
Полная версия:
Разбойники
Голос (из башни). Горе! горе! Это ты говоришь там, Герман? С кем говоришь ты, Герман?
Моор. Там еще кто-то? Что за чудеса? (Бежит к башне). Если это колодник, отверженный людьми, – я разобью его цепи. Голос… снова… Где дверь?
Герман. О, сжальтесь! Не ходите дальше! Из сострадания пройдите мимо! (Загораживает ему дорогу).
Моор. Четыре замка! Прочь! Я должен дознаться. Теперь впервые прибегаю к тебе, воровство. Берет отпорные инструменты и отворяет решетчатую дверь. В глубине виден старик, высохший как скелет).
Старик. Сжальтесь над несчастным, сжальтесь!
Моор (в ужасе отступает). Голос моего отца!
Ст. Моор. Благодарю тебя, Господи! Настал час освобождения.
Моор. Дух старого Моора, что встревожило тебя в гробе? Если ты сошел в могилу с грехом на душе, заграждающим тебе путь к вратам рая – я стану служить обедни и панихиды, чтоб успокоить твою блуждающую тень. Если ты зарыл в землю золото вдов и сирот и в полночный час тебя невольно тянет к нему – я вырву клад из когтей самого заколдованного дракона, хоть извергай он в меня огнем и скрипи о мою саблю своими острыми зубами. Или пришел ты дать ответ на мои вопросы, растолковать мне загадку вечности? Говори, я не побледнею от страха.
Ст. Моор. Я не дух. Ощупай меня; я жив. О, жалкая ужасная жизнь!
Моор. Как – ты не был схоронен?
Ст. Моор. Я был схоронен? Дохлая собака лежит в склепе отцов моих, тогда как я вот уж три бесконечных месяца томлюсь в этой мрачной подземной пещере, куда во все это время не проник ко мне ни один солнечный луч, где ни разу не повеял на меня теплый воздух, не навестил меня ни один друг; где только каркают вороны, да воют полночные совы.
Моор. Небо и земля! Но кто ж так поступил с тобою?
Ст. Моор. Не проклинай его! Так поступил со мной родной сын, Франц.
Моор. Франц? Франц? О, вечный хаос!
Ст. Моор. Если ты человек и в тебе человеческое сердце, о, избавитель мой, которого я не знаю, то выслушай про горе отца, изготовленное ему его же собственными сыновьями. Три месяца взываю я об этом немым утесам, но только эхо передразнивает мои жалобы. Если ты человек и в тебе человеческое сердце…
Моор. Такие заклинания в состоянии вызвать и диких зверей из логовищ.
Ст. Моор. Я еще лежал на одре болезни и едва начинал оправляться, когда ко мне привели человека, который объявил мне, будто мой первенец погиб в сражении, причем вручил мне саблю, обагренную его кровью, и передал его последнее прощание и слова, что мое проклятие было причиною его смерти и отчаяния.
Моор (отворачивается от него). Это понятно!
Ст. Моор. Слушай далее! Я обеспамятел от этой вести. Меня, вероятно, сочли умершим, потому что, опомнившись, я лежал уже в гробу, и, как мертвец, был завернут в саван. Я стал стучать в крышку гроба. Она открылась. Была глубокая ночь. Мой сын Франц стоял передо мною. «Как!» вскричал он ужасным голосом: «Так ты вечно хочешь жить?» И в ту же минуту крышка захлопнулась надо мною. Звук этих слов лишил меня всех чувств. Когда я опять пришел в себя, то почувствовал, что гроб подняли и повезли. Наконец гроб был открыт. Он стоял перед входом в этот склеп, мой сын был возле него, и с ним человек, принесший мне окровавленную саблю Карла. Я обнимал колени Франца, и просил, и молил, и молил и обнимал их, и заклинал: мольбы отца не дошли до его сердца! «Пора костям на покой!» отвечал он: «ты довольно пожил!» И меня безжалостно бросили в подземелье, и сам Франц запер его за мною.
Моор. Это невозможно, это немыслимо! Вы, верно, ошиблись!
Ст. Моор. Ошибся, говоришь ты! Слушай далее, только не гневайся! Так пролежал я целые сутки, и ни одна душа не вспомнила обо мне. Давно уже человеческая нога не попирает этих мест, потому что в народе идет молва, будто тени отцов моих гремят цепями в развалинах и в полуночный час поют похоронные песни. Наконец дверь моя отворилась: вот этот человек принес мне хлеба и воды и объявил, что я осужден на голодную смерть, и что он может поплатиться жизнью, если узнают, что он меня кормит. Так жил я все это долгое время, но постоянный холод, спертый воздух и беспредельное горе делали свое дело: мои силы исчезли, тело сохло… Тысячу раз со слезами молил я Бога о смерти; но, видно, мера моего наказания еще не исполнилась, или, может быть, еще какая-нибудь радость ждет меня, что я каким-то чудом все перенес. Но я заслужил это… О, Карл! Карл!.. у него ведь не было еще и седых волос.
Моор. Довольно. Вставайте вы, дубье, вы, ледяные глыбы, ленивые бесчувственные сони] Вставайте! Не хотите? (Стреляет из пистолета над спящими разбойниками).
Разбойники (пробуждаясь). Эй, что там? что там?
Моор. Как, и этот рассказ не прогнал вашей дремоты? О, он в силах пробудить от вечного сна! Посмотрите сюда! посмотрите! Законы природы стали игрушкой, связь природы распалась, древний раздор выпущен на волю: сын убил отца своего.
Разбойники. Что говорит атаман?
Моор. Нет, он не убивал… Это слово слишком мягко… Сын тысячу раз колесовал, жег, резал, пытал своего отца! Нет, и эти слова слишком человечны! От чего самый грех покраснеет, каннибал содрогнется, чего в зонах не выдумали сами дьяволы… Сын – своего собственного отца! О, взгляните сюда, взгляните сюда! Он лишился чувств. В этот склеп сын – своего отца… Холод, нагота, голод, жажда… О, поглядите же, поглядите! – это мой отец!
Разбойники (сбегаю и окружают старика). Отец твой? отец твой?
Швейцер (почтительно подходит и падает перед мим на колени) Отец моего атамана, целую твои ноги! Мой кинжал к твоим услугам.
Моор. Месть, месть, месть за тебя, святотатственно оскорбленный старец! Так разрываю я от-ныне и до-века братский союз! (Разрывает платье свое с верху до низу). Так проклинаю я каждую каплю братской крови пред лицом отверстого неба! Внемлите мне, месяц и звезды! Внемли мне, полуночное небо, ты, взирающее на это злодейство! Внемли мне, трикраты страшный Бог! Ты, восседающий над месяцем, и мстящий и осуждающий над звездами, и пламенеющий над ночью! Здесь становлюсь я на колени, здесь простираю я три перста к небу, здесь клянусь я – и да выплюнет меня природа из границ своих, как зловредную тварь, если я нарушу эту клятву – клянусь не видать дневного света, пока кровь отцеубийцы, пролитая перед этим камнем, не задымится к солнцу! (Встает).
Разбойники. Это дьявольская штука! Вот, говорят, мы негодяи! Нет, такой штуки мы не сумеем выкинуть.
Моор. Да! и клянусь всеми ужасными вздохами тех, что умерли под ножами вашими, тех, что пожрало мое пламя и раздавила моя взорванная башня, мысль об убийстве или грабеже да не прежде взойдет к вам в головы, пока платье ваше до-красна не вымокнет в крови злодея! Вам, верно, никогда еще не снилось, чтоб вы могли стать десницею высших судеб? Нынче, нынче невидимая сила облагородила ремесло наше. Молитесь Тому, Кто даровал вам такой возвышенный жребий! Кто путеводил вас сюда, Кто удостоил вас быть ужасными ангелами Его мрачного судилища! Обнажите головы! Падите во прах и встаньте освященными! (Все становятся на колени).
Швейцер. Атаман, что нам делать?
Моор. Встань, Швейцер – и коснись этих священных седин! (Подводит его к отцу и дает ему локон волос в руки). Помнишь ли, как ты однажды раскроил голову богемскому драгуну, когда он занес надо мной саблю, а я – едва дышащий и истощенный – упал на колени? Тогда я обещал наградить тебя по-царски; но до сих пор не мог еще заплатить этого долга.
Швейцер. Правда, ты мне это обещал; но позволь мне вечно называть тебя своим должником.
Моор. Нет, теперь я расплачусь с тобою! Швейцер, такой чести еще не удостаивался ни один смертный: Швейцер, отмсти за отца моего! (Швейцер встает).
Швейцер. Великий атаман, нынче ты заставил меня в первый раз гордиться. Повели -где, как, когда мне убить его?
Моор. Каждая минута дорога; ты должен спешить. Выбери достойнейших из шайки и веди их к графскому замку. Стащи его с постели, если он спит или покоится в объятиях сладострастия; оторви его от стола, если он пьянствует, от распятия, если он молится на коленях; но – повторяю тебе, настрого наказываю тебе – доставь его живого! Тело того, кто лишь оцарапает ему кожу или вырвет хотя один волос, я разорву в клочки и предам на съедение плотоядным коршунам. Живого его мне надобно, и если ты доставишь его мне целым и невредимым – миллион получишь в награду. Я украду его у короля, с опасностью жизни – и ты будешь свободен, как ветер в поле. Ты понял, Швейцер? – спеши же!
Швейцер. Довольно, атаман! Вот тебе рука моя: увидишь или нас обоих, или ни одного из нас. Черные ангелы Швейцера, идем! (Уходит со своим отрядом).
Моор. Вы-ж остальные – рассейтесь по лесу. Я остаюсь!
Пятое действие
Первая сцена
Анфилада комнат. Темная ночь.
Даниэль входит с фонарем и узлом.
Прости, дорогой, родимый дом! Много видел я хорошего и доброго в тебе при покойном графе. Царство небесное – тебе, давно-истлевший, и горючия слезы твоего старого слуги. При тебе дом этот был приютом сирых и прибежищем всех скорбящих, а твой сын превратил его в разбойничий вертеп. Прощай и ты, мой милый пол! часто мел тебя старый Даниэль! Прости и ты, моя дорогая печь: мне, старику, тяжело расставаться с тобою. Мне все здесь так знакомо. Ах, горько, горько тебе, старый Елисей! Но, Господи, избавь меня от обмана и козней! Убогим пришел я сюда, убогим и отхожу я отсюда, но душа моя чиста. (Едва он хочет, как вбегает Франц).
Франц, в халате.
Даниэль. Мать пресвятая Богородица! сам граф. (Гасит фонарь).
Франц. Измена! измена! Духи встают из гробов! Царство мертвых, исторгнутое из вечного сна, взывает ко мне: убийца, убийца! Кто это там шевелится?
Даниэль (со страхом). Господи, сохрани нас и помилуй! Так это вы, граф, так страшно кричите на весь замок, что все, как полоумные, вскакивают с постелей?
Франц. С постелей? А кто вам позволил спать? Пошел, зажги свет! (Даниэль уходит. Является другой слуга). Никто не смей спать в это время. Слышишь ты? Все на ноги! Вооружитесь! зарядите ружья! Видел ли ты, как они неслись?…
Слуга. Кто, ваше сиятельство?
Франц. Кто, баранья голова! кто! Так хладнокровно, так равнодушно смеешь спрашивать – кто? Я чуть в обморок не упал… Кто, ослиная голова! кто! Духи и черти! Который час?
Слуга. Сторож только что прокричал два.
Франц. Два? Эта ночь, видно, хочет протянуться до страшного суда? Не слыхал ли ты шума вблизи? победных криков? топота коней? Где Ка… где граф, я хочу сказать?
Слуга. Не знаю, сударь.
Франц. Не знаешь? Ты также с ними в стачке? Я вырву у тебя сердце из груди! Убирайся с своим проклятым «не знаю»! Пошел, позови пастора!
Слуга. Ваше сиятельство…
Франц. Ты ворчишь, медлишь?(Слуга поспешно уходит). Как! и нищий против меня в заговоре? Небо, ад! Все против меня в заговоре?
Даниэль (возвращается со светом). Ваше сиятельство!
Франц. Нет, я не дрожу. Ведь это только сон[55]. Мертвые не встают. Кто говорит, что я дрожу и бледнею? Мне так легко, так хорошо.
Даниэль. Вы бледны, как смерть; ваш голос дрожит.
Франц. У меня лихорадка. Когда пастор придет – скажи, что у меня лихорадка. Я завтра же пущу себе кровь – скажи так пастору.
Даниэль. Не прикажите ли несколько капель бальзаму на сахаре?
Франц. Дай бальзаму! Пастор долго еще не придет. Голос дрожит у меня: дай мне бальзаму!
Даниэль. Пожалуйте ж мне ключи: я схожу вниз достать из шкафа…
Франц. Нет, нет, нет! останься или я пойду вместе с тобой. Ты видишь сам – я не могу остаться один. Может случиться, что я – сам видишь – упаду в обморок, если останусь один. Не надо, на надо! И так пройдет – оставайся.
Даниэль. Да вы, в самом деле, очень нездоровы.
Франц. Да, точно, точно! – вот и все тут! А болезнь расстраивает мозг и насылает бессмысленные, страшные сны. Не правда ли, Даниэль? Сны происходят из желудка: сны ничего не значат. Мне еще сейчас снился такой веселый сон… (Падает в обморок).
Даниэль. Боже милосердый! что это с! ним? Георг! Конрад! Бастиан! Мартин!; Да подайте хоть знак, что вы живы! (Толкает Франца). Да придете ли вы в себя? Еще, пожалуй, скажут, что я убил его! Господи, сохрани меня и помилуй!
Франц (в бреду). Прочь, прочь, гадкий скелет! Чего ты толкаешь меня? Мертвые еще не встают…
Даниэль. О, небесное милосердие! – он с ума сошел.
Франц (медленно встает). Где я? Это: ты, Даниэль? Я говорил что-нибудь? Не! обращай на это внимания! Все, что я ни говорил – ложь, сущая ложь. Пойдем! помоги мне! Это только действие обморока… оттого… оттого, что я не выспался.
Даниэль. Хоть бы Иоганн пришел; я побежал бы сейчас за доктором.
Франц. Останься! Садись возле меня на софу – вот так. Ты – умный человек, добрый человек. Дай, я расскажу тебе…
Даниэль. Не теперь – в другой раз!.. Я уложу вас в постель: вам нужен покой.
Франц. Нет, прошу тебя, выслушай и осмей меня хорошенько. Видишь ли, мне снилось, будто я только что встал из-за царского обеда, и сердце билось у меня от наслаждения, и я, упоенный, лежал в саду на траве, как вдруг – это было как будто в полдень – вдруг… Да смейся же надо мною, говорю тебе…
Даниэль. Вдруг?
Франц. Вдруг страшный удар грома поражает слух мой: в трепете встаю я, и что же? – вижу: ярким пламенем горит весь горизонт; и горы, и леса, и города растоплены, как воск в печи; воющий ветер метет и море, и землю, и небо… Вдруг раздалось с вышины, как-будто из медных труб: Земля, отдай мертвецов своих, отдай мертвецов своих, море. И вот – голая степь стала трескаться и выбрасывать черепа и ребра, и челюсти, и ноги – и они сростались, становились телами и затем видимо-невидимо неслись по воздуху, точно живая буря. Я взглянул вверх, и что же? – я очутился у подошвы громоносного Синая. Гляжу – надо мною толпы народа и подо мною толпы, а на самой вершине горы, на трех дымящихся престолах, три старца, от взгляда которых бежала всякая тварь.
Даниэль. Да это подобие страшного суда!
Франц. Не правда ли, какая бессмыслица? Вот встал первый из них подобный звездной ночи. Он держал в руке железный перстень, и держал его между восходом и закатом, и так говорил: «Вечно, свято, праведно, не ложно! Есть только одна истина, есть одна добродетель. Горе, горе, горе сомневающемуся червю!» Потом встал второй. У него в руке было блестящее зеркало, и держал он его между восходом и закатом, итак говорил: «Зеркало это – истина; лицемерие и притворство не выдержат его отражений». И я устрашился, и весь народ со мною, потому что в ужасном зеркале отражались одни головы змей, тигров и леопардов. Потом встал третий. У того были в руке железные весы, и держал он их между восходом и закатом, и так говорил: «Подойдите ближе, дети Адамовы! Я взвешиваю помышления в чаше моего гнева, а тела – гирями моей мести!»
Длниэль. Господи помилуй!
Франц. Бледные, как снег, стояли мы все. Ожидание боязливо билось в каждой груди. Вдруг мне показалось, будто мое имя первое раздалось посреди горней бури: мозг застыл в костях моих, и зубы громко застучали. Весы зазвенели, загрохотал утес и часы потекли один за другим мимо ошую висящей чаши – и один за другим бросали в нее по смертному греху.
Даниэль. Да простит вас Бог!
Франц. Этого он не сделал. Чаша росла и становилась горою; но другая, полная крови искупления, еще удерживала ее высоко на воздухе. Наконец, подошел старик, согбенный страданиями, глодавший руку от нестерпимого голода. Глаза всех в ужасе отворотились от старика. Я узнал старика. Он вырвал клок серебристых волос, бросил его в чашу грехов – и она пала, в мгновение ока пала до самой преисподней, а чаша искупления качалась высоко, высоко. И услышал я гремящий голос среди шума и дыма: «Милосердие, милосердие каждому грешнику земли и преисподней! – ты один отринут!» (Глубокое молчание). Ну, что ж ты не смеешься?
Даниэль. До смеха ли тут, когда у меня мороз по коже подирает! Сны нисходят от Бога.
Франц. Что ты! Не говори мне этого! Назови меня дураком, бессмысленным, безтолковым дураком. Ради Бога! дорогой Даниэль, прошу тебя, – высмей меня хорошенько!
Даниэль. Сны нисходят от Бога. Я стану молиться за вас.
Франц. Ты лжешь, говорю я. Иди сейчас же, беги, лети и отыщи мне пастора; вели ему, чтоб он спешил. Но повторяю тебе, ты лжешь!
Даниэль. Бог да простит вас (Уходит).
Франц. Мудрость черни – трусость черни! Ведь еще не доказано, что прошедшее не прошло, или что всевидящее око царствует над! звездами. Гм! гм! кто это надоумил меня? Разве есть мститель превыше звезд? Нет нет!.. да, да! Все ужасно говорит мне: «есть Судия над звездами!» И к этому надзвездному Судии предстать в эту же ночь! Нет – это жалкая норка, куда хочет заползти твоя трусость. Пусто, глухо там, над звездами. А если в самом деле что нибудь да есть там? Нет, нет, там ничего нет! Я хочу, приказываю, чтобы там ничего не было! Но если есть? Горе тебе, если все перечтется, если в эту же ночь перечтется!.. Отчего мороз проникает в мои кости? Умереть! Отчего это слово так поражает меня? Отдать отчет Судии небесному… О, если Он справедлив, сироты, вдовы, беспомощные, угнетенные – все возопиют к Нему. Но если Он; справедлив, то зачем они страдали? зачем я торжествовал над ними?
Пастор Мозер входит.
Мозер. Вы посылали за мною, граф? Удивляюсь! Это – в первый раз в моей жизни! Угодно вам насмехаться над религией, или вы начинаете уже трепетать перед нею?
Франц. Насмехаться или трепетать – все смотря по тому, как ты станешь отвечать. Послушай, Мозер! я стану доказывать тебе, что ты или сам дурак, или! людей дурачишь, а ты опровергай меня, Слышишь? Горе тебе, если ты не будешь отвечать мне!
Мозер. Вы вызываете Всевышнего на суд свой. Он вам некогда ответит.
Франц. Теперь, теперь хочу я знать это, сейчас, сию минуту, чтоб не наделать глупостей и в час нужды не воззвать к идолу черни. Я часто, насмехаясь, говорил тебе за бокалом бургонского: «Нет Бога!» Теперь я без шуток говорю с тобою и повторяю: «Нет Бога!» Опровергай меня всеми орудиями, какие имеешь в своей власти – и я их рассею одним дуновением уст моих.
Мозер. Когда б ты также легко мог рассеять гром, который, тысячекраты поразит твою надменную душу! Этот всевидящий Бог, которого ты, глупец и злодей, хочешь уничтожить в среде Его созданий, не имеет нужды оправдываться устами праха. Он так же велик в своих ужасных карах, как и в улыбке торжествующей добродетели.
Франц. Знатно, поп! вот это по мне!
Мозер. Я пришел сюда по делам высшего Владыки, и говорю с таким же червем, как и я, которому не намерен нравиться. Знаю, что разве одним чудом можно вынудить признание у твоей закоснелой злости, но если так сильно твое убеждение, зачем призывать меня? Скажи, зачем ты посылал за мною в полночь?
Франц. Потому что я соскучился и мне надоели шахматы. Вот мне и вздумалось, скуки ради, погрызться с попом. Пустым стращаньем с меня немного возьмешь. Я очень хорошо знаю, что тот, кто здесь попал в просак, надеется на вечность – и жестоко ошибется. Я читал, что все наше существо есть не что иное, как обращение крови, и что, вместе с последнею каплею, застывают душа и мысли. Дух разделяет с телом все его слабости, стало-быть и должен уничтожиться вместе с его разрушением, испариться вместе с гниением. Попади тебе в мозг одна капля воды – и твоя жизнь внезапно остановится и будет граничить потом с небытием – потом наступит смерть. Ощущение есть сотрясение некоторых струн – и разбитые клавикорды не звучат более. Разрушь я свои семь замков, или разбей я эту Венеру – и симметрии и красоты не стало. То же и с нашей бессмертной душою.
Мозер. Это философия вашего отчаяния. Но ваше собственное сердце, боязливо бьющееся в груди, обличает вас. Всю эту паутину систем разорвут слова: «ты должен умереть!» Я вызываю вас – и пусть это послужит испытанием: если и в час смерти вы будете так-же непоколебимы, если ваши убеждения и тогда вам не изменят – вы победили; но если малейший трепет хоть на миг овладеет вами, тогда – горе вам: вы обманулись!
Франц (в смущении). Если трепет овладеет мною?
Мозер. Много видал я таких же несчастных, которые всю жизнь храбро противустояли истине; но в час смерти – обман исчезал. Я буду стоять у вашего смертного одра. Мне даже хочется посмотреть в глаза вам, когда доктор возьмет вашу холодную, влажную руку, станет напрасно доискиваться слабого пульса, взглянет на вас и потом с ужасным пожатием плеч скажет; «человеческая помощь напрасна!» Бойтесь, о бойтесь тогда, чтобы не иметь вида Ричарда или Нерона.
Франц. Нет, нет!
Мозер. И это «нет» превратится тогда в вопиющее «да». Внутренний суд, которого вам никогда не подкупить скептическими доводами, вдруг проснется и призовет вас на суд свой. Но это пробуждение будет подобно пробуждению заживо-погребенного во чреве кладбища; это будет ярость самоубийцы, который кается после того, как наложил на себя руки; это будет молния, которая внезапно осветит полночь вашей жизни; это будет один только взгляд… И если вы и тогда останетесь непреклонными – вы правы.
Франц (взволнованный, ходит взад и вперед по комнате). Поповские бредни! поповские бредни!
Мозер. И вот впервые мечи вечности растерзают вашу душу; но уже будет поздно. Мысль о Боге разбудит ужасного соседа: имя его – Судия. Моор, на конце вашего мизинца висит жизнь тысячей и из этих тысячей девятьсот девяносто девять вы сделали несчастными. Чтоб-быть Нероном, вам недостает только Римской империи, и Перу, чтобы называться Пизарро. Неужели вы думаете, что Бог допустит, чтобы единый человек, как бешеный, хозяйничал в Его мире и все становил вверх дном? Неужели вы думаете, что эти девятьсот девяносто девять созданы для того только, чтобы гибнуть от руки вашей, или быть куклами вашей сатанинской игры? О, не думайте этого! Он потребует некогда от вас каждую минуту, что вы украли у них, каждую радость, что вы им отравили, каждый шаг к совершенству, что вы преградили им… И если вы и на это ответите ему, Моор, – вы правы.
Франц. Довольно, ни слова более! Уж не думаешь ли ты, что я с этих пор стану плясать под твою дудку?
Мозер. Нет, Моор, судьба людей стоит в страшно-прекрасном равновесии. Чаша весов, понижаясь в этой жизни, возвысится в той; возвысясь в этой, упалет в той. Что было здесь временным страданием, будет там вечным торжеством; что было здесь конечным торжеством, будет там вечным, бесконечным отчаяньем.
Франц (яростно наступает на него). Гром да поразит тебя немотою, лжец бесстыдный! Я вырву проклятый язык у тебя из горла!
Мозер. А! Вы уже начинаете чувствовать всю тяжесть правды, тогда как я еще и не приступал к доказательствам. Теперь приступим к ним.
Франц. Молчи! ступай в ад с своими доказательствами! Душа наша уничтожится, говорю я тебе – и я не хочу слышать твоих доказательств.
Мозер. Вот об этом-то и стонут духи преисподней; но небесный Судия качает головою. Неужели вы полагаете, что в пустынном царстве пустоты вы избежите десницы предвечного Мстителя? Взойдете на небо – Он там! сойдете в ад – Он опять там! Скажете морю: «спрячь меня!» и тьме – «укрой меня!» – и тьма исполнится света около вас и ночь обратится в день. Но ваш бессмертный дух борется только со словом и побеждает слепую мысль.