Как Манька Сорванец душу дьяволу продавала

Почудилось. Ну, а чего она хотела? Не бывает на свете ни чудес, ни Дьявола, ни исполнения желаний, а замок с потайной дужкой вполне реален. Видно, расстроилась, что отпереть не получилось, вот плохо и стало. Ещё и поужинать забыла, пока о деле думала и готовилась. Голодный обморок.

Манька Сорванец повернулась на бок, оттолкнулась непослушными ладонями от земли и присела, покачиваясь, как пьяная. Надо собираться и идти домой спать. Кого она себе в мужья заказала? Красавца Петьку? Совсем, видно, ум отказал. Чертыхаясь и потирая ушибленный лоб, девушка неспешно собралась, поднялась, закинула сумку на плечо и неуклюже поковыляла, держась за больную голову, к калитке заднего двора. Такие, как Петька, на таких, как Манька, если и глядят, то с насмешкой и презрением. Петька Рукавица – не её поля ягода, пора бы это понять.

От мысли, что Петька никогда не обратит на неё внимание, Маньке почему-то стало бесконечно грустно и обидно. Девушка даже всхлипнула пару раз. Колючие заросли шиповника надоедливо цеплялись за её одежду, мешая отступлению, но упавшая духом, неудачливая воровка не обращала на них никакого внимания. Машинально она отперла калитку, вышла за двор и уже через пару метров застыла на месте, как бестолковая овечка.

Он стоял, эффектно освещённый полной луной, в зарослях сорной травы, приветливо поблёскивая в лунном свете огромной новенькой фарой. Двухцилиндровый, с четырёхступенчатой коробкой передач. Иж «ЮПИТЕР»! Манька почувствовала, что ей снова становится плохо, и осела в высокую траву, словно холщовый мешок с тыквами. Рука сама собой нащупала в глубоком левом кармане что-то шершавое.

– Царица небесная-я-я, – ошеломлённая девушка обессиленно завалилась на спину и на несколько мгновений отключилась, уставившись в ночное небо отрешённым взглядом, – Что же это? Неужели повезло? – не помня себя от потрясения, она поднесла к лицу маленькую книжечку с недвусмысленным и лаконичным названием, – Сберегательная книжка, – даже в лунном свете эти знакомые буквы образованная Манька Сорванец не спутала бы не с какими другими, – Царица небес… бес. А на чьё имя?

Следующий, но уже менее продолжительный обморок не заставил себя ждать – всё-таки зря она вчера вечером не поужинала.

Глава 6. Наваждение

Вышедший до ветру Петька застал мать во дворе охающей над сломанными пионами.

– Как же я сразу не заметила? Пока по хозяйству хлопотала, не увидела. Ах, негодники! Чтоб вам пусто было, – сетовала та, горестно всхлипывая, – Такую красоту изломали.

Что-то, вроде стыда, заставило виновного в порче цветов парня порозоветь и приняться торопливо оправдываться.

– Ежи, мама, – заявил он, пряча бесстыжий взгляд, – Я вчера большую ежиху видел. Чую, их лап дело: всю красоту, вами созданную, загубили. Надо протраву на ежей поставить.

– В кого ты бессердечный такой? – решительно возмутилась мать и бросила на сына полный укоризны взгляд. Видимо ночной вандализм расстроил добрую женщину ни на шутку, – Тут же след мужского ботинка! Какие ежи, Петя? Кто тебя безобидных зверюшек травить учил? Ежи – не крысы…

– Нам в магазин не надо? – вскинулся почуявший разоблачение Петька, понимая, что его грязный ботинок, которым он неосторожно вступил сегодня ночью в мокрую клумбу, сдаст его с потрохами, – Хлеба, мороженого?

Только две вещи моментально расстроенную мать успокаивали: первая – размышление о будущей невестке, вторая – сливочный пломбир. Петька был не столько любящим сыном, сколько тонким психологом. Во всяком случае, считал он себя именно таковым, и его тактика снова сработала!

Петькина мама, молодая ещё брюнетка сорока пяти лет, после смерти мужа носила платки, не выщипывала брови и не красила волосы, стараясь казаться старухой, но всё равно была весьма и весьма хороша собой. Особенно прекрасно становилось её не по-деревенски светлое и гладкое лицо, когда она думала о чём-то приятном.

– Мороженого? – прошептала притихшая женщина мечтательно, и её тонкие губы растянулись в удовлетворённой улыбке, – А почему бы и нет?

– Я мигом, только зубы почищу, – произнёс обрадованный Петька и живо умчался по своим санитарным делам.

Несколькими минутами позже радостный оттого, что его досадная ночная несдержанность нивелируется добрым поступком, он поспешил в избу переодеваться. Надел новую клетчатую рубашку, тёмные брюки, сшитые у портнихи на заказ, после секундного замешательства кое-как сбил с изгвазданных ботинок землю и обулся.

– Возле водокачки помою, – решил разбитной парень, стараясь отогнать от себя мысль о том, что мать обо всём догадается.

– Ах, паразит, – прошептала та сыну вслед, когда разглядела, наконец, его левый башмак, замызганный подсохшей за ночь и уже начинавшей осыпаться грязью, – Но как я могу на заботливого сына злиться?

Дом интеллигентных Рукавиц считался одним из образцово-показательных и находился в центре зерносовхоза «Колоски». Асфальтовое покрытие от самых ворот, позволяло сохранять обувь в чистоте даже в проливной дождь, но Петька почему-то предпочитал для своих вылазок неприметную калитку заднего двора. Может быть, того требовала его скрытная, склонная к приключениям натура, а, может, раздражал расположившийся под навесом у ворот старый отцовский «Запорожец», который мать настоятельно советовала починить.

Мысль о том, что ему, красавчику и любимцу всех девушек района, придётся возить мать в город на ржавом и страшном «горбатом», приводила Петьку в депрессию. Совсем недавно Петька Рукавица в том городе учился – ни шатко ни валко, но политехнический институт закончил. Если уж и доведётся случайно встретиться с завистливыми бывшими однокурсниками, то только за рулём новенькой «пятёрки». Ну, как минимум «пятёрки».

– Как-нибудь потом, – отмахивался он от надоедливой матери, неопределённо разводя руками, и переводил разговор на другую тему. Мать грустно вздыхала, но обычно отставала быстро.

Но в это утро, точнее уже день, так как поспать ленивый Петька любил, приодевшийся первый парень важно и горделиво вышел на центральную улицу. Ещё не успевшая иссохнуть на безжалостном солнце зелень, буйно разросшаяся вдоль разноцветных резных заборов, приятно радовала глаз. Тут и там распускались цветы шиповника, распространяя по воздуху специфический, сладковатый аромат. За двором жившей неподалёку Марьи Парамоновой росли гиацинты и ирисы. Равнодушный к цветочным запахам Петька почувствовал приступ удушья и закашлялся.

И вдруг на несколько секунд обмер, забывая обо всём.

Вначале раздался треск работающего мотора, а потом в ноздри пахнуло насыщенным амбре из выхлопных газов, бензина и ещё чего-то техногенного. Дух свободы, рискованных приключений, смелых удовольствий и заветных желаний нёсся ему навстречу в виде хрупкого пацана верхом на вороном… мотоцикле.

Нет, не пацан!

Это же та самая смелая и чувственная амазонка из его сна: те же черты лица, та же первобытная грация, та же животная стать, только ноги в штанах.

– Манька? – прошептал Петька сухими губами и судорожно сглотнул.

Раскрасневшаяся от встречного ветра, с сияющими от счастья голубыми глазами и блуждающей улыбкой, сирота Манька Волкова была не просто хороша – она была возмутительно, вызывающе, чертовски прекрасна! Девушка на мотоцикле пронеслась мимо остолбеневшего Петьки Рукавицы, обдавая того дорожной пылью и романтическими чувствами. Сердце хладнокровного и капризного красавца дрогнуло, остановилось и затрепыхалось, как попрыгунья-бабочка, пойманная в сачок.

– Здравствуй, Петя, – поздоровалась с ним Марья Парамонова, выглянувшая из-за забора посмотреть, кто проехал, – Кто это? Не разглядела, – посетовала она кокетливо.

– Точно не к тебе, – буркнул Петька максимально неприветливо и размашисто зашагал в сторону магазина. Разговаривать с бывшей любовницей не хотелось.

Да, именно так: бывшей. Больше им с Марьей говорить не о чем.

Прямо перед магазином его окликнула библиотекарша.

– Петя, дело есть.

Не особо охочий к сельскому, да и к любому другому виду труда Петька тем не менее очень любил читать. Единственное, кроме хождения по бабам, дело, которым он жил и бросать не собирался – это чтение художественной литературы, особенно научной фантастики. Завсегдатай сельской библиотеки, любитель поразмышлять о вечности и космосе, эту свою тягу и слабость он старался не афишировать. Одно дело – заливать какой-нибудь Марье или Дарье про далёкие миры и планеты, оглаживая нежную кожу покатых женских плеч, другое – признаться, что прочитал об этих загадочных вещах в книжке для внеклассного чтения учеников восьмого класса.

Девушки считали Рукавицу большим выдумщиком и остроумным рассказчиком, каких поискать, но о происхождении его богатых знаний и неуёмной фантазии не догадывались. Во всяком случае, никто не признавался.

Выручала хитреца мать-книголюб, которая поглощала книжки всех возрастов и жанров, вместо завтрака, обеда и ужина. После смерти горячо любимого мужа, Петькиного отца, загрустившая женщина находила в чтении книг отдушину и не упускала шанса раздобыть себе что-нибудь новенькое.

Правда сам Петька частенько замечал, что мать читает поверхностно и сюжет почти не запоминает, но рубить сук, на котором сидел, не спешил. Он сам вызвался регулярно поставлять матери необходимую для жизни литературу и даже следил за обновлениями.

А обновлялась сельская библиотека из рук вон плохо.

Но сегодня всё было иначе.

– А? – не сразу понял задумавшийся парень, чего от него хотят.

– Дело есть, – заговорщицки подмигнула книжная фея, жестом показывая, что дело стоящее, – Пойдём со мной, покажу кое-что, – и потащила покладистого Петьку в своё литературное логово.

Если бы не хитрость глазастой местной библиотекарши, приметившей у покойной Ужицкой этажерку с журналами «Техника и жизнь» и множеством художественной литературы разной степени изношенности, в том числе парочкой раритетных изданий в твёрдом переплёте, пришлось бы Петьке читать про Дон Кихота Ламанчского, в сотый раз. Но нет. Тайно сохшая по справному и обаятельному парню библиотекарь, давно разменявшая четвёртый десяток, некрасивая и худая старая дева, рискнула и вынесла-таки под кофтой, воспользовавшись общей нервозностью, несколько особо заинтересовавших её книг.

– Вот, – объявила она с гордостью, раскладывая на столе перед Петькой несколько особо ценных экземпляров, – Тебе как постоянному читателю первому предлагаю.

– «Голова профессора Доуэля»! – воскликнул тот со знанием дела, но тут же спохватился и сделал вид, что не удивлён, – Мама обрадуется. У нас читатель – не я, а мать моя. Давай эту, и эту. И технических журналов накинь. Это мне интересно будет. Я ж технарь, – Петька задумался. Мысль о Маньке и её железном коне не давала ему покоя. Раз у девчонки появился мотоцикл, ей нужны специализированные знания. Значит, будет у них с Маней повод поговорить. И почитать. Вместе.

Петя и сам не заметил, как размечтался, что будет по-мужски наставлять своего Сорванца и помогать хрупкой девушке ремонтировать новую игрушку. Манька обязательно оценит.

Своего Сорванца? Нет, свою Маню!

– Петя, ты не заболел? – робко потормошила улыбавшегося, как чумной, Петю озадаченная библиотекарша.

– Спасибо, говорю, – воскликнул тот радостно и громко чмокнул её в мигом ставшей розовой от смущения и удовольствия щёку.

До водокачки и до магазина в тот день Петя так и не дошёл.

Глава 7. Ухажёр

Благодаря новому помощнику, быстрому, но величественному Юпитеру, Манька Сорванец переделала все свои дела до обеда: сняла со сберкнижки семьсот рублей, купила парочку канистр и бензина, торцевой ключ, насос и набор новых отвёрток, а напоследок заехала к местной самогонщице за бутылкой.

– Вероника, вечером приходи! И наших созови. У меня праздник, – притормозила она возле открывшей рот от удивления Вероники Пановой, когда делала по посёлку круг почёта.

Больная Вероника, вяло бредущая в фельдшерско-акушерский пункт, даже забыла о том, для чего отпросилась с работы. Мучавшая её тошнота и боль в животе мигом отступили.

– Наследство? – приподняла Панова левую бровь и завистливо сверкнула красивыми глазами.

– Чё-то вроде того. Дальняя родственница, – Манька глубокомысленно подмигнула.

Несмотря на то, что одноклассница Маньки Вероника хорошо училась в школе, вела более-менее приличный образ жизни и никогда не воровала, в селе её никто и никогда не любил так, как нечистую на руку, но талантливую Волкову. Даже родители Вероники восхищались золотыми руками девушки-сироты и нахваливали ту к месту и не очень, ставя прилежной дочери в пример.

– Решено, выйду замуж за уголовника, научусь плохому и тоже буду воровать, – шмыгнула носом Панова и болезненно охнула – её живот снова скрутило мучительным спазмом, – Ой, мать моя.

Но счастливая Манька охов несчастной подружки не услышала. Она уже весело мчалась навстречу судьбе-злодейке, проносясь на всех парусах по центральной улице. Той самой улице, на которой обмер на несколько мгновений самый красивый парень совхоза «Колоски» и всего Советского союза Пётр Рукавица. Конечно же, Маня сразу приметила его, стоящего на обочине с открытым ртом, но лишь задрала свой и без того вздёрнутый нос, делая вид, что с Петькой не знакома.

Сорванец вернулась домой, поставила разогревать вчерашний борщ на газовую плиту, нарвала случайно выросшего в огороде залётного укропа, нарезала толстыми кусками ржаной хлеб и собралась обедать. Только расположилась за столом в тени раскидистой яблони, с любовью поглядывая на расположившегося неподалёку красавца Юпитера, как колокольчик, возвещавший о том, что кто-то открыл калитку, звонко зазвенел.

– Чё-то вы рано, девчат, – весело пожурила Манька, отправляя в рот солидный ломоть хлеба, и тут же поперхнулась – из-за угла на неё радостно и восхищённо поглядывал сияющий потусторонним светом, отчаянно красивый и модный Петька Рукавица, – Ой, – она отчаянно закашлялась.

– Постучать по спинке, Маня? – незваный гость заметно растерялся, но быстро взял себя в руки и поспешил на помощь, пытаясь реализовать озвученное.

– Чё надо? – перепуганная его возмутительным панибратством Манька только, что бежать не кинулась, – Уйди!

На её удивление вредный и несговорчивый Петька послушался и застыл с занесённым кулаком, как чурбан.

– Прости, Маня, что испугал, – тихо повинился он и с досадой опустил руку, – Не хотел.

– Чё пришёл-то? – девушка немного приободрилась. По всем признакам, Петька пришёл с миром, и, скорее всего, виной тому её ночное желание. Мотоцикл есть, сберкнижка тоже, осталось лишь обзавестись мужем и дело готово. Вот, Дьявол! Всё в его власти, даже сердце самовлюблённого эгоиста.

От мысли, что Петька Рукавица рассмотрел в ней девушку, Маньке стало жарко. Конечно, это не совсем то, чем можно гордиться, потому что против воли. По спине пробежал неприятный холодок. Но зато наверняка. Девушка снова воспряла духом.

– Я тебе журналы по технике принёс, – виновато пожал плечами Петька, и Маня увидела болтающуюся у него в руках авоську с книжками, – «Техника и жизнь» называется. Если что непонятно будет, спрашивай. Я ж технарь, – он выложил на стол несколько потрёпанных журналов и умолк, дожидаясь ответа.

– Спасибо, – так неловко Маня не чувствовала себя никогда. Может, пригласить Петьку за стол? Как обычно поступают порядочные девушки? – Есть будешь? – буркнула она себе под нос.

– Нет, не хочу тебя объедать, спасибо. Ты же на меня не готовила, – отказался Рукавица вежливо, – Лучше пойду, – улыбнулся он обаятельно, развернулся и ушёл, ни разу не оглянувшись.

После его ухода аппетит у Маньки пропал, а душу обуяли волнение и сомнение.

Что делать? Одно дело – мотоцикл, он железный и своей воли не имеет, а деньгам тем более всё равно, в чьём кармане лежать, но человек? Как же человек и его желания? Украсть чьё-то сердце – это не мешок картошки из погреба вынести, это чёрная магия, из-за которой ведьмы потом в аду горят.

Но разве Маня колдовала? Нет.

Нашла, кого жалеть. Петьку? Он всё равно гуляет с кем попало, не всё ли ему равно? Так хоть при деле будет. И мама у Петьки хорошая: на прошлой неделе назвала Маньку Машенькой и сто рублей дала. И это при том, что воровка Манька к ней в курятник забралась и курицу спёрла. Чем Петька лучше курицы? Да ничем.

Но вроде бы как-то не по-человечески.

Манька предавалась бы своим сомнениям и дальше, но понемногу стали подтягиваться девчата. Ещё не закатилось за светлый горизонт красное солнышко, как высокие девичьи голоса затянули с Манькиного подворья залихватские, бойкие песни.

– А я вам, девки, так скажу, – поднялась из-за стола самая старшая, незамужняя девица Василина Спиридонова, – Женить на себе мужика – не грех, грех – в девках до тридцати засидеться. Это против природы, против своего предназначения. Да, никогда я в привороты не верила, но решилась. Решилась и не жалею. Через две недели с моим в ЗАГС поедем, – она неспешно перекрестилась, – Вот, крест на себя накладываю и не горю.

– Ой, удивила, – подхватила разговор раскрасневшаяся от принятого на грудь Вероника Панова, – Приворот. У меня и мать так замуж выходила, и бабушка. Ничего, живут. Мужик – он же сам не знает, чего хочет. Если их не привораживать, они сами ни в жизнь не поймут, кого хотят, – она болезненно охнула. Днём фельдшер дала ей таблетку, но желудок всё ещё болел.

– А, если, к примеру, я приворожу, и Васька, и ты, Вероника, и ещё кто-нибудь. Все мы – одного мужика. Что будет? – подала голос Манька, и все девчонки разом умолкли.

– Ты? – Вероника удивлённо округлила светло-карие глаза, – А тебе зачем?

– Думаю, в этом случае, победит приворот самой сильной бабки, – перебила её Василина, поднимая указательный палец к небу, – Поэтому я к самой сильной и ездила.

– Да кому твой Толик нужен? Он же лысый и тощий.

Девчата ещё долго обсуждали худощавого тракториста Толика и почётных бабок области, но Манька их не слушала. Она думала о том, что в любовных делах превзойти самого Дьявола невозможно, и глупо улыбалась.

– Нет, девчонки, приворот – не выход, – тонкий и жалобный голосок Зиночки, помощницы почтальона, вернул Маньку на землю, – Вы же знаете, как я Петьку Рукавицу люблю, как страдаю. Думаете, не ездила я к «вашим» бабкам и никогда ничегошеньки не делала? Делала всё и не один раз. Только толку?! Ваши мужики вас любят, потому замуж и предлагают. А мой Петька не любит меня и не полюбит никогда. Нет никаких приворотов. Ерунда это всё.

На пару секунд девушки вежливо смолкли. Только слышно было, как мычит где-то вдалеке чья-то заплутавшая на закате дня корова. Солнце начинало плавно растекаться по кромке зеленеющего поля, озаряя лица подруг всеми оттенками грусти.

– А я давно говорю, что у Петьки сердца нет, – посетовала Василина, – Там и привораживать нечего. Он же только себя любит.

– Да, Зин, Васька права. Такие, как Петька, никого, кроме себя не любят, – подтвердила Вероника, – Нет у него сердца.

– А я тут мимо шёл, о тебе думал, – приятный мужской голос заставил девушек разом повернуться, – Это тебе, Маня, – произнёс лёгкий на помине, эффектный и обольстительный Петя Рукавица, протягивая вспыхнувшей, как пламя, хозяйке букет белых гиацинтов, – Или ты не любишь белые? – лицо парня опечалилось.

– Люблю, Петя, белые, спасибо, – Маньке отчего-то стало неудобно – ещё никто и никогда не дарил ей цветов, поэтому она не знала, какие любит. Сказать по правде, никому из присутствующих цветов не дарили, разве что саженцы, – Проходи, пожалуйста, присаживайся.

– Ничего не хочешь мне сказать? – прошептала Зиночка Маньке злобным шёпотом.

– Ну, ничего себе, – хмыкнула всё понявшая Василина, которая втайне Маньку и за девушку-то никогда не держала.

И только Вероника Панова глубокомысленно промолчала.

Глава 8. Первый поцелуй

Встревоженная мать Петьку не узнавала: тот сутки напролёт пропадал на машинном дворе, занимаясь ремонтом сельскохозяйственной техники, буквально не покладая рук. Сын проводил на работе дни и ночи, но, когда добрая женщина принесла ему горячий обед, клятвенно заверил, что хорошо питается в столовой.

– Вы меня компрометируете, мама, – обиженно произнёс он, вежливо разворачивая мать обратно, – Мужики не поймут. Я же не какой-нибудь маменькин сынок. Я – мужчина. Да, сегодня ночью я тоже дежурю.

Скорее всего, мать поняла его слова по-своему, но Петьке было не до неё – он знал, что вечером, когда все другие работники разойдутся по домам, к нему придёт она, его муза, его божество, его славная сорвиголова Маня Волкова. Он не переставал восхищаться её умелыми, чуткими пальцами, свежими, революционными идеями и тонким подходом к сложным механизмам. Удивительно, но девчонка, которая и школу-то еле-еле закончила, была невероятно одарённой в плане понимания точных дисциплин. У неё был особенный склад мышления, благодаря которому она иной раз ставила в тупик и самого учителя.

Да, Петя считал себя учителем. Впервые он был для кого-то важным, нужным и большим. В присутствие Мани его распирало от ощущения своего всемогущества и уникальности. Здесь, среди подшипников, коленвалов и сальников, он, наконец, почувствовал себя счастливым. Его муза задавала вопросы, вначале робко, но потом смелее и смелее, и Петька искренне искал на них ответы. Можно сказать, что они с Маней подружились, но сам Пётр Рукавица хотел совсем не дружбы и чувствовал, что его влечение взаимно.

С того дня, как подарил он Маньке Сорванцу те белые гиацинты, сорванные у забора бывшей любовницы Марьи Парамоновой, ни одна женщина не смела подойти к нему ближе полутора метров. Днями и ночами он мечтал только о Мане, отгоняя от себя всё и всех. Ни одной физической близости он не ждал с такой покорностью и смирением, соблюдая воздержание, не стоившее ему ничего. Он догадывался, что Маня – неопытная девушка и стеснялся, что замарал себя с другими. Вдруг то, что он считал мастерством, покажется юной возлюбленной оскорблением и насмешкой?

Кажется, по селу поползли не лишённые смысла слухи, что Петька Рукавица потерял голову, но не всё ли ему равно, если его чувства так искренни и чисты?

– Ты здесь? – когда Маня спрыгнула с верхней ступеньки весовой и грациозно застыла у ворот небольшого ангара, её движенья были похожи на движения опасной дикой кошки, – Я на склад.

Сегодня она припозднилась, и уже совсем стемнело. В свете фонаря её маленькая, стройная фигурка выглядела особенно хрупкой и беззащитной, будто из фарфора. Как он мог думать, что Маня похожа на пацана? Статная, женственная, изящная. Очарованный и окрылённый он устремился вслед за ней, представляя себя её тенью.

В присутствие Мани Петю всегда охватывала необъяснимая робость. Не склонный в любовных делах к долгим раздумьям с ней он становился неловким, смущённым, отчаянно краснеющим юнцом. Он очень боялся её напугать.

Наверное, ничего особенного не произошло бы и сегодня, если бы не рядовая случайность: у Петьки развязался шнурок. Парень медленно опустился на одно колено возле дверей, за которыми только что скрылась любимая девушка, принялся завязывать шнурки, орудуя непослушными пальцами и тихо чертыхаясь, а потом просто поднялся. И вдруг… случилась та самая магия.

– Ну, где ты? Помоги выбрать втулку, – воскликнула Маня, выбегая из освещённого склада в темноту и осеклась на полуслове, потому что не рассчитала дистанцию и упала прямо в Петькины объятья.

От окатившей волны обжигающего волнения у Петьки задрожали колени, пылающие ладони сами собой обхватили хрупкий девичий стан, а грудь машинально сделала глубокий вдох, вдыхая головокружительный запах Манькиной макушки, и Петька поплыл, чувствуя, как где-то в глубине души распускаются пьяняще сладкие розы.

– От тебя не соляркой пахнет, а розами, – удивлённо заметил он, не торопясь выпускать притихшую девчонку из невольных объятий, и та подняла к нему своё побледневшее лицо. И всё на этом лице было расписано крупными буквами, словно в азбуке для первоклашек, а в глазах голубых – удивление, томление и ожидание… Где-то на дне расширившихся, как о кошки, зрачков мелькнул запоздалый испуг, но Петька обижать Маньку не собирался. Он припал к её тёплым и вкусным губам своими, жаркими и крепкими, ощущая, как неумело девушка пытается то ли отстраниться, то ли ответить, – Извини, – Петька неохотно пришёл в себя и оторопел от своей наглости, – Я тебя испугал.