайном ритуале, бережно обводя крошечные царапинки и с почти рабским почтением прикасаясь к моим тонким ножкам с острыми коленками.

– А теперь вымоем волосы.

Жалкой Валентине Сергеевне наш первый день в пансионе запомнился, наверняка, даже больше, чем нам, потому что всё остальное время она могла только рассматривать нас издалека. И наказывать. Чем она и пользовалась при каждой нашей глупейшей провинности.

– Теперь ты будешь мыться сама, – с грустью добавила надзирательница, оборачивая меня роскошным пушистым полотенцем. – Но я буду проверять, как чисто ты вымылась, – не забыла добавить она о неминуемом наказании в случае проступка.

Чистые и душистые, как куколки в своих мягких коконах, мы лежали ночью в своих кроватках, и слушали Софи, которая рассказывала всем о том, что её родители – албанские короли, которые вынуждены были бежать из своей страны давным-давно, когда власть захватили их враги.

– Я просто поживу здесь несколько дней, – уверенно звенела она в темноте своим голоском. – А потом мой папа вернётся и заберёт меня, вот увидите!

Я молча смотрела в тёмный высокий потолок, по которому для меня рассыпались звёзды, и тут вдруг почувствовала, как тёплое сильное тельце скользнуло ко мне под бок, укрывшись моим одеялом, и повернув лицо разглядела два волшебных зелёных глаза.

– Не слушай эту дуру, – зашептали мне в ухо жаркие вишнёвые губы Каримы. – Никакая она не принцесса. Она побиралась на вокзале, когда её нашли, – и сразу же перешла к делу. – Я открою тебе тайну. Ты ведь будешь хранить мой секрет?

Я утвердительно кивнула:

– Иван Иванович обещал мне, что сделает меня настоящей принцессой, понимаешь? Очень скоро, когда я немного подрасту. Надо только хорошо учиться и делать всё, как они скажут.

И в тот момент, держа в своей ладошке тонкие пальцы своей новой подруги, я горько заплакала. Горячие ключи пробивались из моих глаз, и я оплакивала свою вечно пьяную мать Катычу, растворившуюся надо мной в звёздном небе Венеру, отдавшего меня чужим людям Рафаэля и Мадину с такими синими холодными глазами.

Глава 4

Следующи