скачать книгу бесплатно
– Ты знаешь, что Вильнюс вернули Литве советские военные в 1939 году? – спросил как-то у Ликаса Юргис.
Все чаще в детских разговорах появлялись политические темы.
– Ну и что?
– А теперь литовцы ненавидят нас и Союз. Это же неблагодарность!
– Я за свободу. А в Союзе ее нет.
– Какой тебе свободы нет?
– Никакой, – Ликас сам не знал, какой.
Для него был один закон – закон улицы. Свобода и формальность ее ограничений были просто словами. Он вообще не формулировал для себя понятие «закон». «Есть закон: ночью спать – днем бодрствовать. Есть закон: утром завтракать – днем обедать». Только сейчас, в тринадцать лет, он начинал задумываться и пересматривать свои понятия на этот счет. Так же понятие «свобода» для него было только «свободой» от родителей, от обязанностей. Обязанностей у него и так не было никаких, так же как и привязанностей и моральных обязательств, хотя он и не был лишен эмпатии.
В пятом классе он теснее сошелся с Симонасом и Йонасом. Это тоже были ребята, которые мечтали уехать из Литвы в Москву. Симонас был поляк, попавший в Каунас случайно из-за смерти родителей. Взявшие его родственники назвали себя потомками Гогенцоллернов[24 - Гогенцоллерны – угасшая династия королей Пруссии.], и он быстро перенял их манеру. Называл себя герцогом в изгнании и мечтал продвинуться по партийной линии.
Йонас был более адекватный мальчик. Его отец и мать развелись, и он надеялся вернуться в столицу. Он прожил в Москве большую часть жизни и не знал ни слова политовски. По документам он был просто Ваня Чернов[25 - Йонас – литовский вариант русского имени Иван.].
Русская школа оставалась оплотом социализма, она словно бы стояла на обочине пылящей дороги. Конечно, отдельные учителя вроде химика смущали покой, но в целом ученики видели общий настрой республики сквозь закопченное стекло.
* * *
Был ноябрь. Влажный, холодный. С короткими темными днями и мутными ночами. Йонас с Ликасом сидели на батарее в подъезде йонасовского дома, голодные и замерзшие.
– Сейчас бы мяса кусок да музыку.
– У гинтарасовской кодлы есть магнитофон.
– А у нас хрена лысого…
– Мне мать никогда не купит, – вздохнул Йонас.
– А отец может прислать из Москвы?
– Он сюда ничего не пришлет. Требует, чтобы я приехал. Сказал: «Придешь – будет все, а матери ни копейки не дам».
– А алименты?
– Не знаю, не слышал.
– Он как вообще, нормальный?
– Да, он клевый. Он за демократию, равные права, за Европу. Говорит, что КПСС прогнило и там старые пердуны.
– А ты за кого?
– Я тоже за демократов.
– Завидую… – буркнул Ликас.
– А чего завидовать?
– Если бы я понимал, кто такие демократы, кто коммунисты, я бы тоже кого-то выбрал.
– Понятно все. Демократы за народ, за молодежь, коммунисты – деды слабоумные, в маразме.
– Мне вот мало твоего мнения, чтобы поверить. Даже тут вообще нельзя верить…
– Эй, уроды малолетние! – раздалось из распахнувшейся двери квартиры, – валите к черту! засрали все, мрази!
Ликас встал и молча пошел на улицу, Йонас зябко сунул руки в карманы и двинул за ним, плавно двигая бедрами, почти не поводя плечами.
Йонас хотел было перейти на повышенный тон и отстоять свою политическую точку зрения, но соседский окрик сбил его, и последнее слово осталось за Ликасом как-то само собой, по-философски, даже красиво.
Они остановились в оранжевом ромбе света, падавшем на землю из окна булочной.
– Ну и куда идти теперь?
– Куда?.. Туда!
Их гоняли изо всех подъездов, угрожали милицией.
– Тогда по домам что ли? – сплюнул Йонас.
– Да, холодно, и жрать охота. На самом деле можно и в церкви посидеть.
– Ты ее к котельной подключишь?
– Костер разожжем на полу.
– Утро вечера мудренее. Орейвуар.
– И вам того же.
С этого вечера Ликас стал мечтать о магнитофоне.
Он даже знал, что хотел. Это был только-только появившийся латвийский VEF 286, стереомагнитофон, двухкассетник. Он стоил пятьсот рублей. Семейный бюджет за три месяца. Нда…
* * *
Пол в церкви местами был разобран. Штукатурка барочных нефов скрючилась, шелушась, и стала похожа на сомкнутые черные крылья бабочек, зимующих в темноте безвременья. Орган давно сломан, его словно раздавили, и трубки торчали с хоров ребрами Левиафана.
Ликас, Юргис и Йонас принесли сырую картошку, соль, спички.
Над одним из приделов не было крыши, там и решили жечь костер. В этой церкви прошло все детство Ликаса, Юргиса и других ребят. Здесь они прятали «клады», делали тайники, играли «в войну», курили, за эту цитадель шли битвы между дворовыми бандами…
Отец Ликаса когда-то рассказывал, что церковь строил польский католик-архитектор. И не так уж долго она была открыта. Это не была старинная церковь. Ей не повезло иметь историю. Советская власть уничтожила ее настоящее, но не будущее.
– Мать, тварь! – сплюнул Йонас. – Ни копейки не дает. – В Москву хочешь?
– Еще бы. Как мы там жили! И сама ведь, шлюха, переспала с кем-то, отец ее и выгнал. Он бы не за дело не выгнал. У меня в Москве все: отец, бабушка, дедушка, за городом дача, собака своя была…
– За каким рожном ты поехал?
– Пожалел ее, ну и из любопытства…
– Меня тоже мать в Москву не пускает, – произнес Ликас.
– А ты там чего забыл?
– Там бабушка. Она классная…
Юргис молчал, он деловито закапывал в мерзлую пыль картошины, раскладывал сверху розжиг. Спички долго не давались, затем одна, пятая или шестая, зашипела, дымясь, осветила алым, пригашенным светом безголовый придел. – Я выйду, – сказал Юргис.
– Чего забыл?
– Ветерка.
– За колонну зайди.
– Обалдел? Знаешь же, я в церкви не могу… – Юргис вышел, шаги его тихо раздавались в холодном воздухе.
Огонь горел. В гробовой тишине Ликас и Йонас увидели человека. Он стоял перед ними и смотрел в упор. Вздохнул, не произнеся ни слова, ушел прочь.
Время замерло. Вернулся Юргис.
– Чего с вами?
Ликас и Йонас обернулись на него одновременно, отходя от остолбенения.
– Что случилось? Ликас?!
Ликас услышал вопрос сквозь пульсацию крови.
– Ты никого не встретил? – спросил он Юргиса голосом, которого сам не узнал.
– Нет.
– Кто это был? Ты же видел? – глухо произнес Йонас, смертельно бледный.
Юргис, обескураженный, шепотом начал выяснять, что случилось. Безмолвного человека видели оба, то есть он не был галлюцинацией. Только Ликас утверждал, что человек был гигантского роста, Йонас – что обычного.
Костер тушил Юргис. У Ликаса дрожали руки. Он вообще не помнил за собой такого оглушающего страха. Гнев, ненависть, обида – это было, но ужас такой – нет.
– Пойдем скорей, скорей! – зашипел он Юргису сквозь тошноту. В ушах шумело так, что он мог упасть и не способен был взять себя в руки.
Йонас на ватных ногах шел рядом, ему, очевидно, было плохо, но он неожиданным усилием воли справился с собой.
Юргису было жутко и смешно. Его-то никто не напугал, но последствия настораживали. «Что они видели? Тень на стене от костра. Случайного бездомного», – думал он. И радовался, что сам не наткнулся на него, когда ходил один.
Ликаса начало отпускать, только когда он, простившись с друзьями, пошел по довольно людной улице к дому. У подъезда старухи Агне и Габия зло сверкали стеклянными северными глазами. И это было очень по-родному.
Он уснул под утро, измученный сумасшедшим сердцебиением. Кошмарный сон был неглубоким и смешивался с явью.
– Вставай в школу! Орал всю ночь, – ворчала мать.
* * *
– Пап, а наша церковь в честь какого святого? – спросил вечером Ликас у отца. У них был период примирения, и они общались.
– Не помню.
– А с ней не было странных каких-нибудь историй?
– Что странного? Разорили, разграбили коммуняки. Такие, как твоя мать.
– Может, в ней повесился кто?
– Призрака, что ли, там увидел?
– Нет.
– Уроки лучше учи, церковник…
* * *
Советское воспитание не оставляло места мистицизму, но Ликас снова и снова крутил в голове воспоминание о гигантском человеке.
Через несколько дней пошли в церковь. В компании был еще Симонас с приемником и сигаретами. Все как-то очень развеселились, и страха не было. Симонас вообще не знал о том случае.
И тем не менее именно он сказал через полчаса: «Слушайте, мне кажется, на нас кто-то смотрит». Он произнес это между делом, между шутками, но все замолчали, не переглядываясь. Ликас совершенно четко ощущал на себе взгляд.
– Пойдемте-ка отсюда, – сказал Йонас, видя, что Ликас бледнеет. Никто не стал спорить.
Каждый раз впоследствии, пытаясь вспомнить облик безмолвного, Ликас не мог сконцентрироваться и понимал, что фантазирует. Была борода или нет? В чем он был одет? По-старинному? Как сейчас носят? Отбрасывал он тень, ведь в приделе горел костер? Нет, Ликас не мог ответить.
Точно было одно – это фигура, четкий контур, а цвет… Монохромный.
«Ну что я, пионер, будущий коммунист, неужели я боюсь эту фигуру, плоскую, черную? Все видели, как я позеленел от ужаса. Да черт бы со всеми. Я себе докажу, что не боюсь». Неизвестность наполняла его ужасом, а отчаянный характер требовал реванша над собой любой ценой.
И он пошел в церковь один. Прямо на следующий день.
Ноябрьские дни и днями-то не были. Он шел в сумерках сквозь снежную морось после школы. «Пусть у меня сердце разорвется, но я увижу еще раз безмолвного. Я спрошу, кто он!» А сердце действительно разрывалось. Ликас чувствовал физический страх, такой, что слабость разливалось по всему телу. «Что я, обморочная коза[26 - Обморочная коза – разновидность домашних коз. Теряет сознание при испуге.], что ли?»
Он потянул дверь пристройки, где летом прятал велосипед. Она всегда скрипела, а сейчас открылась без звука, порталом в другой мир. Переступил порог, прошел в центральный неф. Его мутило. «Это сон. Это не наяву. Это сон».
В церкви было пусто. Непоправимо пусто. Просто пусто. Пусто настолько, что сразу отпустило. Здесь никого не было и не могло быть. И было совсем не страшно. Вот останки костра, обертка сигаретной пачки.