Клеймо Дракона

Он помолчал. Потом сказал:

— Прошлое. Будущее. Всё, что было, и всё, что будет. Оно проходит передо мной, как река. Я не могу остановить её. Я не могу отвернуться.

— И что ты видишь?

Он повернулся ко мне. В свете тлеющих углей его глаза казались двумя кусочками льда — прозрачными, холодными, пустыми.

— Я вижу тебя, — сказал он. — Стоящего на вершине горы. С луком в руках. Я вижу дракона — огромного, чёрного, как сама ночь. И я вижу, как ты отпускаешь тетиву.

— И что происходит?

— Я не знаю. — Он покачал головой. — Река разветвляется. Я вижу два пути. В одном — ты попадаешь. В другом — промахиваешься. И я не знаю, какой из них станет реальностью.

Я смотрел на него. Я не верил в пророчества. Я не верил в судьбу. Но что-то в его голосе — что-то древнее, усталое, почти безразличное — заставило меня поверить.

— А если я промахнусь? — спросил я.

— Тогда мир умрёт, — сказал он просто. — Эфирис вырвется. Драконы сожгут всё. И ты будешь жить с этим до конца своих дней.

— Я не собираюсь промахиваться, — сказал я.

Он посмотрел на меня. Долго. Внимательно.

— Ты уверен? — спросил он.

— Нет, — ответил я честно. — Но я сделаю всё, чтобы этого не случилось.

Он медленно кивнул. Отвернулся. Снова уставился в темноту.

— Тогда отдохни, — сказал он. — Завтра будет тяжёлый день.

Я вернулся на своё место. Лёг. Закрыл глаза. Сон всё ещё не приходил, но я чувствовал, как усталость наваливается на меня — тяжёлая, как камень. Я смотрел на Анастриану, на её спокойное лицо, на её пальцы, сжимающие палочку, и в какой-то момент провалился в темноту.

Утро началось с крика.

Не человеческого — звериного. Высокого, пронзительного, от которого кровь стыла в жилах. Я вскочил на ноги раньше, чем успел открыть глаза, — рука сама нашла лук, стрела сама легла на тетиву. Я искал цель, искал врага, но не видел ничего — только серое небо, только камни, только туман, который клубился в ущелье.

— Что это? — спросил я.

Корвин уже стоял у края карниза, глядя вниз. Его лицо было бледным.

— Земляные, — сказал он. — Внизу. В ущелье.

Я подошёл к краю. Осторожно, потому что ветер бил в лицо, а камни были скользкими. Посмотрел вниз — и замер.

В ущелье, глубоко под нами, двигались тени. Огромные, тяжёлые, они ползли по дну ущелья, как гигантские ящерицы. Их чешуя была цвета земли — коричневой, серой, покрытой пятнами мха и лишайника. Я видел их спины — широкие, как холмы, — и длинные хвосты, которые оставляли борозды в камне. Они не летали. Они ползли. Медленно, уверенно, как будто знали, что никто не может их остановить.

— Сколько их? — спросил я.

— Я вижу трёх, — ответил Корвин. — Может, больше. Они идут к перевалу.

— К перевалу? — переспротил я. — Зачем?

Он повернулся ко мне. В его глазах был страх — не паника, а холодный, расчётливый страх человека, который знает, что смерть близко.

— Перевал — это единственный путь через горы, — сказал он. — Если они его разрушат, мы не сможем пройти. Мы останемся здесь. Отрезанные от всего.

Я смотрел на Земляных драконов, на то, как они ползут по дну ущелья, и чувствовал, как внутри меня что-то сжимается. Если они разрушат перевал, мы никогда не доберёмся до Короля-Дракона. Мы умрём здесь — от холода, от голода, от драконьего огня.

— Мы должны их остановить, — сказал я.

— Как? — спросил Корвин. — У нас двадцать стрел. Из них эфиритных — восемнадцать. Ты хочешь потратить их на Земляных?

— Нет, — ответил я. — Я хочу их обойти.

Я повернулся к Орланду. Он стоял у стены, глядя на нас, и его лицо было спокойным — слишком спокойным для человека, который только что услышал о драконах.

— Есть другой путь? — спросил я.

Он помолчал. Потом сказал:

— Есть. Но он опаснее.

— Насколько?

— Настолько, что я не уверен, что мы выживем.

Я посмотрел на Анастриану. Она стояла у костра, прижимая к груди колчан со стрелами. Её лицо было бледным, но она не дрожала. Она смотрела на меня — и я видел в её глазах то же, что чувствовал сам: решимость.

— Веди, — сказал я Орланду.

Орланд повёл нас не вниз, а вверх.

Тропа, которую он выбрал, была не тропой — это была трещина в скале. Узкая, тёмная, она уходила вертикально вверх, как будто кто-то разрубил гору мечом. Камни были острыми, как лезвия, и я чувствовал, как они режут ладони, когда я хватался за них. Ветер здесь был ещё сильнее — он выл, как живое существо, и пытался сбросить нас вниз.

— Осторожно, — сказал Орланд. — Здесь нельзя ошибиться.

Я полез первым. Медленно, проверяя каждый выступ, каждую трещину, каждую опору. Я чувствовал, как под ногами осыпается щебень, как камни скользят, и мои пальцы цеплялись за всё, что могло меня удержать. Я не смотрел вниз — я знал, что если посмотрю, то упаду.

Анастриана лезла за мной. Я слышал её дыхание — тяжёлое, с усилием. Я слышал, как её сапоги скользят по камню, как она хватается за стену, чтобы не упасть. Я хотел обернуться, помочь ей, но тропа была слишком узкой. Только вперёд. Только к цели.

— Ты как? — спросил я, не оборачиваясь.

— Нормально, — ответила она. Голос был напряжённым, но твёрдым. — Просто... не смотри на меня.

— Я не смотрю.

— Врёшь.

Я улыбнулся. Впервые за долгое время.

Мы лезли час. Может, два. Время потеряло смысл — остались только камни, только ветер, только боль в мышцах. Мои руки дрожали от напряжения, пальцы онемели, но я продолжал лезть. Я не мог остановиться. Я не мог сдаться.

Наконец, тропа вывела нас на узкий карниз. Он был шириной в два шага — не больше. С одной стороны — стена, с другой — пропасть. Глубокая, тёмная, заполненная туманом. Я не видел дна.

— Привал, — сказал Орланд. — Пять минут.

Я сел на камень, прислонившись спиной к стене. Руки дрожали. Ладони были в крови — порезы от острых камней. Я сжал зубы и посмотрел на Анастриану.

Она стояла на краю карниза, глядя в пропасть. Её лицо было бледным, но спокойным. Она не боялась. Или боялась, но не показывала.

— Ты в порядке? — спросил я.

Она повернулась ко мне. Улыбнулась — слабо, но искренне.

— Я никогда не думала, что буду лазать по горам, — сказала она. — В Вальтории нет таких гор. Только холмы и леса.

— Ты жалеешь, что пошла?

Она посмотрела на меня. Долго. В её глазах было что-то, чего я не мог прочитать.

— Нет, — сказала она. — Не жалею.

Она подошла ко мне, села рядом. Я чувствовал её тепло — живое, настоящее, — и это было важнее любых слов.

— Расскажи мне о своём мире, — сказала она. — О лесе, где ты жил.

Я помолчал. Я не любил говорить о прошлом. Но здесь, на краю пропасти, среди камней и ветра, это казалось правильным.

— Лес был большим, — сказал я. — Деревья — высокие, как эти горы. Река — широкая, быстрая. Я построил дом на берегу. Простой — деревянный, с одной комнатой. Крыша из сосновых веток. Печь из камня. Я жил там двенадцать лет.

— Один?

— Один.

— Почему?

Я посмотрел на неё. Её глаза были ясными, тёплыми. Она не осуждала. Она просто спрашивала.

— Потому что люди предают, — сказал я. — Потому что они лгут, используют, убивают. Я устал от них. Я хотел тишины.

— И ты её нашёл?

— Да. — Я кивнул. — Нашёл. Но теперь я не уверен, что это было правильно.

Она молчала. Смотрела на меня, и я видел, как в её глазах что-то меняется — как будто она поняла что-то важное.

— Ты не Призрак, — сказала она тихо.

— Что?

— Ты не Призрак, — повторила она. — Ты не тот, кем себя считаешь. Ты не наёмник. Ты не убийца. Ты — человек, который боится, что его снова предадут. Человек, который прячется от мира, потому что мир причинил ему боль.

Я смотрел на неё. Я не знал, что сказать. Я не знал, что чувствовать. Я только знал, что она права.

— Может быть, — сказал я.

Она улыбнулась. Тихо, почти беззвучно.

— Я знаю, что права, — сказала она.

Мы сидели на краю пропасти, глядя на туман, который клубился внизу. Я чувствовал её плечо рядом с моим — тёплое, живое. И впервые за долгое время я не чувствовал себя одиноким.

— Пора, — сказал Орланд.

Мы поднялись и пошли дальше.

Перевал открылся перед нами неожиданно.

Мы вышли из трещины — измученные, грязные, с окровавленными руками — и остановились. Перед нами лежала долина. Широкая, плоская, покрытая снегом. А за ней — гора.

Я никогда не видел ничего подобного.

Она была огромной. Не просто большой — огромной. Её вершина терялась в облаках, которые лежали на ней, как корона. Её склоны были чёрными — не от камня, а от чешуи. Миллионы чешуек, покрытых копотью, сажей, пеплом. Она дышала — я видел, как облака над её вершиной двигаются, как будто гора дышит. И я слышал звук — низкий, глубокий, как удар сердца. Это было дыхание горы.

— Это не гора, — сказал я.

— Нет, — ответил Орланд. — Это Король-Дракон.

Я смотрел на неё — на него — и чувствовал, как внутри меня что-то сжимается. Это не было страхом. Это было понимание. Понимание того, насколько мы малы. Насколько безнадёжна наша задача.

— Он... спит? — спросила Анастриана.

— Да, — сказал Орланд. — И будет спать, пока Эфирис не заставит его проснуться.

Я смотрел на гору. На чешую, покрытую пеплом. На облака, которые клубились над вершиной. На тени, которые двигались по склонам — другие драконы, которые охраняли своего короля.

— Как мы подойдём? — спросил я.

Орланд посмотрел на меня. В его глазах было что-то, чего я не видел раньше. Надежда.

— Ты подойдёшь, — сказал он. — А мы останемся здесь.

Я повернулся к нему.

— Что?

— Ты должен идти один, — сказал он. — Эфирит — это ключ. Но он работает только в руках того, кто не связан с этим миром. Ты — чужак. Ты свободен. Ты можешь подойти к нему. Мы — нет. Мы привязаны к этому миру. Мы — часть его. Если мы подойдём, Эфирис почувствует нас. Он проснётся раньше времени.

Я смотрел на него. На Анастриану. На Корвина. На разведчиков. Они смотрели на меня, и в их глазах была вера. Просто вера.

— Я не хочу идти один, — сказал я.

— Знаю, — сказал Орланд. — Но ты должен.

Я повернулся к Анастриане. Она стояла, глядя на меня, и я видел, как в её глазах блестят слёзы. Она не плакала. Она просто смотрела.

— Ты справишься, — сказала она. — Я знаю.

Я подошёл к ней. Взял её руку. Она была холодной, но я чувствовал, как под кожей бьётся тепло — живое, настоящее.

— Я вернусь, — сказал я.

— Знаю, — ответила она.

Я отпустил её руку и повернулся к горе.

Я сделал шаг. Потом ещё один. И ещё.

Я шёл к Королю-Дракону.

ГЛАВА 7. Один

Я сделал первый шаг — и земля под ногами оказалась твёрдой.

Это было странно. Я ожидал, что снег провалится, что камни осыпятся, что что-то пойдёт не так. Но долина, которая лежала передо мной, была ровной, как стол. Снег на ней был неглубоким — может, в палец, — и под ним я чувствовал камень. Гладкий, холодный, отполированный ветром за тысячи лет.

Я шёл по этой долине, и каждый мой шаг отдавался эхом в тишине. Не было ветра. Не было звуков. Только моё дыхание — глубокое, размеренное, облачка пара, которые вырывались изо рта и таяли в морозном воздухе. Только хруст снега под сапогами. Только стук сердца, который я слышал так ясно, как будто оно билось не в груди, а в ушах.

Я не оборачивался. Я знал, что если обернусь, то увижу их — Анастриану, Орланда, Корвина, разведчиков. Они стояли у входа в перевал, глядя мне вслед. Я чувствовал их взгляды спиной — тёплые, тяжёлые, полные веры. И я знал, что если обернусь, то не смогу уйти.

Поэтому я шёл вперёд.

Долина тянулась долго. Дольше, чем я думал. Я шёл час, может, два. Солнце поднималось над горами — тусклое, холодное, серое, — и его свет отражался от снега, слепя глаза. Я щурился, но не останавливался. Я смотрел на гору — на Короля-Дракона — и она становилась всё больше. Всё ближе. Всё страшнее.

Я никогда не видел ничего подобного.

Гора была живой. Я понял это, когда подошёл ближе. Её склоны — чёрные, покрытые чешуёй, которая блестела, как мокрый камень, — поднимались вверх, к вершине, теряющейся в облаках. Я видел, как чешуя двигается. Медленно, едва заметно — как будто гора дышит. Как будто она спит. И я слышал звук — низкий, глубокий, ритмичный. Это было сердце. Огромное, как мир. Оно билось где-то глубоко внутри, и от каждого удара земля под моими ногами дрожала — едва заметно, но я чувствовал это.

Я остановился. Посмотрел вверх. На вершину, которая терялась в облаках. На чешую, которая покрывала склоны, как броня. На тени, которые двигались по этим склонам — другие драконы. Охрана. Они не летали. Они ползали — медленно, тяжело, как ящерицы. Их чешуя была тёмной, почти чёрной, и они сливались с горой, как будто были её частью.

Я стоял и смотрел на них. Я считал. Один. Два. Три. Четыре. Я сбился на десятом. Их было слишком много. Слишком много, чтобы пройти мимо. Слишком много, чтобы выжить.

Я закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. Холодный воздух обжёг лёгкие, но я не обратил на это внимания. Я думал о том, что сказал Орланд. «Ты должен идти один». Я думал о том, что сказала Анастриана. «Ты справишься. Я знаю». Я думал о том, что сказал себе. «Я не промахнусь».

Я открыл глаза.

И пошёл вперёд.

Склон начался неожиданно.

Только что я шёл по ровной долине, и вот — под ногами появился подъём. Пологий сначала, почти незаметный, но с каждым шагом он становился круче. Снег исчез. Осталась только чешуя — чёрная, гладкая, тёплая. Я не ожидал этого. Я думал, что чешуя дракона будет холодной, как камень. Но она была тёплой — как кожа, как живая плоть. Я чувствовал это даже сквозь подошвы сапог.

Я шёл медленно. Осторожно. Проверял каждый выступ, каждую трещину, каждую опору. Чешуя была скользкой — не от влаги, а от чего-то другого. От времени. От древности. Она была отполирована веками, и мои ноги скользили по ней, как по льду.

Я поднимался час. Может, два. Я не знал. Время потеряло смысл. Остались только чешуя, только холод, только звук собственного дыхания. Мои пальцы цеплялись за края чешуек, за выступы, за всё, что могло меня удержать. Мои мышцы горели от напряжения, но я не останавливался. Я не мог остановиться.

Иногда я смотрел вверх. На вершину, которая всё ещё терялась в облаках. На драконов, которые ползали по склонам — медленно, тяжело, как будто они были частью горы. Они не замечали меня. Я был слишком маленьким. Слишком незначительным. Просто человек на склоне горы, которая была живым существом.

Но я знал, что это ненадолго. Рано или поздно они почуют меня. Рано или поздно они проснутся.

Я поднимался дальше.

К полудню я добрался до первой трещины.

Она была огромной — не меньше десяти шагов в ширину. Тёмная, глубокая, она уходила вниз, в тело горы. Я стоял на краю и смотрел в неё. Я видел, как где-то глубоко, на самом дне, что-то мерцает — слабое, голубое, как свет далёкой звезды.

Я не знал, что это. Может, магия. Может, что-то ещё. Я не стал проверять. Я просто обошёл трещину и продолжил подъём.

Я не знал, сколько ещё осталось. Я не знал, где именно находится то место, куда нужно попасть. Орланд сказал: «В затылок или в шею». Но как я найду затылок дракона, если его голова — где-то там, наверху, в облаках?

Я остановился. Посмотрел вверх. На вершину. На облака. На драконов, которые ползали по склонам.

И тогда я увидел это.

Шея. Огромная, длинная, она уходила вверх, к голове, которая была скрыта облаками. Я видел её — тёмную, покрытую чешуёй, которая блестела, как мокрый камень. Я видел, как она двигается — медленно, едва заметно, как будто дракон дышит. И я видел место, где шея переходит в затылок — тёмное пятно, которое выделялось на фоне остальной чешуи. Оно было темнее. Глубже. Как будто там что-то было.

Я смотрел на это пятно. И я знал — это то, что я ищу.

Я пошёл дальше.

Я добрался до места к вечеру.

Солнце уже садилось — тусклое, красное, оно висело над горизонтом, как раскалённый шар. Его свет отражался от чешуи, и гора казалась объятой пламенем. Я стоял на небольшом выступе — площадке из чешуи, которая выдавалась из склона, как балкон. С этого места я видел всё. Шею. Затылок. Тёмное пятно, которое пульсировало — медленно, ритмично, как второе сердце.

Я снял лук. Проверил тетиву. Достал стрелу — эфиритную, чёрную, с наконечником, который блестел синим. Я держал её в руке, и она была холодной. Холоднее, чем всё, что я когда-либо держал.

Я посмотрел на пятно. Оно было далеко. Дальше, чем я думал. Может, сто шагов. Может, больше. Я не знал, смогу ли попасть. Я не знал, хватит ли силы. Я не знал, выдержит ли лук.

Но я знал, что должен попробовать.

Я натянул тетиву. Медленно. Осторожно. Я чувствовал, как дерево гнётся под моими пальцами, как тетива врезается в кожу. Я дышал ровно. Глубоко. Я не думал о драконах, которые ползали вокруг. Я не думал о холоде. Я не думал о страхе. Я думал только о пятне. О цели. О выстреле.

Я прицелился.

И в этот момент я услышал голос.

— Хьюго.

Я замер. Тетива дрогнула. Я не обернулся. Я не мог обернуться.

— Хьюго, — повторил голос. — Посмотри на меня.

Я узнал его. Это был голос Анастрианы. Но она не могла быть здесь. Она осталась у перевала. Она не могла подняться. Она не могла...

Я обернулся.

Она стояла в десяти шагах от меня. На чешуе. В своём тёмно-зелёном плаще. С палочкой в руке. Её лицо было бледным, но спокойным. Она смотрела на меня, и в её глазах было что-то, чего я не видел раньше.

— Что ты здесь делаешь? — спросил я. — Ты должна быть внизу.

— Я не могла оставить тебя, — сказала она. — Я не могла ждать.

— Это опасно. Ты можешь погибнуть.

— Я знаю. — Она сделала шаг вперёд. — Но я не боюсь.

Я смотрел на неё. Я не знал, что сказать. Я не знал, что чувствовать. Я только знал, что она здесь. Что она рядом. Что она не оставила меня.

— Уходи, — сказал я. — Пожалуйста.

— Нет, — сказала она. — Я останусь.

— Анастриана...

— Я останусь, — повторила она. — Я не уйду. Я буду здесь, когда ты выстрелишь. Я буду здесь, когда ты попадёшь. Я буду здесь, что бы ни случилось.

Я смотрел на неё. Долго. Я видел её лицо — бледное, усталое, но решительное. Я видел её глаза — тёплые, живые, полные веры. Я видел её руки — маленькие, сильные, которые держали палочку так крепко, как будто от этого зависела её жизнь.

И я понял, что не могу её прогнать.

— Хорошо, — сказал я. — Останься.

Она улыбнулась. Тихо, почти беззвучно. И эта улыбка была теплее, чем всё, что я видел за долгие годы.

Я повернулся к горе. К пятну. К цели.

Я снова натянул тетиву.

И в этот момент гора проснулась.

Это началось с низкого гула.

Я почувствовал его сначала ногами — вибрацию, которая поднималась от чешуи, от камня, от самого сердца горы. Потом я услышал его — глубокий, раскатистый, как удар грома, который не стихает. Гора задрожала. Чешуя под моими ногами зашевелилась, как будто ожила. Я потерял равновесие, упал на колени, схватился за выступ.

— Что происходит? — крикнула Анастриана.

Я не ответил. Я смотрел вверх.

Драконы на склонах проснулись. Они поднимали головы — огромные, тёмные, с глазами, которые горели жёлтым огнём. Они смотрели на нас. Все. Сотни. Тысячи. Они видели нас.

А потом гора заговорила.

— Ты пришёл.

Голос был глубоким, как бездна. Он шёл отовсюду — из-под земли, из воздуха, из самого сердца горы. Он был не человеческим. Не звериным. Он был древним. Он был Эфирисом.

Я поднялся на ноги. Лук всё ещё был в руках. Стрела всё ещё лежала на тетиве. Я смотрел на пятно — на затылок Короля-Дракона — и видел, как оно пульсирует. Сильнее. Ярче. Тёмный свет, который исходил от него, становился всё интенсивнее.

— Ты думал, что сможешь меня остановить? — сказал голос. — Ты — никто. Ты — пустое место. Ты — человек, который бежал от мира, потому что боялся, что мир причинит ему боль.

Я не отвечал. Я просто смотрел на пятно.

— Ты не сможешь выстрелить, — продолжил Эфирис. — Потому что ты боишься. Ты боишься, что промахнёшься. Ты боишься, что умрёшь. Ты боишься, что те, кого ты любишь, погибнут из-за тебя.

Я чувствовал, как его слова проникают в меня. Как они находят трещины в моей броне. Как они давят на самые глубокие страхи, которые я прятал даже от себя.

— Ты не герой, — сказал Эфирис. — Ты — Призрак. Ты — убийца. Ты — тот, кто всегда был один. И ты умрёшь один.

Я стоял на чешуе Короля-Дракона, и слова Эфириса эхом отдавались в моей голове. Я чувствовал, как холод — тот самый холод, которым я окружил себя за двенадцать лет одиночества, — начинает трескаться. Как что-то внутри меня поднимается на поверхность. Страх. Боль. Вина.

Я видел лица. Дракон, которого я убил в первый день. Слеза на его чешуе. Женщина с ребёнком. Стражник, объятый пламенем. Все, кого я не смог спасти. Все, кого я оставил. Все, кого я убил.

— Ты не сможешь, — сказал Эфирис. — Ты сломаешься. Ты всегда ломался. Ты бежал от мира, потому что не мог вынести его тяжести. И теперь ты бежишь от меня.

Я опустил лук. Медленно. Мои руки дрожали. Я не мог натянуть тетиву. Я не мог прицелиться. Я не мог выстрелить.

— Хьюго! — крикнула Анастриана.

Я обернулся. Она стояла в десяти шагах от меня, и её лицо было бледным, но спокойным. Она смотрела на меня, и в её глазах было что-то, чего я не видел раньше. Что-то, что было сильнее страха. Сильнее боли. Сильнее вины.

— Ты не один, — сказала она. — Я здесь.

Я смотрел на неё. На её глаза. На её руки. На её веру.

И я почувствовал, как что-то внутри меня меняется. Как холод отступает. Как страх уходит. Как что-то другое — тёплое, живое, настоящее — поднимается из глубины.

— Ты не Призрак, — сказала она. — Ты — человек. Ты — тот, кто может любить. Ты — тот, кто может спасти.

Я повернулся к горе. К пятну. К цели.

Я снова натянул тетиву.

И Эфирис замолчал.

Я стоял на чешуе Короля-Дракона, и мир вокруг меня замер.

Драконы на склонах перестали двигаться. Они смотрели на меня — сотни глаз, жёлтых, как огонь, — но не нападали. Они ждали. Ждали выстрела.

Анастриана стояла за моей спиной. Я чувствовал её присутствие — тёплое, живое. Я чувствовал её веру. Я чувствовал её любовь.

Я смотрел на пятно. На затылок. На цель.

Я дышал ровно. Глубоко. Я не думал о драконах. Я не думал о холоде. Я не думал о страхе. Я думал только о пятне. О выстреле. О том, что должно было случиться.

Я прицелился.

И отпустил тетиву.

Стрела пронзила воздух, оставляя за собой голубой след. Она летела, как звезда, — яркая, быстрая, неотвратимая. Я видел, как она приближается к пятну. Как она входит в него. Как свет — голубой, ослепительный — вспыхивает в месте удара.

Гора взревела.

Не Эфирис — Король-Дракон. Он проснулся. Он почувствовал боль. Он закричал — так громко, что небо задрожало, а облака разошлись, открывая вершину.

Я упал. Чешуя подо мной задвигалась, как будто гора пыталась сбросить меня. Я схватился за выступ, но пальцы соскользнули. Я покатился вниз — по чешуе, по камню, по снегу. Я чувствовал, как что-то ломается внутри меня. Как кровь заливает лицо. Как мир становится тёмным.

А потом я услышал голос.

— Хьюго!

Анастриана. Она бежала ко мне. Я видел её — размыто, как в тумане. Она упала на колени рядом со мной. Её руки коснулись моего лица. Её голос дрожал.

— Ты жив. Ты жив.

Я хотел ответить. Хотел сказать что-то. Но не мог. Я только смотрел на неё. На её глаза. На её слёзы. На её лицо.