Адвокат из будущего. Цена признания.

– Вы спрашивали её после этого?

– Позже. Она больше не хотела говорить. Поблагодарила за рубль и ушла.

Нечаева посмотрела на тетрадь.

– Вы думаете, я должна была понять раньше.

Андрей закрыл колпачком дорожное перо. Он мог сказать, что не думает. Это облегчило бы разговор и было бы неправдой.

– Я думаю, что сейчас могу спросить её сам.

Нечаева приняла ответ молча. Потом взяла лист и написала адрес.

– Не говорите, что я вас прислала за благодарностью.

– Не скажу.

– И не обещайте, что им всё вернут. Я уже слышала такие обещания.

– Я тоже.

Она протянула адрес, но не отпустила сразу.

– Сергей Николаевич. Если найдутся деньги, которые ещё принадлежат мне, и люди, которым Пётр причинил вред… Мне нужен порядок. Не раздача из окна. Не чтобы потом сказали, что я покупаю молчание.

– Это отдельная работа. Потребуется установить, что осталось в наследстве, какие долги предъявлены, какие обстоятельства подтверждаются. Я попрошу Александра Петровича объяснить вам возможный порядок.

– Попрошу, значит, не сегодня?

– Сегодня я могу собрать сведения. Назначить всем доли по четырём письмам было бы нечестно.

Нечаева отпустила лист.

– Хорошо. Пришлите его, когда сможет.

На улице Николай ждал с извозчиком. Он не входил в дом: за время разговора успел купить бумагу и передать Ремизову просьбу сверить одну из фамилий по старым книгам.

– Прасковья Зотова, – сказал Андрей, садясь.

– Вдова?

– Да. Ты её видел раньше?

– Имя встречалось в прошениях. В деле Нечаевой мы не дошли до семей.

– Не дошли, – повторил Андрей.

Николай посмотрел на него, но ничего не добавил. Они поехали к Обводному каналу. Жара ещё не стала полуденной, однако на дворах уже стоял запах мокрой тряпки, помоев и угля. У нужного дома Андрей попросил извозчика подождать, потом передумал и расплатился. Нельзя было задавать вопросы о нескольких неполученных рублях, поминутно оглядываясь на нанятую лошадь. Под лестницей чинил сапог мальчик лет двенадцати. Услышав фамилию Зотовой, показал вверх шилом.

– Третий этаж. Только её нет.

– Когда будет?

– Если из-за белья, к вечеру.

– Мы не из-за белья.

Мальчик посмотрел на хорошие сюртуки, на папку Николая и снова взялся за сапог.

– Тогда не знаю.

На третьем этаже дверь оказалась открытой. Внутри две женщины складывали сухие простыни на узкой кровати. Одна, совсем молодая, придерживала ткань подбородком; другая, старше, одёрнула подол и посмотрела на вошедших.

– Вам кого?

– Прасковью Зотову.

– Я. По какому делу?

Андрей представился. Имя Корсакова ничего ей не сказало. Имя Нечаевой сказало слишком много: женщина распрямилась и убрала руки за спину.

– Я больше не ходила. Пусть не беспокоится.

– Она не жаловалась. Мы хотим спросить о расчёте после гибели вашего мужа.

– Хотеть можно.

Молодая женщина продолжала складывать простыню. Потом поняла, что ей не помогают, и положила ткань на кровать.

– Я выйду?

– Зачем? – спросила Зотова. – Ты ведь не чужая. Садитесь, господа, если не боитесь.

Единственный свободный стул стоял возле печки. Андрей сел. Николай остался у двери, не раскрывая тетради.

– Мужа звали…

– Егор.

– Егор Зотов. Когда он погиб?

Она назвала год и месяц. Три года назад. До мирового Гаврилина.

– Вам обещали выплату?

– Обещали. Потом говорили, что я уже получила.

– Сколько вы получили на самом деле?

– Деньгами двадцать пять рублей. Ещё гроб. Его тоже считали, хотя я не просила дорогого. И лекарь до того, как Егор умер. Он два дня был жив.

Андрей записал сумму. Зотова следила за его рукой.

– Вы из тех, что спросят и уйдут?

– Сегодня уйду. Прежде чем говорить о другом, мне нужно понять бумаги.

– Бумаги у всех понятные. Я у них непонятная.

– Покажете, что у вас осталось?

Женщина не двинулась.

– Куда заберёте?

– Никуда без вашего согласия. Можно посмотреть здесь и переписать.

– И вернёте?

– Они будут лежать на столе перед вами.

Молодая женщина отошла к сундуку, но Зотова остановила её:

– Я сама.

Достала из-под свёрнутого платка маленький мешочек. Из мешочка – несколько писем, детское свидетельство и лист с надорванным углом. Бумага была затёрта на сгибах так, что текст в двух местах почти исчез. Андрей положил её на стол осторожно. Это оказалось подтверждение выдачи двадцати пяти рублей в счёт содержания семьи до окончательного расчёта. Ниже было добавлено: «Двадцать пять получила». За неграмотную Прасковью Зотову подписал другой человек. В нижнем левом углу стояло «Гавр.». Андрей перечитал сокращение.

– Кто передавал деньги?

– Приказчик. Из конторы, где лесом торговали. Фамилию хозяина я потом слышала. Гаврилин.

Молодая женщина посмотрела на Андрея. Он не изменил лица, но, видимо, замолчал на секунду дольше нужного.

– Вы от него? – спросила она.

– Я разбираю требование, предъявленное ему.

Зотова потянула к себе расписку.

– Тогда чего спрашиваете? Он вам скажет, что всё выдал.

– Он сказал, что денег для выдачи семьям не получал.

– Может, и не получал. Я у него в кармане не была. Только приказчик его давал. А когда я пошла ещё, хозяин велел ждать расчёта.

Андрей позволил ей забрать бумагу. Это был тот момент, когда удобнее всего начать спорить со свидетелем, который ещё даже не согласился быть свидетелем. Уточнять с нажимом, намекать на давность, предлагать другое имя. После такого разговора в тетради осталось бы меньше неприятного. В деле – больше.

– Вы лично говорили с Гаврилиным?

– Лично. В лавке.

– Если встретите сейчас, узнаете?

– Не знаю. Тогда у него усы были гуще. Не молодой. Плотный. Разве я стану врать, что всё лицо помню?

– Что он сказал?

– Чтобы до осени не ходила. К осени сосчитают всех. Дали мне ещё три рубля на дорогу. До осени Егор уже лежал в земле. Дорога была не к нему.

В комнате никто не двигался. За стеной заплакал ребёнок. Молодая женщина пошла туда, оставив простыню на кровати. Вернулась с девочкой, сонной и горячей, положила ей ладонь на спину. Андрей заметил, что у Зотовой на указательном пальце кожа растрескалась до крови. Мыло, вода, тяжёлое бельё. Воспоминание о гробе не мешало ей думать, успеют ли высохнуть рубашки к вечеру.

– А затем вам сказали, что расчёт уже был? – спросил он.

– Пришёл человек. Не тот приказчик. Другой. Принёс большую бумагу, показал моё имя. Сказал: всё выдано, претензий больше нет.

– Вы подписали?

– Я не умею.

– Попросил кого-нибудь подписать за вас?

– Просил. Я не дала.

– Осталась копия?

– Не оставил. Сказал, незачем.

– Вы его можете описать?

Зотова задумалась.

– Небольшой. Молодой не был. В пальто хорошем. Голос тихий. Всё говорил, чтобы я не волновалась. Я и не волновалась сначала.

– Борода?

– Может, была. Не стану придумывать.

Андрей кивнул. Он не хотел подсказывать ей седую бороду. Вопрос уже был лишним.

– Ещё к кому-нибудь приходили с таким расчётом?

– К Лукиным. К Зубовым. У Зубовой мальчик руку потерял, муж жив остался. Только они уехали, когда работы не стало.

– Адрес знаете?

– Деревню знаю. В городе их нет.

Николай впервые заговорил:

– Если позволите, я запишу отдельно. И фамилии тех, кто подписывал за вас двадцать пять рублей. Может быть, они помнят выдачу.

Зотова посмотрела на него внимательнее, чем на Андрея.

– Вы тоже будете защищать Гаврилина?

– Буду проверять расчёт. В том числе то, что ему не понравится.

Она подумала и подвинула расписку обратно.

– Переписывайте. Только не пачкайте. У меня больше ничего нет.

Николай сел, положив тетрадь на колени. Андрей встал, освободив стул. Пока Николай переписывал, Зотова вернулась к белью. Разговор для неё не кончился, но работа ждать не могла. Андрей помог придержать край большой простыни. Она коротко указала, где взяться, потом дёрнула ткань, выравнивая углы. Он послушался.

– Деньги вам платить надо? – спросила она.

– За сегодняшний разговор нет.

– За то, чтобы моё посчитать.

– Сегодня я не принимаю ваше дело. Сначала нужно понять, не будет ли оно направлено против человека, которого я уже представляю. Если будет, нужен другой поверенный. Я скажу, к кому можно обратиться.

– Опять другой.

– Да.

Зотова несколько раз разгладила ладонью сложенное бельё.

– Вы хотя бы не говорите, что всё сделаете.

У двери Андрей оставил адрес конторы и имя Громова. Попросил не отдавать подлинник никому, кто придёт будто бы от них без записки. Потом поправился: записку тоже можно подделать.

– Лучше приносите сами. Или пусть человек подождёт, пока вы пришлёте к нам спросить.

– Мне некогда каждый раз ходить.

– Тогда пошлите мальчика. По этому адресу.

– Федю?

– Того, кто внизу чинит сапог?

Она кивнула.

– Он мой. Не любит, когда спрашивают про отца.

На лестнице Андрей нашёл Федю на прежнем месте. Сапог почти был готов. Он хотел дать мальчику монету и убрал руку от кармана. Монета сейчас означала бы слишком многое, чего он не собирался обещать.

– Хорошо починил, – сказал он.

Федя перевернул сапог подошвой вверх.

– Ещё не всё.

Они вышли на улицу. Николай некоторое время шёл молча. Потом достал из тетради переписанную расписку.

– Двадцать пять рублей через контору Гаврилина.

– Да.

– Он сказал, что никаких людей не было.

– Он сказал, что не получал денег для выдачи людям. Это может быть правдой.

– А может быть уловкой.

– Может.

Николай остановился.

– Вы ему больше верите, чем ей?

Андрей тоже остановился. По каналу медленно шла баржа. Человек на берегу кричал кому-то через воду, требуя придержать канат. Рядом проехала телега, заставив их посторониться.

– Я не должен выбирать, кому приятнее верить, – сказал Андрей. – Он мой доверитель. Она человек, чьи слова нужно проверить. И если он скрывает, что платил от себя небольшие суммы, я хочу знать зачем.

– Потому что тогда его можно связать с большой суммой.

– Да. Но маленькая выплата сама по себе не превращается в двенадцать тысяч.

Николай убрал бумагу.

– Пойдём к нему?

– Сначала перепишем всё начисто. И отдельно укажем, что про бороду спросил я.

– Зачем?

– Чтобы через месяц не прочитать в собственных записях, будто она сама вспомнила человека с седой бородой.

Николай посмотрел на него и медленно кивнул. Они пошли дальше. Утром Андрей собирался найти людей, которых пытались ограбить чужой подписью. К полудню нашёл женщину, которой когда-то обещали расчёт от имени его клиента. Гаврилину предстояло объяснить, почему о Прасковье они услышали от неё самой.

Глава 5. Сто семнадцать рублей

Варвара Петровна Гаврилина приняла их в столовой. На столе стояла большая миска очищенного крыжовника. Возле неё – чашка с хвостиками ягод, ножницы и полотенце. Хозяйка вытерла руки, убрала ножницы подальше и указала на два стула.

– Иван Степанович говорил, что вы будете завтра.

– Понадобилось раньше. Он дома?

– В лавке. Пошлю.

Она позвала девушку, велела сказать хозяину, что ждут из конторы Громова, и снова села к крыжовнику. Андрей предложил подождать в передней.

– В передней душнее. Здесь хоть окно. Вы о двенадцати тысячах?

– Иван Степанович вам рассказал?

– Рассказал. Сначала про то, что ничего страшного. Потом про двенадцать тысяч. Предпочла бы обратный порядок.

Николай поставил папку на свободный стул. Дом выглядел крепким и давно устроенным: тяжёлый буфет, зелёная скатерть, на стене два семейных портрета. Ничто не указывало на богатство, которым хочется хвастаться. Зато почти каждая вещь была из тех, которые трудно заменить, если однажды придётся продать.

– Можете мне пока ничего не объяснять, – сказала Варвара Петровна. – Я знаю, что муж должен сам. Только об одном скажите. Мне будут присылать бумаги на подпись?

– Пока мы ни о каких таких бумагах не знаем.

– Хорошо. Потому что в прошлый раз тоже сначала не знали.

Андрей посмотрел на неё. Она ловко отрезала засохший хвостик ягоды.

– Иван Степанович расскажет.

Он пришёл через четверть часа, запыхавшийся и недовольный тем, что его недовольство заметно.

– Сергей Николаевич, мы же условились…

– Нашлись сведения, которые нужно проверить сегодня.

Гаврилин взглянул на жену.

– Варя, мы бы поговорили.

– Я могу уйти. Но если опять будет про мой дом, позови до того, как решишь.

Она собрала миску и чашку на поднос. Андрей встал, открывая ей дверь. Когда они остались втроём, Гаврилин тяжело сел.

– Что случилось?

Андрей положил перед ним копию расписки Прасковьи Зотовой. Купец прочитал первую строку и оттолкнул лист.

– Это другое.

– Что именно другое?

– Вы же видите сумму.

– Двадцать пять рублей.

– Вот. А вы пришли ко мне так, будто нашли двенадцать тысяч.

– Я пришёл спросить, почему вы не рассказали о выплатах семьям.

– Потому что я не получал для этого денег!

– Но выдавали.

– Из своих. Из выручки. Приходили люди, плакали. Что мне было делать, гнать? Теперь выходит, лучше бы гнал.

Гаврилин вскочил, подошёл к буфету и открыл средний ящик. Несколько минут перебирал бумаги, каждый раз шумно бросая неподходящую на стол. Наконец вытащил небольшую книжку в мягкой обложке.

– Вот. Читайте.

Андрей не стал брать книгу из протянутой руки.

– Положите. И сядьте.

– Зачем?

– Чтобы мы могли прочитать.

Гаврилин положил книгу и сел. Внутри были расходы по лавке и дому. Жалованье, перевозки, починка крыши. Часть страниц вырвана – давно, судя по потемневшим краям. На нужном развороте двенадцать строк были объединены скобкой. «Семействам, впредь до расчёта». Суммы небольшие. Двадцать пять, десять, пятнадцать. Ещё три – Зотовой на дорогу. Внизу подведён итог: сто семнадцать рублей.

– Кто писал?

– Приказчик. Я проверял.

– Приказчик тот же, что вчера вас привозил?

– Нет, этот молодой. Тогда Кондрат Петрович был. Он теперь у зятя живёт. Работать не может, глаза.

– Адрес дадите?

– Дам.

– Сохранились расписки по остальным выдачам?

– Какие-то должны. Что люди возвращали. Не всякого же заставишь.

– Вы говорили Прасковье Зотовой, что осенью будет окончательный расчёт?

Гаврилин посмотрел на книгу.

– Говорил.

– Откуда знали?

– Мне сказали.

– Кто?

Он не ответил. Николай перестал листать книгу. Подождал, затем закрыл её, оставив палец между страницами. Андрей не торопил.

– Северцев, – сказал Гаврилин наконец. – Через своего человека. Не сам. Сказали, будет общее соглашение, расходы по несчастному случаю сведут, поставки отдельно, семьям отдельно. Кто должен, с того взыщут. Я пока давал немного, чтобы не ходили всякий день.

– Кем был его человек?

– Разные приходили.

– В тот раз?

– Тот, что сидел вчера у Свешникова. Беклемишев.

Андрей почувствовал короткое удовлетворение и не позволил ему перейти в следующую фразу.

– Вы узнали его вчера?

– Да.

– Почему не сказали?

– При нём?

– После.

– Вы и так всё спрашивали у него. Я думал, знаете.

– Я не знаю того, что вы не рассказали.

– Вы тогда с ним имели дело!

Гаврилин ударил ладонью по столу. Книжка подпрыгнула. Из коридора донеслись шаги и остановились. Купец оглянулся на дверь, понизил голос.

– Простите. Но вы же понимаете, как это звучит для меня. Я пришёл к человеку, который всё делал. Он ничего не помнит. Я рассказываю, как могу. Он сердится, что не всё рассказал.

Андрей убрал со стола свою тетрадь. В этой части клиент был прав. Болезнь Корсакова не обязывала Гаврилина заново узнавать собственное дело так, чтобы удобно было человеку из другого столетия.

– Хорошо, – сказал Андрей. – Давайте отделим. О нынешнем письме я узнал вчера. О ста семнадцати рублях – сейчас. О том, что Беклемишев разговаривал с вами в девяносто втором году, тоже сейчас. Я не сержусь, что вы помните больше меня. Мне нужно, чтобы вы не решали за меня, что имеет отношение к делу.

Купец провёл ладонью по лбу.

– Постараюсь.

– И ещё. Вы могли не получить двенадцать тысяч и всё же выдать людям сто семнадцать. Это не противоречие. Но противная сторона первой покажет ваши мелкие выплаты, если мы сами их скроем. Тогда придётся объяснять и деньги, и молчание.

Гаврилин взял книжку, посмотрел на итог.

– Мне их никто не вернул.

– Сто семнадцать?

– Конечно. Никто. Я ещё остался должен тем, у кого сам покупал. И теперь мне говорят, будто я нажился на вдовах.

– Вам обещали вернуть эти деньги?

– Учесть. В общем расчёте.

– Письменно?

– Нет.

Андрей кивнул. Не укоризненно – просто отмечая границу того, что у них было. Николай попросил разрешения переписать весь разворот, включая расходы до и после скобки. Гаврилин разрешил. Пока тот работал, Андрей вернулся к визиту у Свешникова.

– Его сын слышал слова «это плохо кончится».

Гаврилин поднял голову.

– Для меня плохо кончится. Я так и сказал. Если он начнёт требовать всё сразу, мне плохо кончится.

– Точно?

– Насколько могу помнить. Я не под запись с ним ругался.

– Вы говорили, что заставите его замолчать?

– Нет.

– Что придёте ещё?

– Говорил.

– Когда?

– Когда захочу.

Андрей подождал.

– Не пойду, – сказал купец. – Вы велели не ходить одному.

– Я прошу вас соблюдать это не ради моего удобства.

– Понимаю я.

По тому, как он сказал, было видно, что понимал не до конца. Угроза разорения имела для него вес. Неудачная фраза казалась пустяком, который юрист нарочно раздувает, чтобы оправдать свою надобность. Андрей знал, сколько дел начиналось с таких пустяков.

– Беклемишев посещал вас после мирового?

– Дважды. Может, три раза. Я был уже неинтересен. Всё подписано, спор кончен.

– Он приносил бумаги для вашей жены?

Гаврилин посмотрел на дверь.

– Вы с ней говорили?

– Она упомянула прежние бумаги на дом.

– Тогда, до мирового. Я хотел дать обеспечение, чтобы Северцев подождал. Варвара Петровна сказала, что лучше закроет лавку, чем отдаст отцовский дом под моё честное слово. Дальше разговор не пошёл.

– Беклемишев принял отказ спокойно?

– Он всё спокойно принимает.

Слова прозвучали с неожиданной неприязнью.

– Объясните.

– Я могу кричать. Свешников может кричать. Северцев мог столом трясти. Этот никогда. Он сидит и ждёт, пока ты сам устанешь. Потом говорит, как будто договорились. Иногда действительно выходит, что договорились, хотя ты не помнишь когда.

Гаврилин потёр пальцем след от чернил на скатерти.

– Вчера таким же был.

Николай закончил переписывать. Попросил дату и подпись под пояснением о том, кем велась книга и где хранилась. Андрей добавил, что подлинник нужно беречь, а перед передачей кому-либо они составят точную опись. Гаврилин согласился без спора. Когда они вышли в коридор, Варвара Петровна ждала там с конвертом.

– Вот это тоже возьмите посмотреть, – сказала она.

Купец недовольно шевельнулся.

– Варя…

– Здесь моего больше, чем твоего.

Андрей не взял конверт сразу.

– Что это?

– Письмо от того человека, который предлагал оформить обеспечение. Я тогда попросила прислать условия мне, раз речь о моём доме. Они, кажется, не ожидали, что я стану читать.

– Это ваши бумаги, – сказал Андрей. – Вы разрешаете использовать их для проверки обстоятельств дела мужа?

– Для проверки разрешаю. Прежде чем куда-то отдавать, скажите мне.

– Разумеется.

Она протянула конверт. Письмо занимало одну страницу. Беклемишев предлагал Варваре Петровне прибыть для обсуждения возможного обеспечения обязательств супруга. Подчёркивал, что никаких обременений без её согласия возникнуть не может. Всё было написано корректно, почти заботливо. Ниже стоял адрес конторы, через которую следовало согласовать время, и имя лица, от которого предполагалось получить краткосрочное содействие. Павел Алексеевич Вельяминов.

– Вы встречались с ним? – спросил Андрей.

– С Вельяминовым? Нет. Я никуда не поехала.

– Кто он вам?

– Мне никто. Благотворитель. В газетах бывает. Иван Степанович говорил, у него денег достаточно, чтобы нашими не интересоваться.

Гаврилин отвернулся.

– Я говорил, что он не ростовщик, – произнёс он.

– Одно другому мешает? – спросила Варвара Петровна.

Николай опустил глаза к тетради. Андрей попросил оставить письмо у хозяйки до завтрашней сверки, записал дату, адрес и точную формулировку. Она убрала его обратно в конверт.

– Иван Степанович, – сказал Андрей, – об этих бумагах нужно было рассказать тоже.

– Дом не заложили.

– Но теперь мы знаем, кто предлагал деньги.

Варвара Петровна открыла входную дверь.

– Вы уж приезжайте раньше, если понадобится. Только не посылайте человека с просьбой всё немедленно подписать. Так я никому не поверю.

– Правильно сделаете, – сказал Андрей.

Во дворе Николай остановился, чтобы спрятать записи от налетевшего ветра.

– Вельяминов, – произнёс он. – Я видел эту фамилию у Ремизова. Среди лиц, которым Нечаев направлял благодарности за участие в каком-то сборе.

– Это ещё ни о чём не говорит.

– Я и не говорю, что он виноват.

– Знаю. Запросим то, что касается старого предложения. Сам текст он может объяснить без всякой преступной истории.

Андрей посмотрел на окна столовой. Гаврилин стоял у стола, а жена что-то ему говорила, держа ладонь на закрытом конверте. Голосов с улицы было не слышно. По тому, как купец опустил голову, Андрей понял, что разговор для него тяжелее их расспросов.

– Вы думаете, он всё сказал? – спросил Николай.

– Нет.

– Тогда почему мы ушли?

– Потому что сегодня он отдал книгу, назвал Беклемишева и разрешил проверить приказчика. Если я ещё час буду добиваться обещания, что скрывать больше нечего, документов не прибавится.

Они вышли на улицу. У перекрёстка в тени дома стоял Беклемишев. Без трости, в том же светлом пальто. Он разговаривал с мальчиком-посыльным и протягивал ему монету. Увидев Андрея, отпустил мальчика и чуть наклонил голову.

– Сергей Николаевич. Как удачно.

– Для кого?

– Надеюсь, для нас обоих. Я хотел послать вам записку.

Андрей остановился так, чтобы Николай остался рядом.

– Слушаю.

– Павел Алексеевич Вельяминов готов помочь с доступом к старым расчётам. Ему сообщили, что Иван Степанович обеспокоен. Думаю, личный разговор снимет половину недоразумений.

– Кто ему сообщил?

– Я.

– Когда?

– После нашего вчерашнего разговора у Фёдора Андреевича. Вам удобно послезавтра?

Андрей посмотрел на него. Имя Вельяминова только что появилось на столе Варвары Петровны. Теперь человек с этим именем приглашал их к себе. Это могло быть обычным следствием вчерашней встречи. Могло означать, что за их вопросами следят быстрее, чем они успевают их задавать. Различить можно было только работой.