Стылая Топь. Путь домой

Александра Шервинская

Стылая Топь. Путь домой

Глава 1

Узкая, кое-где заросшая блёклой травой тропа оборвалась у бездонной пасти ущелья, словно перерубленная гигантским невидимым мечом. Позади уже давно осталась Лавернея, мир тумана, развалин, заросшего мхом мокрого дерева и низкого серого неба. Впереди была полная неизвестность.

Первые шаги вглубь скального массива дались нам достаточно легко, так как за спиной всё ещё можно было увидеть серый свет, говорящий о том, что там осталась пусть странная и небезопасная, но жизнь. Однако за первым же поворотом мрак обрушился на нас многотонной махиной, и лишь когда Григор зажёг факелы, стало немного легче.

Тьма сгустилась мгновенно, становясь почти осязаемой, тяжелой тканью, которая липнет к коже и глушит звуки. Здесь не было горизонта, не было перспективы — только замкнутое пространство из сырого гранита и базальта.

Даже сам воздух здесь пах иначе: вековой пылью, по которой еще не ступала нога человека, озоном перед магической бурей и медным привкусом древней крови земли. Он был густым, тягучим, и его приходилось пить маленькими осторожными глотками. Каждый вдох отдавался в груди холодом и глухой безнадёжностью. Факел в руке чадил едким дымом, роняя капли застывшей смолы, похожие на черную кровь. Его дрожащее пламя выхватывало из мрака лишь крошечные фрагменты реальности.

Когда в прошлый раз мы с Линой ушли под скалы, она вела меня другим путём, гораздо более обжитым, если можно так выразиться. Наверное, дело было в том, что в Подземелья Желаний пусть изредка, но всё же забредали люди, а путь, который нашёл Григор, был совершенно иным.

Факел выхватывал из тьмы фрагменты какой-то совершенно чуждой жизни, не имеющей ничего общего ни с Землёй, ни с Лавернеей, ни с каким-либо другим миром, где мне довелось побывать.

Стены, сочащиеся ледяной слизью, где в известняковых наплывах навеки застыли скелеты доисторических тварей с прозрачными крыльями и внушительными жвалами. Казалось, они следили за нами своими давно погасшими глазами, по-прежнему полными ненависти и вечного голода.

Своды, увешанные сталактитами — длинными каменными клыками, с которых раз в вечность срывались тяжелые капли. Звук их падения о базальтовый пол звучал как удар погребального колокола в пустом соборе. Эхо здесь обретало плотность: оно хватало звуки наших шагов, комкало его, дробило на тысячи шепчущих голосов и швыряло в спину, заставляя постоянно оглядываться через плечо.

Фосфоресцирующий мох цвета болотного огня, который рос только там, где камень рассекали жилы какого-то явно драгоценного металла, соседствовал с бледными, лишенными корней цветами-уродцами, пьющими влагу прямо из трещин.

Дорога, по которой мы брели, змеилась вдоль подземной реки. Вода внизу была чёрной, как расплавленное стекло, и казалась абсолютно неподвижной, но если присесть на корточки, то было видно, как она стремительно несет свои воды во тьму, ворочая на дне огромные валуны.

— Не смотри, — как-то сказал мне Григор, когда я в очередной раз замер, всматриваясь в чёрную воду, — не привлекай ненужного внимания.

Над самой поверхностью клубился холодный туман, принимавший в свете факелов причудливые очертания — то вытянутую скрюченную руку, то оскаленную пасть. В этом тумане плясали синие огоньки, заманивая путников в глубокие боковые штреки, заканчивающиеся вертикальными колодцами.

Само сердце горы билось здесь глухо и редко. Это была не просто игра воображения или стук нашей собственной крови в висках. Раз в несколько минут по каменному полу проходила едва ощутимая вибрация, а с низкого потолка с тихим шорохом осыпалась мелкая пыль. Где-то в непостижимой глубине ворочалась раскалённая древняя магма, дышали забытые боги или спало нечто, чему нет имени в языках поверхности. Скалы давили своей массой, сжимая незримые тиски. Плечи сами собой поднимались, пытаясь защитить шею, хотелось пригнуть голову, хотя до шершавых сводов было еще целых три человеческих роста.

В боковых расщелинах, куда не дотягивался даже самый отчаянный луч света, жила первородная мгла. Она была не просто отсутствием освещения — она была живой, мыслящей. Из нее приходили сквозняки, приносящие запахи чужих миров: сладковатый аромат гниющих джунглей иных реальностей, сухой жар адских кузниц или мертвенный холод астральных пустошей. Иногда оттуда доносился перестук множества мелких лапок или низкий, утробный гул, от которого начинали ныть зубы.

Порой на стенах можно рассмотреть знаки, начертанные, возможно, сотни тысяч лет назад неведомыми существами, от которых не осталось даже названия. Они слабо пульсировали багровым, предупреждая о ловушках, которые давно стали частью ландшафта — например, о трещине, дышащей ядовитым паром, или о поле спящих гарпий, похожих на комья свалявшейся шерсти.

Мы шли, привязав к поясу верёвку, потому что потеряться в этих местах — значило погибнуть, тут без вариантов. Звуки шагов тонули в толстом слое песка и праха, поэтому единственным ориентиром служило тяжелое дыхание идущего впереди. Оружие казалось нелепым и легким против этого бесконечного монолита, но ладони на рукоятях мечей все равно сжимались до побелевших костяшек.

Усталость оседала в костях свинцом, а голод притуплялся, сменяясь странной апатией. Скалы вытягивали тепло не только из тел, но и из памяти. Мысли становились вязкими, картинки солнечного дня казались далеким, выдуманным сном. Единственное, что заставляло передвигать ноги — надежда на то, что эта каменная утроба рано или поздно выплюнет нас в какой-нибудь обитаемый мир. Ну или хотя бы в более обитаемые места…

Видимо, скалам мы тоже изрядно поднадоели, тем более что ни штриха, ни я внешне никак не показывали, что силы уже на исходе. Мы пёрли вперёд с упрямством, достойным не одного и не двух, а целого стада баранов.

И вот на исходе я даже не возьмусь угадывать, какого дня моего лица коснулось едва заметное дуновение ветра. Это, конечно, был не ветер в привычном понимании, а лёгкое, неуверенное колебание воздуха, от которого чуть качнулось чадящее пламя факелов.

— Неужели, — хрипло проговорил Григор, шедший последнюю часть пути вторым — мы регулярно менялись, не опасаясь заблудиться, так как дорога была одна, а в боковые штреки ни один из нас не полез бы: не настолько мы пока повредились рассудком.

— Я согласен даже на большую пещеру, — таким же каркающим голосом отозвался я, — лишь бы хоть немного побыть где-нибудь, где нет ощущения, что ты бродишь по бесконечному лабиринту без начала и конца.

— Согласен, — кивнул штриха, точнее, я предположил, что он кивнул: глаз на спине у меня пока ещё не было, — я люблю горы, но даже мне уже тяжеловато. Они тут не такие, как были у нас, в Валиуне. Там камень ласковый, тёплый, надёжный, как старый друг… А здесь всё чужое, враждебное, холодное… Но что делать, если другого пути нет?

— Ну, раз ты говоришь, что нам сюда, значит, так оно и есть, — нарочито бодро сказал я, — я-то просто иду туда, куда ты меня ведёшь, не имея ни малейшего представления о том, где мы вообще сейчас находимся.

— Если чутьё меня не обманывает, мы в нескольких переходах от того места, где можно открыть проход в мой мир, в Валиуну. Там мы соберём мой народ и пойдём к тому месту, где я нашёл вход в другой мир, у которого пока даже нет названия, потому что его некому было дать: там нет мыслящих существ. Зато много зелени, хищных зверей и места для жизни. Мы вдохнём в него жизнь, дадим ему имя и перестанем наконец-то быть изгоями.

— Я помогу всем, чем смогу, ты ведь знаешь, — я прибавил шагу, так как впереди, пока ещё едва заметно, но начало светлеть. Если там и пещера, то очень большая и светлая. А раз в неё проникает много света, значит, там есть достаточно большое отверстие, чтобы в него протиснулись два ловких и хорошо физически подготовленных мужчины.

Свет впереди оказался не выходом, а лишь огромной каверной — каменным пузырем в теле горы. Но после бесконечного давления стен и этот провал показался нам чудом из чудес. Мы рухнули на каменный пол и не могли надышаться: настолько сладким показался нам здешний воздух после бесконечного лабиринта.

Здесь он был иным: сухим, пахнущим дождём и молниями далеких гроз, а под ногами вместо песка хрустел мелкий гравий из чистого кварца. Мы огляделись: широкое пространство пещеры было разделено надвое бесшумно несущей свои воды рекой, которая наверняка где-то превращалась в ревущий водопад. Пол был сухим, а наверху можно было рассмотреть несколько проёмов с неровными краями, до которых при определённом старании вполне можно было добраться.

Григор сбросил с плеча тяжелую сумку, сел прямо на камень, скрестив ноги, и воткнул факел в расщелину. Его лицо, обычно суровое и собранное, впервые за весь поход дрогнуло. Он долго смотрел на черную воду внизу, прежде чем заговорить.

— Ты никогда не спрашивал, Коста, почему мы готовы отдать жизнь за клочок чужой земли, и я благодарен тебе за это терпение, — начал он, глядя куда-то сквозь стену пещеры. — Чтобы ты понял, тебе нужно увидеть Валиуну моими глазами. Наш мир, точнее, то, что от него осталось… он маленький. Не крошечный, как скорлупка, но тесный. Представь себе глубокую долину, со всех сторон запертую кольцом Чёрных гор. Они непреодолимы: там нет перевалов, только отвесные базальтовые стены, о которые разбивается любой ветер. Десятки смельчаков пробовали найти хоть какую-то тропу, ведущую на ту сторону гор, но ни один из них не вернулся с победой. Возможно, теперь за Чёрными горами мир просто заканчивается… я не знаю. Никто не знает. Когда-то Валиуна была прекрасна: заросшие лесами горные склоны, свирепые хищники, бой с которыми был целью любого мужчины племени. Но несколько лет назад над Валиуной пронёсся магический смерч, уничтоживший почти всё: остатки племени укрылись в этой долине, из которой нет выхода.

Я молча слушал, боясь даже лишним движением помешать Григору: да, мне нужно знать как можно больше о мире, дверь в который предстоит открыть, но я понимал, как тяжело моему другу говорить о доме.

— Солнце там теперь тусклое, бледно-оранжевое. Оно никогда не поднимается высоко, вечно цепляясь краем за пики хребта. Из-за этого у нас вечные сумерки, но мы — ночные жители и не любим яркого света. Растительности уже почти нет, так как земля покрыта жестким, похожим на металлическую стружку мхом цвета старой ржавчины. Вся трава, какая есть, уходит на корм домашним животным, которые дают молоко и мясо, необходимые всем, особенно детям. Мох больно режет босые ноги, но спасает от эрозии — дождей в нынешней Валиуне тоже почти не бывает, вся вода собирается в одном мутном озере на дне долины. Деревья… У нас остались лишь «плакальщики». Это узловатые, искривленные карлики высотой в два человеческих роста. Их кора напоминает застывшую смолу, она маслянистая на ощупь и всегда холодная. А листья… если их можно так назвать… похожи на тонкие свинцовые пластины. Когда дует редкий ветер, они не шелестят. Они воют. Тонко, протяжно, словно души предков, замурованных в камень. Этот звук сводит с ума по ночам.

Я поёжился, представив себе эту безрадостную картину и подумал, что сделаю всё возможное, чтобы дать возможность соплеменникам Григора покинуть это ужасное место. Штриха между тем продолжал:

— Животный мир постепенно умирал вместе с нашими надеждами. Уцелевшие хищники давно перебили друг друга или выродились, лишив остатки племени питания. Последняя тварь, которую боятся наши дети, — это «каменный клещ», слепой паук размером с ладонь, живущий в трещинах скал. Он не ядовит, но его огромные жвалы перекусывают берцовую кость взрослого мужчины. Мы охотимся на подземных ящериц, белых, безглазых, мясо которых воняет сырой известью и едва утоляет голод, а кровь пресна и отвратительна на вкус. Мой народ умирает, Коста. Не от болезней. От пустоты. Женщины перестают рожать — тела просто отказываются приводить новую жизнь в мир, где для нее нет еды. Отец… наш глава, Старейшина Рорик… он делил свою порцию крови на троих, делая вид, что уже поел. Я знаю, потому что однажды нашел спрятанную им бутыль с остатками. Когда стало ясно, что еще одна зима опустошит последние кладовые, отец позвал меня в Пещеру Шепота — самое тихое место в долине, где эхо не множит звуки. Стены там покрыты солью, выступившей из пересыхающего озера.

— Ты единственный, кто видит трещины в горе не как преграду, а как возможность, Григор, — сказал тогда отец. Его голос скрипел, как песок на зубах. — Твоя кровь слишком горяча для того, чтобы просто ждать. Ты должен уйти. Найти другой мир и того, кто сможет открыть путь.

Я спросил его, каким богам молиться, чтобы найти выход. И знаешь, что ответил мне человек, чей род хранит память тысячи лет?

— Никаким. Боги забыли нашу долину. Им плевать, вымрем мы или станем пылью. Если хочешь спасти племя — ищи Ключ. И он рассказал мне старую легенду о том, что катастрофа была предсказана, но в неё никто не верил. В пророчестве говорилось о том, что племя будет заперто здесь до тех пор, пока не придет Носитель Искры. Тот, чья суть способна напитать мертвый механизм древней двери. Отец видел знаки: дрожь камня, которая проходит по нашему миру раз в поколение, стала сильнее. Грань истончилась. Он отправил разведчиков во все доступные щели, но возвращались либо куски тел, либо безумцы. Пока один из них, сойдя с ума от голода и тьмы, не пролепетал перед смертью о сером человеке, который ходит между мирами, как по собственному саду, и чье присутствие заставляет камни петь, а тварей - прятаться в норы. Отец решил, что речь о Ловчем. О таком, как ты. Поэтому я здесь, Коста: мне нужна твоя способность находить путь там, где его нет. Моя задача проста и невыполнима одновременно: открыть проход в новый мир. Я смог найти щель, сочащуюся зеленью и влагой, и заглянуть в тот мир. Оттуда веяло тёплым живым ветром, там рычали хищные звери и там не было ни единого признака присутствия мыслящих существ. Это было спасение! Но эта щель запечатана магией такой плотности, что я чуть не сошёл с ума, просто стоя рядом. Нужен Проводник. Нужно, чтобы кто-то взял меня за руку и буквально пропихнул сквозь игольное ушко реальности. А потом… Потом я вернусь за ними. Соберу последних уцелевших обитателей Валиуны. Мы возьмем то немногое, что сможем унести и что хранит память предков — костяные ножи, бурдюки из желудков подземных тварей и детей, которые уже забывают вкус настоящей крови. И уйдем туда.

Григор вытащил из-за пазухи и развернул кусок непромокаемой ткани или шкуры, извлёк начерченную на пергаменте карту и показал мне.

— Вот сюда, — палец Григора уперся в край карты. — За Перистый пик. Там, где скала осыпается в пыль. Я чувствую запах оттуда. Запах мокрой земли, гниющих листьев и дикого зверя. Запах жизни.

Он поднял на меня усталые глаза: в пляшущем свете факелов они казались абсолютно черными, но в самой глубине плескалось отчаянная, первобытная отвага вождя, готового сжечь себя дотла ради спасения своего народа.

Глава 2

Глава 2

— Тогда давай решать, куда мы двинемся дальше.

Я постарался максимально удобно устроиться на каменном полу, чтобы дать хотя бы непродолжительный отдых уставшим ногам. Почему-то вдруг вспомнилось, как когда-то давно, даже не в прошлой, а в позапрошлой жизни, я порой с раздражением посматривал на фитнес-браслет, напряжённо ожидая, когда же тот сообщит, что пройдены злополучные обязательные десять тысяч шагов. Интересно, сколько мы наматывали в этих бесконечных каменных коридорах? Боюсь, от таких цифр славный, но ничего из себя не представляющий как боец Костик Храмцов, несмотря на регулярные походы, впал бы в состояние абсолютного культурного шока.

— Вариантов у нас не слишком много, — штриха протянул мне фляжку с остатками воды, — либо мы идём дальше под скалами, либо пытаемся посмотреть, куда нас занесло на этот раз.

— А как мы узнаем, что находимся рядом с тем местом, где надо искать дверь в твою Валиуну? Я, честно говоря, до сих пор не очень хорошо понимаю принцип, по которому открываю двери в другие миры. Это каждый раз происходит по-разному. Иногда я просто вхожу в реальную дверь, с замками, ручками и прочими классическими атрибутами. Иногда передо мной появляется что-то типа тонкой плёнки, а один раз было так, что я просто перешёл на другую сторону улицы — и оказался в другом мире, правда, очень быстро оттуда сбежал, поняв, что мне нечего там делать.

— Я почувствую зов, а ты уже посмотришь, как будет выглядеть для тебя вход в мой мир, — штриха и не подумал смеяться над причудами моего дара. — Но пока я ничего не ощущаю, Коста… надо двигаться дальше.

— Надо — значит, двинемся, — философски отозвался я, — вот только решим, как, и сразу отправимся.

— Я бы выбрал коридоры, хотя мне очень не нравится, как они выглядят, — задумчиво проговорил Григор, — смотри, те, откуда мы пришли, тёмные, холодные, просто дыры в камне. А теперь внимательно взгляни вперёд, на те, что уходят из этой пещеры дальше.

Я последовал его совету и пристально всмотрелся в три хода, расположенных на противоположной скальной стене.

Сначала я ничего не заметил, но через несколько секунд увидел, как с потолка одного из проходов упало несколько крохотных камешков, практически незаметных, настолько маленьких, что звук от их падения был не слышен даже на таком расстоянии. Я и заметить-то их смог исключительно благодаря натренированному зрению Ловчего.

— Это панцирники, — пояснил Григор, — они селятся над коридорами, отыскивая ответвления, щели и трещины. В узких коридорах внизу хозяйничают «костянки». Ползучие твари размером с собаку, но плоские, как блин. Они растворяют камень кислотой и впрыскивают ее в плоть. От жертвы остается только горстка мокрой одежды или шкура и кучка белых костей, причём всё это за считанные секунды. Мы бы услышали их скрежет раньше, чем увидели, но убежать могли бы и не успеть. А эти ребята со свода… они пасут костянок. Гонят их вперед, как пастухи гонят овец. Если мы сунемся в боковые тоннели сейчас, мы окажемся между молотом и наковальней: снизу нас будет поджидать кислота, а сверху - клешни панцирников.

— Так себе перспективка, если честно, — поёжился я, — а откуда ты про них знаешь?

— Я достаточно долго искал тебя, Коста, — помолчав, ответил Григор, — тебя или такого, как ты. Меня куда только ни заносило за это время, на каких только тварей я ни насмотрелся. Как-то даже с гномами познакомился, они-то мне про весь этот подгорный бестиарий и рассказали.

— Понятно, — кивнул я, чувствуя странную неловкость, словно в том, что Григор так долго искал Ключ, была и моя вина, — значит, этот тоннель отпадает. Или и соседние тоже?