Адвокат из будущего. Цена признания.

– Пришлите время и адрес в контору, – сказал Андрей. – И укажите, какие документы предполагается показать.

– Вы не любите бесед без бумаг.

– Если речь о двенадцати тысячах, предпочитаю иметь обе вещи.

Беклемишев слегка улыбнулся.

– Разумная привычка. Жаль, не все приобретают её вовремя.

Он попрощался с Николаем так же вежливо, как с Андреем, и пошёл к ожидавшему у соседнего дома экипажу. Андрей проводил его взглядом.

– Запишем? – спросил Николай.

– Приглашение запишем.

– А последнюю фразу?

– Тоже. Только не назовём угрозой, пока не узнаем, что он имел в виду.

Николай раскрыл тетрадь. Андрей стоял рядом, прикрывая страницы от ветра папкой, и впервые за день отчётливо почувствовал голод. Гаврилин об этой встрече ещё не знал. Нужно было предупредить его прежде, чем это сделает Беклемишев.

Глава 6. После закрытия

Мария Одинцова спросила через дверь, у кого они купили её адрес. Николай назвал переплётчика и человека, который когда-то перевозил мебель.

– Шкафы у нас давно кончились, – ответила она.

– Мы по расчётной конторе вашего деда, – сказал Андрей. – Сергей Николаевич Корсаков, из конторы Громова. Можем оставить записку, если сейчас неудобно.

За дверью помолчали.

– Громов который присяжный поверенный?

– Да.

– Одну минуту.

Заскрежетал ключ. Дверь открыла женщина лет тридцати с заколотыми наверх волосами. На пальце у неё оставался напёрсток, а к чёрному рукаву пристала длинная светлая нитка. Она сняла нитку, смяла в ладони и посторонилась.

– Только коротко. Мне к вечеру нужно кончить работу.

Комната была разделена ширмой. По одну сторону стояли кровать и комод, по другую – стол с тканью, две корзины, стул для посетительниц и высокий шкаф. Под окном сохли выстиранные кружевные воротники.

– Если вам дедовы капиталы, – сказала Одинцова, – вы немного опоздали. Их искали до вас люди старательнее. Не нашли.

– Нас интересуют бумаги проданной конторы.

– Бумаги все забрал покупатель.

– Вы помните, кто это был?

Она назвала фамилию, уже записанную Николаем.

– А что осталось у семьи?

– Долги. От некоторых успели отбиться. От некоторых нет. Ещё шкаф, как вы видите.

Мария провела ладонью по его боковой стенке. На дереве осталась полоска меловой пыли.

– Шкаф хороший. Пережил лучшее время и деда, и покупателя.

Андрей не сел, пока она не указала на стул.

– Мы не пришли требовать с вас, – сказал он.

– Все так начинают. Потом выясняется, что надо всего лишь засвидетельствовать, подтвердить или вспомнить. А после моей подписи у кого-нибудь оказывается основание ещё раз написать.

– Вам недавно предлагали что-нибудь подтвердить?

Одинцова посмотрела на него.

– Вы об этом?

– Пока не знаю. Расскажете?

Она сняла напёрсток, положила на стол и только тогда села сама.

– Весной пришёл человек. Вежливый. Сказал, что закрывают последние счета старой конторы. Попросил подтвердить, что со стороны наследников нет возражений против произведённого расчёта.

– Какого расчёта?

– Я тоже спросила. Он сказал, чистая формальность, ведь всё давно продано. Если всё давно продано, зачем спрашивать меня? На это он ответил, что так положено.

– Вы подписали?

– Нет.

– Он объяснил, кто его прислал?

– Назвал несколько фамилий. Больше всего повторял, что обременять меня не собирается. Я предложила действительно меня не обременять и уйти.

– Беклемишев?

– Кажется. Я не уверена. Бумага, наверное, осталась.

Мария открыла нижний ящик комода. Андрей ожидал обычной пачки документов, перевязанной шнурком. Вместо этого она вынула плоскую коробку из-под пуговиц, в которой каждое письмо было сложено отдельно и подписано карандашом на свободном краю.

– Всё, что относится к деньгам, я храню, – сказала она. – Этому дед меня научил посмертно.

Она нашла нужный лист и подала Андрею. Проект подтверждения был напечатан на половине страницы. Имя Одинцовой вписано чернилами. Текст не содержал ни суммы, ни указания конкретных книг: наследница подтверждала отсутствие претензий к завершению расчётов по прежней конторе. Внизу оставили место для подписи и даты.

– Вам предлагали деньги за это?

– Двадцать рублей. За беспокойство и расходы.

Николай поднял глаза.

– Какие расходы?

– Я спросила. Сказали, на извозчика и потерянное время. У меня как раз квартплата подходила. Они удачно выбрали время.

– Откуда знали о квартплате?

Мария пожала плечами.

– Может, случайно. Она каждый месяц подходит.

Андрей посмотрел на неё с невольным уважением. Одинцова не превращала совпадение в заговор даже тогда, когда заговор был возможен. У неё хватало действительных неприятностей.

– Вы сохранили конверт?

– Он принёс лично. Потом ещё записку прислал. Вот.

На записке стоял адрес Беклемишева, тот же, что в письме Варваре Петровне. Просьба была повторена учтиво, без угроз. Упоминалась необходимость завершить подготовку к осеннему сведению остатков.

– Можно переписать?

– Переписать можно. Унести нельзя.

– Мы так и рассчитывали.

Николай достал тетрадь. Андрей вернул проект подтверждения на стол и спросил о продаже конторы. Мария рассказала, что после смерти деда часть имущества перешла родственникам, дело ещё около года пытались вести прежние служащие. Потом продали право требования по некоторым долгам, книги и мебель. Семья получила не ту сумму, на которую рассчитывала: из цены удержали обязательства, о которых раньше никто не говорил вслух.

– Покупатель получил все счета? – спросил Андрей.

– Я тогда не разбирала, какие все, какие не все. Мать плакала, дядя доказывал, что его обошли. Меня посылали искать носильщиков. Мне было достаточно лет, чтобы помогать, и недостаточно, чтобы спрашивать.

Она улыбнулась без веселья.

– Это удобный семейный возраст. Иногда длится очень долго.

– Опись передачи сохранилась?

– Должна быть. Только бумаги матери у брата. Он в Пскове, служит. Быстро не получится.

– Мы можем написать ему через вас?

– Сначала я прочитаю письмо.

– Разумеется.

– И вы объясните, чего хотите. Без «всего относящегося».

Андрей достал лист. Он сформулировал просьбу точно: копия описи книг и расчётных документов при продаже бюро; сведения о передаче незавершённых обязательств; имена лиц, получивших бумаги. Мария прочитала, вычеркнула слово «незавершённых» и написала «оставшихся», объяснив, что брат иначе будет неделю выяснять, что считается завершением. Николай чуть улыбнулся.

– Пусть так, – сказал Андрей.

Она отложила письмо.

– Если вам нужна самая общая бумага о закрытии, у меня есть. Я ей от требований отговаривалась.

Из коробки появился заверенный в своё время документ о передаче предприятия и прекращении ведения дел наследниками. Не договор целиком, а выпись, подтверждавшая несколько основных обстоятельств. Андрей прочитал её внимательно. В одном из абзацев говорилось, что отдельные ранее открытые расчётные позиции остаются на ведении приобретателя до окончательного исполнения принятых обязательств. Само прекращение деятельности под прежним названием не означало их немедленного завершения. Он не спешил делать вывод.

– Вам после продажи поступали сведения по этим позициям?

– Иногда. Я не понимала, зачем. Потом перестали.

– Сохранились?

– Если не выкинула мать, то у брата. Подождите.

Мария снова стала перебирать коробку. На этот раз нашла узкий лист, вложенный между квитанциями на жильё.

– Вот это я оставила из-за адреса. Хотела написать, чтобы больше не беспокоили.

Письмо было датировано уже после смерти Одинцова и закрытия бюро. В нём сообщали, что по расчётной позиции с прежним обозначением произведено частичное сведение, дальнейшее движение будет отражено в общей книге распорядителя. На полях карандашом стояла отметка: «Одинцов. Остаток переносится». Ни просьбы заплатить, ни обещания выплатить наследникам там не было. Просто умершая фамилия продолжала жить в книге.

– Кто такой распорядитель? – спросил Андрей.

– Узнать я так и не смогла. Когда спрашивала у дяди, он говорил: не наше, продано. Когда пришёл тот человек весной, оказалось, опять немножко наше, потому что нужна подпись.

– Само письмо вы получали?

– Я. Адресованное матери. Она к тому времени плохо читала. Я отвечала за почту.

Николай переписал дату и адрес отправителя. Андрей смотрел на маленький лист и понимал, как легко было пройти мимо него. Не обвинение, не признание, не тайная записка. Заурядное извещение о том, что непонятный остаток перенесён с одной строки на другую. Именно такой бумаги не хватало списку Лаврова. Фамилия могла пережить человека. После закрытия предприятия под ней продолжали учитывать чужие права и долги. Поэтому три фамилии рядом не обязательно обозначали три живые цели. Но кто составил их список и почему передал Корсакову, это не объясняло.

– Мария, – сказал Андрей, – я покажу вам короткую запись. Не буду говорить, что предполагаю. Посмотрите, знаком ли почерк.

Он достал из папки точную копию списка, которую сделал Николай. Подлинник остался у Громова. Оригинальный почерк на простой копии нельзя было опознавать, и Андрей остановил себя раньше, чем протянул лист. Николай уже посмотрел на него с вопросом.

– Нет, – сказал Андрей. – Простите. Я принёс переписанный текст. По нему нельзя спрашивать о почерке. В другой раз, если будет необходимо, покажем сам лист.

Мария чуть склонила голову.

– А что написано, спросить можно?

Андрей после короткой паузы назвал три фамилии. Дату не назвал.

– Свешникова знаю по письмам, – сказала она. – Гаврилина не знаю. А нашу вы уже видели.

– Их могли поставить рядом как названия счетов?

– Я не работала в бюро. Этого не знаю.

Ответ был точным и совсем не помогал удобной версии. Андрей принял его без повторного вопроса. Они закончили переписывать бумаги. Каждую копию Николай показал хозяйке, чтобы она могла сравнить хотя бы имена и даты. Подлинники вернулись в коробку.

– Вы сказали, что не станете требовать с меня, – напомнила Мария, закрывая крышку. – Это всё ещё так?

– Мы получили сведения, которые нам нужны. Если обнаружится, что ваши интересы затрагиваются, сообщим прямо. Но от имени Гаврилина никаких требований к вам сейчас не предъявляем.

– Вы осторожно отвечаете.

– Потому что не могу обещать за людей, о которых ещё не знаю.

Она кивнула и снова надела напёрсток. Разговор был закончен. У порога Андрей спросил:

– Если Беклемишев придёт ещё, вы можете сообщить в контору?

– Могу. Только я не буду его удерживать и расспрашивать для вас.

– Этого не нужно.

– Хорошо.

Она посмотрела на Николая.

– Бумагу брату я отправлю сама. Ответ может идти долго. Не приходите каждый день спрашивать.

– Оставим вам марку и конверт, – сказал Николай.

– За письмо заплатить можно. За подпись нельзя. Вы понимаете разницу?

– Да.

Мария приняла конверт, который он достал из папки, и закрыла дверь. На лестнице Андрей остановился, чтобы пропустить женщину с ведром. Потом пошёл дальше, держась за тёплые деревянные перила.

– Ты заметил мою глупость с почерком? – спросил он.

– Да.

– Надо было остановить.

– Вы сами успели.

– В следующий раз не жди.

Николай перешёл на одну ступень ниже.

– Вы часто говорите это, а потом смотрите так, будто я разбил вам часы.

– Буду смотреть лучше.

– Достаточно, чтобы не хуже.

На улице они остановились возле вывески булочной. Оттуда пахло горячим хлебом. Николай предложил купить по пирожку, и Андрей согласился без привычного «потом». Они ели стоя, в стороне от двери, чтобы не мешать покупателям. Андрей держал папку под локтем; жир из начинки грозил попасть на манжету.

– Странное дело, – сказал Николай. – Всем предлагают что-нибудь подтвердить. Гаврилину, его жене тогда, Одинцовой теперь. И всё будто бы для того, чтобы закончить.

– Может быть, действительно хотят закончить.

– Как?

– Собрать новые подписи под тем, что по старым бумагам установить трудно. После этого спор будет уже о сегодняшнем подтверждении, а не о том, сколько листов передавали три года назад.

Николай дожевал.

– То есть человек сам чинит то, чего не смог доказать другой.

– Если не прочитает, что подписывает.

– Или прочитает, но не поймёт, к чему относится «означенное».

Андрей посмотрел на него.

– Именно.

Он вспомнил проект, который предлагали Марии за двадцать рублей. «Отсутствие претензий к завершению расчётов». Без суммы. Без книги. Без того, кто кому должен. Такие слова были дешевле подделки. Их не нужно было писать чужой рукой. Нужно было всего лишь найти человека, который устал разбираться. Когда они вернулись в контору, на столе ждал плотный конверт с приглашением к Вельяминову. Время, адрес, имена приглашённых. Андрей написал ответ: просил приготовить к встрече подлинники расчётных документов.

Глава 7. Хорошее имя

У Вельяминова в передней ждали пятеро. Два человека с папками, женщина в дорожном платье, пожилой священник и мальчик, державший картонную коробку обеими руками. Мальчик сидел на самом краю дивана, чтобы коробка не касалась обивки. При входе Андрея и Громова секретарь поднялся.

– Господа Громов и Корсаков? Павел Алексеевич просил сразу проводить.

– Эти люди раньше нас, – сказал Громов.

– У вас назначено.

Священник подвинул ноги, освобождая проход. Ни раздражения, ни удивления в его лице не было. Назначенный час давал право идти вперёд, и все это знали. Андрей прошёл следом за Громовым. Николай остался в передней: ему поручили дождаться копий, которые Беклемишев обещал прислать через секретаря, и записать, что именно выдали. Вельяминов стоял возле стола, разбирая небольшую стопку писем. Он оказался человеком лет пятидесяти, плотным, с коротко подстриженными волосами и почти совсем белыми висками. Носил простое серое платье, без заметных украшений. На столе лежали часы с потёртым футляром.

– Александр Петрович. Рад, что вы нашли время.

– Добрый день, Павел Алексеевич.

Они были знакомы. Громов сказал об этом ещё в дороге: встречались по разным поручениям, несколько раз участвовали в одном благотворительном сборе. Близости не было. Впечатление осталось хорошее. Андрей заранее решил, что не станет считать хорошее впечатление ни свидетельством невиновности, ни особой хитростью.

– Сергей Николаевич, – Вельяминов пожал ему руку. – Примите поздравления с делом Нечаевой. Я не следил за подробностями каждого заседания, но сама развязка, кажется, была справедливой.

– Благодарю.

– Садитесь. Василий Андреевич сейчас подойдёт.

На стенах висели две акварели и большая карта железнодорожных линий. У окна стоял глобус на деревянной подставке, заметно потёртый у Северного полушария. Вещи выглядели используемыми, а не расставленными для впечатления. Вельяминов убрал письма в сторону.

– Я хотел бы сразу определить границы. Господин Гаврилин не мой должник по всем своим делам. Я не намерен вмешиваться в его торговлю и тем более в положение семьи. Но часть старых расчётов касается обязательств, которые обеспечивались при моём участии. Раз они вызывают вопросы, я предпочитаю услышать их от вас.

– Какие именно обязательства? – спросил Андрей.

Вельяминов посмотрел на Громова, будто удостоверяясь, что начинать можно так прямо. Патрон молчал.

– Совместное закрытие претензий по ряду поставок и последствиям строительных происшествий. Старые дела, переходившие из рук в руки. Из-за этого, вероятно, и возникло недоразумение.

– У Ивана Степановича есть копия его подписи под отдельным расчётом. Ему предъявляют её как подтверждение получения денег для выдачи семьям. Он получение этой суммы отрицает. Мы просили полный комплект бумаг.

– И получите. Василий Андреевич предупредил, что вы хотите видеть каждый лист.

– Вместе с оборотами.

– Разумеется.

Вельяминов сказал это без насмешки. Андрей отметил, насколько трудно будет спорить с человеком, который заранее признаёт разумность всех просьб.

– Вы участвовали в соглашении девяносто второго года? – спросил Громов.

– В обеспечении некоторых его частей. Прямые расчёты между поставщиками вели другие.

– Можно увидеть условия вашего участия?

– В относящейся к Гаврилину части – да. В отношении других лиц нужно их согласие или надлежащее требование. Вы понимаете.

– Понимаем, – сказал Громов. – Но отсутствие доступа к чужим делам не должно превращать документ нашего доверителя в отдельный лист без основания.

– С этим я не спорю.

Вошёл Беклемишев. Извинился за опоздание и положил на стол две папки.

– Одна для просмотра здесь, вторая – подготовленные копии.

– Сверенные с подлинниками? – спросил Андрей.

– Переписанные с тех экземпляров, которые у нас имеются.

– То есть сначала нужно установить, какие у вас экземпляры.

– Именно так.

Беклемишев сел у торца стола. Вельяминов подвинул первую папку к Громову.

– Здесь то, что могу показать немедленно. Для остального понадобится собрать согласия и поднять книги. Я прошу только не превращать обычную сверку в обвинение до того, как она произведена.

– Кто-нибудь вас уже обвинил? – спросил Громов.

– Не вслух. Но после дела Нечаевой город любит связывать фамилии. Я имею несчастье знать людей, которых обсуждают. Иметь с ними дела тоже доводилось. Не все из них оказались такими, какими я считал.

– Это бывает, – сказал Громов.

Андрей раскрыл папку. Первым лежало соглашение о предоставлении средств для завершения ряда расчётов. Несколько лиц принимали на себя обязательство представить подтверждающие документы и возвратить неиспользованные остатки. Вельяминов предоставлял часть обеспечения и поручался по определённым суммам в пределах прямо указанного обязательства. Двенадцать тысяч встречались в приложении к разделу, обозначенному фамилией Гаврилина. Пятнадцатое октября – в пункте о завершении сверки. Андрей прочитал этот пункт дважды, затем передал Громову.

– Вот наша дата.

Вельяминов поднял глаза.

– Она указана в письме Фёдора Андреевича.

– Да.

О списке они ему не сказали. Пункт предусматривал представление расчётных оправданий до указанного дня. При согласовании расчётов стороны должны были подписать окончательный свод, после чего часть удерживаемых обеспечений возвращалась предоставившим их лицам. О спорных статьях следовало заявить отдельно. Никакого волшебного исчезновения долга или права жаловаться там не было. Была вполне земная причина торопиться: после подписания свода объяснять старые претензии становилось гораздо труднее, а имущество, пока обеспечивавшее исполнение, могло перестать его обеспечивать.

– До октября ещё есть время, – сказал Андрей. – Почему от Гаврилина требуют подтвердить всё сейчас?

– Потому что это время понадобится на недостающие бумаги, – ответил Вельяминов. – Разве ваш визит не доказывает, что мы правильно начали заранее?

Ответ был хорошим. Андрей позволил ему остаться хорошим.

– Если он заявит, что не получал двенадцать тысяч?

– Тогда нужно проверить основание этой записи.

– А если основание не подтвердится?

Вельяминов чуть нахмурился.

– Тогда не подтверждённую им выдачу нельзя считать подтверждённой. Полагаю, это понятно всем присутствующим.

Громов поднял голову от бумаги.

– Мы можем сослаться на ваше согласие с таким порядком в письме о сверке?

– Можете. Только не приписывайте мне признания, что выдачи не было. Я этого не знаю.

– Не припишем.

За дверью раздался тихий стук. Секретарь вошёл с запиской. Вельяминов прочитал её и поморщился.

– Передайте, что за само обучение ничего с неё не возьмут. Но про общежитие я сегодня не обещаю. Нужно спросить, есть ли место.

– Она говорит, что уезжает вечером.

– Тогда пусть оставит, где можно ответить. И дайте денег на дорогу до места, где она остановилась. Из моего расходного. Только запишите.

Секретарь ушёл. Вельяминов посмотрел на гостей.

– Простите. Человек приехал издалека, не могу заставить ждать ещё час из-за нашей бумаги.

Ни оправдываться, ни подчёркивать щедрость он не стал. Вернулся к разговору так, будто это была обычная часть утра. Андрей подумал, что, возможно, так оно и было. Добрые поступки не отменяли необходимости читать приложение. И не становились ложными только потому, что он подозревал хозяина кабинета.

– Кто составлял ведомости по пострадавшим? – спросил он.

Беклемишев открыл вторую папку.

– По разным участкам разные лица. Первоначальные списки давали подрядчики. Затем сведения сводились.

– Ведомость у Свешникова кто составлял?

– Это сводный документ.

– Я спрашиваю о человеке.

Беклемишев перелистнул несколько страниц.

– В копии, которая находится здесь, составитель не обозначен. Можно проверить по конторским книгам.

– Проверьте, пожалуйста. И ещё: кто передал вам пакет, который вы недавно вернули Свешникову?

– Пакет поступил вместе с другими бумагами, связанными со старыми расчётами.

– От кого?

Вельяминов повернулся к распорядителю.

– Василий Андреевич, если имя можно назвать, назовите. Мы ведь для этого встретились.

Беклемишев выдержал короткую паузу.

– От Тимофеева. Часть находилась у него по делам «Рейнгольда».

Андрей записал имя.

– Когда?

– Дату уточню.

– Опись передачи есть?

– Должна быть в книге.

– Мы просим включить её в документы для сверки.

– Запишу.

На этот раз Андрей не стал добавлять ещё три вопроса о Мезенцеве. Тимофеев уже получил место в цепи хранения. Следующий шаг следовало делать по книге, а не по готовности Беклемишева говорить. Громов закрыл первый документ.

– Павел Алексеевич, здесь есть ещё одна сторона. Семьи людей, которым будто бы произведены выплаты. Их подтверждений мы не видели. Если они станут спорить, весь свод нельзя считать только делом между торговыми конторами.

– Согласен, – сказал Вельяминов. – Именно поэтому я хотел получить окончательные расписки. Иначе спор будет длиться бесконечно, а люди так и не получат ничего.

– Некоторые утверждают, что получили гораздо меньше, чем указано в бумагах.

– Тогда следует доплатить.

Он произнёс это просто, почти устало.

– За чей счёт? – спросил Андрей.

– Это зависит от того, кто удержал деньги.

– А если тот, у кого требуют, их не получал?

Вельяминов посмотрел на него внимательнее.

– Вы защищаете Гаврилина с похвальным упорством. Но вы не можете заранее перенести его долг на того, кто способен заплатить.

– И он не должен отвечать только потому, что на сохранившемся листе стоит его имя.

– Здесь мы снова согласны. Значит, нужно продолжать сверку.

Громов положил ладонь на край папки. Небольшой жест, хорошо понятный Андрею: не ходить по кругу. Вельяминов откинулся в кресле.

– Я предложу практическую вещь. Если Иван Степанович больше всего боится немедленной денежной претензии, на время проверки её можно не предъявлять. Я готов содействовать такому соглашению со Свешниковым. Без признания спорной суммы, без новых обеспечений. Пусть ваш доверитель спокойно работает.