Нейрохакеры Бездны

Она швырнула в меня пустым стаканом. Я лениво уклонился. Стакан врезался в стену, рассыпавшись сотней осколков.

И тут снизу раздался звук. Громкий, уверенный звонок в дверь нашей квартиры. Та-да-дах! Три удара. Пауза. Два удара. Почтовый код Романа. «Свои».

Мы с Тамарой переглянулись. В глазах старухи мелькнул ужас пополам с раздражением.

— Только твоего инженера-нефтяника мне сейчас не хватало для полного счастья, — прошипела она. — У парня сердце слабое. Как увидит ворону трехглазую, инфаркт словит. Мне потом его труп прятать? У меня балкон маленький, не влезет.

— Сидите здесь, — приказал я. — Никому не открывать. Делайте вид, что вы обычная сумасшедшая старуха, разговаривающая с тазиком. Это ваше призвание, практикуйте.

Я спрыгнул со стола и молнией метнулся к выходу. Спуститься на пролет лестницы заняло доли секунды.

У входной двери Алисы стоял Роман. Свежевыбритый, одетый в чистую футболку и джинсы. В одной руке он держал бумажный стаканчик с логотипом известной кофейни, в другой — пакет из супермаркета. От него пахло дорогим одеколоном, морозным воздухом улицы и… неуверенностью.

Он нажал на кнопку звонка снова. Дз-зынь!

— Иду! — крикнула изнутри Алиса. Судя по топоту, она бежала из спальни.

Роман услышал шаги, повернул ручку замка. Он подумал, что дверь открыта. Логично. Мы часто оставляем ее на защелке, когда ждем друг друга.

Щелчок язычка замка совпал с моментом, когда Роман толкнул тяжелую дубовую панель внутрь.

Он сделал шаг вперед, переступая порог.

Взгляд его упал на мои лапы. Затем на коврик. Затем он поднял голову выше. Прямо посреди нашей уютной прихожей, переливаясь всеми оттенками нефтяного пятна на воде, висело Оно.

Это не было привидением из простыни. Это была геометрическая аномалия. Пространство свернулось в тугой узел размером с футбольный мяч. Углы комнаты внутри этого узла сходились под градусами, которых не существует в Евклидовой геометрии. Из центра узла торчала рука. Тонкая, бледная, почти прозрачная человеческая рука, пальцы которой заканчивались не ногтями, а острыми, как хирургические скальпели, костяными лезвиями.

Рука ощупывала воздух. Медленно, методично. Она тянулась прямо к лицу Романа.

Время замедлилось. Я видел каждую микросекундную задержку синаптической передачи в мозгу племянника. Сначала сработали затылочные доли. Распознавание образа.

«Объект гуманоидный. Угроза высокая».

Затем информация ушла в миндалевидное тело. Всплеск адреналина. Вазоконстрикция периферических сосудов. Лицо Романа мгновенно побелело, губы посинели. Далее сигнал поступил в моторную кору.

Но вместо того, чтобы бежать с криком (стандартная реакция приматов), инженер Сафин совершил нечто невероятное. Его левая рука, держащая пакет, дернулась. Рефлекс сохранения имущества. Пакет полетел на пол. Содержимое — стеклянная банка огурцов, бутылка кефира и батон докторской колбасы — начало выпадать в замедленной съемке. Правая рука с кофе тоже пошла вниз.

А затем Роман Сафин сделал то, чему его учили на курсах промышленной безопасности. Он оценил риск столкновения с препятствием. Навесной шкаф с одеждой находился слева. Узкий коридор исключал маневр отхода назад. Прямо перед ним — аномалия.

Инженер принял единственное логичное решение в условиях дефицита времени и пространства. Он вытянул обе руки ладонями вперед в универсальном жесте «СТОП», набрал полную грудь воздуха и заорал: — ЭЙ! ПОШЛА НАХЕР ОТСЮДА, ТВАРЬ! ЭТО МОЯ ТЁТИНА ПРИХОЖАЯ! ПОЛ НЕ МЫТ!

Звуковая волна мощностью около ста децибел ударила в пространственный узел. Воздух задрожал. Костяные лезвия на пальцах замерли.

В этот момент из кухни выскочила Алиса. В руках — чугунная сковорода. Волосы стоят дыбом от статики. Глаза мечут молнии. — Рома, не дыши на неё! Там споры плесени третьего класса опасности! Задержи дыхание!

— Я ЕГО ЗАДЕРЖУ! — проревел Роман, делая шаг вперед. Огромный, тридцатилетний мужчина, привыкший командовать бригадой суровых буровиков, шел грудью на межпространственную сущность. — ПШЁЛ ВОН! Я СЕЙЧАС ТЕБЕ ВСЕ ЩУПАЛЬЦА ПО ОБОРВУ, КОММУНАЛЬНАЯ ТЫ МРАЗЬ!

Пространство не выдержало такого напора чистого, незамутненного материализма, приправленного отборным русским матом. Узел не мог обработать команду «Пол не мыт». В базе данных древнего зла отсутствовал протокол взаимодействия с разгневанным инженером ЖКХ-этики.

Раздался звук, похожий на лопнувшую струну контрабаса. Пространственный карман схлопнулся. Рука втянулась внутрь самой себя. Воздух с громким хлопком заполнил вакуум.

Наступила тишина. Слышно было только, как на пол падает последняя капля кофе из перевернутого стаканчика Романа.

Племянник стоял посреди прихожей, тяжело дыша. Грудная клетка ходила ходуном. Кулаки сжаты так, что побелели костяшки. Весь его жизненный опыт, весь университетский курс физики и термодинамики кричал ему, что последние двадцать секунд невозможны. Их не должно было быть в реальности.

Он перевел взгляд налитых кровью глаз на меня.

— Гавр, — прохрипел он. — Скажи мне, что это был просто глюк. Скажи, что я не спал трое суток и у меня белая горячка. Скажи, что тетка не хранит в кладовке гранатомет.

Я подошел к нему, встал на задние лапы, уперся передними в его штанину и посмотрел прямо в расширенные зрачки. Почувствовал запах его страха — острый, кислый, металлический.

— Белая горячка выглядит иначе, — сухо сообщил я. — Там обычно зеленые чертики и требование выдать зарплату. Это был Шепчущий Сквозняк. Разведчик. Тот, кто идет за дверью. Поздравляю, инженер. Твой отпуск официально перестал быть скучным. И вытри слюну, у тебя уголок рта течет. Некрасиво.

За моей спиной Алиса медленно опустила сковороду. Она смотрела на Романа со смесью ужаса и какой-то мрачной гордости.

— Ты… ты на него орал, — выдохнула она. — На существо из Бездны. Матом.

— А чего оно своими ножичками тут размахивает? — Роман шумно выдохнул через нос, провел рукой по лицу, размазывая пот. — Нормально делай — нормально будет. Надо было святой водой плеснуть. У тебя есть святая вода?

— Есть раствор хлоргексидина и освященное машинное масло, — ответила Алиса, приходя в себя. — Масло помогает от ржавчины в замках, туда иногда лезет мелкая погань.

— Сойдет, — кивнул Роман. Он наконец расслабил кулаки. Посмотрел на разбитую банку огурцов. — Жалко. Хорошие были огурцы. Бабушкинские.

Внезапно сверху, прямо над нашими головами, раздался оглушительный треск. Словно по бетонному потолку ударили кувалдой. Пол содрогнулся. С люстры посыпалась штукатурка.

Белый глаз ворона с балкона Тамары Игоревны смотрел на нас сквозь наше собственное окно. Птица сидела на ветке рябины, которая почему-то оказалась в полуметре от стены дома, нарушая все законы гравитации и архитектуры.

Из квартиры Сдых раздался вой. Протяжный, нечеловеческий, полный такой вселенской тоски и ярости, что у меня заложило уши.

А следом раздался грохот. Упало что-то тяжелое. Железное. Старое советское трюмо, которое стояло в коридоре у Тамары Игоревны, оно весило центнер.

— Она его выпустила, — прошептала Алиса. Лицо ее стало белым как мел. — Ритуал пошел вразнос. Она потеряла контроль над печатью.

Роман посмотрел сначала на потолок, потом на разбитые огурцы, потом на меня. В его глазах больше не было ни капли скепсиса. Остался только чистый, концентрированный фокус профессионала перед сложной задачей.

— Так, — сказал он, засучивая рукава чистой футболки. — Тётя Алиса. Где у тебя плотный картон, изолента и респиратор? И объясни мне принцип работы этой печати. Мне нужно знать точку приложения силы, чтобы вбить туда временный распор. Иначе эта бабушка обрушит нам весь стояк.

Я прижался боком к его ноге, успокаивая. Шерсть слегка заискрила. Добро пожаловать в семью, Роман. Кажется, ваши навыки управления буровой установкой скоро понадобятся нам гораздо ниже уровня земли.

Глава 4. Нейробиология чуда

Если вы когда-нибудь пытались объяснить инженеру-нефтянику, почему нельзя использовать эпоксидную смолу для герметизации межпространственных разломов, вы поймете масштаб катастрофы, воцарившейся в квартире Алисы Сафиной к десяти часам утра.

Роман стоял посреди гостиной и смотрел на трещину в потолке. Трещина выглядела как молния, застывшая в момент удара о землю. Она не просто нарушала целостность штукатурки — она преломляла свет иначе. Лучи утреннего солнца, падающие из окна, попадали в эту щель и выходили с другой стороны под углом в сорок пять градусов, рисуя на паркете искаженную, вытянутую тень от ножки стола.

— Это физически невозможно, — произнес Роман в сотый раз за последние полчаса. Его голос звучал глухо, словно он находился внутри колокола. — Нарушение когерентности фотонов. Если это сквозняк, то у него коэффициент преломления выше, чем у алмаза. И оно… пульсирует. С частотой около двух герц. Как сердечный ритм спящего человека. Или умирающего.

Алиса сидела на корточках перед этой самой трещиной. В руках у нее была лазерная указка и рулетка. На носу сидели очки в тонкой металлической оправе, которые делали ее похожей на безумного профессора из старых фильмов. Вместо банного халата, в котором она обычно встречала конец света, на ней был лабораторный комбинезон цвета хаки, извлеченный из недр кладовки.

— Не сердечной ритм, а альфа-ритм мозга, идиот, — буркнула она, делая пометки в блокноте карандашом. — Пространство скукоживается, потому что Тамара Игоревна пробила мембрану своим кортизолом. Когда пожилая женщина с гипертрофированным чувством вины открывает портал, она делает это на частоте панической атаки. Вот мембрана и вибрирует в резонанс с ее миндалевидным телом. Рома, перестань гипнотизировать потолок, ты меня сбиваешь с расчетов. Мне нужно понять, хватит ли нам обычного раствора соли или придется покупать освинцованное стекло.

Я лежал на холодильнике. Холодильник тихо гудел, пытаясь компенсировать падение температуры в комнате до плюс четырнадцати градусов. Мои вибриссы покалывало от статического электричества. Запах озона стал настолько густым, что его можно было резать ножом и подавать вместо спаржи к завтраку.

— Вы оба сошли с ума, — констатировал я, лениво дергая хвостом. — Один измеряет демоническую эманацию рулеткой из «Фикс Прайса». Вторая собирается затыкать дыру в Бездну пищевой солью «Экстра». Между тем, по ту сторону барьера сейчас формируется аватара-страж четвертого порядка. У него восемь лап, жвала размером с твою инженерную линейку и крайне скверное чувство юмора. Он уже начал переваривать фикус Тамары Игоревны. Я чувствую вкус хлорофилла на своем языке.

Роман наконец оторвался от созерцания трещины. Он повернул голову. Его глаза были красными от лопнувших капилляров — следствие резкого скачка артериального давления при виде невозможного.

— Гаврила, если ты еще раз начнешь говорить голосом диктора программы «В мире животных», я тебя кастрирую повторно. На этот раз болгаркой. Что значит «аватара-страж»? Это химера? Биологический конструкт?

— Это сторожевая собака, которая охраняет склад просроченных душ, — пояснил я. — И судя по тому, как дрожит пол, она услышала запах твоей синтетической футболки из полиэстера и очень заинтересовалась составом ткани. Советую снять. Полиэстер оскорбляет чувства древних сущностей. Они предпочитают натуральные волокна. Лен. Желательно пропитанный кровью девственниц, но сойдет и обычный.

В кармане джинсов Алисы завибрировал телефон. Звук был агрессивным, механическим вторжением в нашу сюрреалистическую тишину. Она вздрогнула, едва не пролив кофе из кружки, которую держала в левой руке.

— Штерн, — выдохнула она, глядя на экран. На заставке улыбался лысеющий мужчина в очках без оправы, держащий в руках человеческий мозг, раскрашенный флуоресцентными красками. — Только его мне сейчас не хватало.

Доктор Лев Борисович Штерн не был обычным врачом. Официально он числился ведущим консультантом телеканала «ТВ-3» (или где там нынче показывают эзотерику) и профессором кафедры клинической психологии одного весьма уважаемого вуза, название которого он никогда не произносил полностью, чтобы не позорить alma mater связью с шарлатанами.

Лев Борисович был единственным человеком в Москве, который знал правду об Алисе. Он знал, что никакой магии не существует. Существует биохимия, психофизиология и блестящее знание человеческой глупости. Именно Штерн написал сценарий половины ритуалов, которые Алиса исполняла в шоу «Скажи, что будет». Он рассчитывал углы падения света так, чтобы вызывать микроприступы эпилепсии у зрителей (вызывающие чувство благоговения), подбирал частоту инфразвука через сабвуферы студии (для ощущения «холода между лопатками») и составлял аромакомпозиции для распыления в зале (запах сырой земли и старого дерева стимулирует память предков).

Когда Алиса ответила на звонок, связь работала отвратительно. Голос Штерна прорывался сквозь треск белого шума.

— …лисочка, золотце мое телевизионное! — прокаркала трубка. — Ты видела цифры? Доля восемнадцать процентов! Рекорд канала! Этот твой вчерашний трюк с яйцом и венцом безбрачия — это же просто песня! Какой метафорический ряд! Зритель рыдал!

— Лев Борисович, у меня тут пространственный разлом над кухонной мойкой, — перебила его Алиса, прижимая плечом трубку к уху и продолжая делать замеры. — Фикус соседки гниет изнутри наружу. Мой племянник-инженер находится на грани острого психоза с элементами кататонии. А ваш хваленый трюк с яйцом сработал слишком хорошо, потому что Тамара Игоревна бухала настойку боярышника на ртути и случайно активировала рунический ключ перехода. Так что засуньте свои доли рейтинга себе в синапс, мне нужен совет по экзорцизму.

На том конце провода повисла пауза. Мы слышали только тяжелое дыхание доктора наук. Роман, услышав про «экзорцизм» и «ртуть», медленно опустился на табурет. Табурет скрипнул под его весом, протестуя против нарушения законов гравитации.

— Погоди-погоди, — голос Штерна изменился. Исчезла игривость шоумена, осталась жесткость хирурга. — Повтори. Пространственный разлом? Активированный переход? Алиса, ты хочешь сказать, что старый фольклор оказался рабочей технологией? Этого не может быть. Вероятность статистической ошибки…

— Стремится к нулю, — закончила за него Алиса. — Лев Борисович. Приезжайте. Адрес вы знаете. Код домофона тот же. Купите по дороге три килограмма гималайской розовой соли, канистру святой воды (любого производителя, главное, чтобы минерализация была выше пяти грамм на литр) и пачку аспирина. У меня начинается мигрень от когнитивного диссонанса Романа. Он пытается применить законы термодинамики к существу, которое состоит из чистого невроза.

Она сбросила вызов прежде, чем профессор успел возразить.

Лев Борисович Штерн прибыл через двадцать две минуты. Для пожилого ученого, пользующегося исключительно метро, это был рекорд скорости, достойный книги Гиннесса. Он ввалился в квартиру, тяжело опираясь на трость с набалдашником в виде головы Анубиса. Набалдашник был сделан из дешевой китайской бронзы и весил примерно тонну.

Штерн был одет в дорогое драповое пальто, которое уже стояло колом от холода нашей прихожей. Из-под пальто виднелись безупречно отглаженные брюки и туфли из кожи теленка, которые стоили больше, чем годовая пенсия Тамары Игоревны. В свободной руке он сжимал ручку кожаного саквояжа, откуда торчало горлышко бутылки водки «Русский стандарт».

— Коньяк, приличный коньяк закончился в магазине, пришлось брать водку, — прохрипел он, стряхивая снег с воротника. — Говорят, лучшее средство от сглаза — это четыреста граммов этанола внутрь. Где пациент? Где разрыв континуума? И почему здесь пахнет, как в цехе вулканизации покрышек?

Он прошел в гостиную, остановился перед трещиной в потолке. Достал из внутреннего кармана портативный газоанализатор — маленькую черную коробочку с дисплеем. Прибор немедленно заверещал, выдавая серию истерических писков.

— Азота диоксид превышен в двенадцать раз… Озон… Меркаптановые соединения… — бормотал Штерн, водя прибором вдоль трещины. — Алиса, детка, поздравляю. У вас тут фонит хуже, чем на четвертом энергоблоке. Это не магия. Это неконтролируемая реакция распада неизвестного науке химического элемента. Или биологического газа. Споры плесени нового типа? Грибковая инфекция стен колоссальных масштабов?

— Это дверь, Лёва, — устало сказала Алиса. — Настоящая дверь. Железобетонная плита мироздания дала трещину, потому что семидесятилетняя бабка захотела домой к маме, используя рецепт борща как катализатор.

Роман встал с табурета. Он подошел к доктору, нависая над ним своей массой северного медведя. Инженер проигнорировал странные приборы и уставился прямо в глаза Штерну.

— Вы кто такой? — спросил он тихо, почти вежливо. От этого голоса дрогнули чашки в серванте. — Вы ученый? Тогда объясните мне вот это. Почему воздух имеет плотность воды? Почему звук моей речи возвращается с задержкой в ноль целых четыре десятых секунды? И почему кот вашей коллеги только что сказал мне, что моя футболка оскорбляет чувства собак из ада?

Все замерли. Даже трещина в потолке, казалось, перестала пульсировать. Я мысленно закатил глаза. Ну спасибо, Рома. Вывел врача на чистую воду раньше времени.

Лев Борисович поправил очки. Посмотрел сначала на Романа, потом на Алису. Вздохнул. Поднял руки вверх, признавая капитуляцию.

— Ладно, — сказал он. — Снимаем маски. Раз уж сегодня день открытых дверей в преисподнюю, будем честными. Меня зовут Лев Борисович Штерн. Я действительно доктор медицинских наук. Моя специализация — нейропсихиатрия и прикладная психофизиология. Последние пятнадцать лет я изучаю один вопрос: почему мозги верующих людей работают лучше, чем мозги скептиков?

Он поставил саквояж на стол. Открыл его. Внутри, среди шелестящей бумаги, лежали не амулеты. Там лежали электроды ЭЭГ, датчики пульса, миниатюрные камеры высокого разрешения и несколько пузырьков с плацебо разного цвета.

— Магии не существует, — четко, разделяя слова, произнес Штерн. — Есть физика, биология и химия. Но есть нюанс. Человеческий мозг — это самый мощный квантовый компьютер в известной вселенной. Проблема в том, что девяносто процентов его мощности тратится на поддержание иллюзии собственного «Я». Ритуал — это хакерская атака на собственную операционную систему. Когда человек берет свечу, зажигает ее определенным образом, повторяет определенный набор звуков и верит, что это изменит реальность, происходит следующее…

Он взял со стола маркер, подошел к стене (тщательно обогнув зону аномалии) и быстро нарисовал схему нейрона.

— Смотрите. Ваши мысли — это электрические импульсы, бегущие по аксонам. Обычное состояние сознания — хаос. Миллиарды сигналов сталкиваются друг с другом. Но когда вы начинаете совершать ритуальные действия — монотонные, повторяющиеся, требующие концентрации — ваш мозг переходит в режим экономии энергии. Частота волн падает. Альфа-состояние. Границы между отделами коры размываются. Происходит синхронизация. То, что шаманы называют «вхождением в транс», неврологи называют «гиперсинхронизацией нейронных ансамблей».

Роман слушал, наклонив голову. Инженерный ум жадно впитывал знакомые термины. Электричество. Проводимость. Резонанс. Это была понятная территория.

— Продолжайте, — кивнул Роман.

— Спасибо, — усмехнулся Штерн. — Теперь фокус. В состоянии глубокой синхронизации мозг начинает работать как линза. Он способен концентрировать электромагнитное поле человека. Да-да, вокруг каждого из нас есть слабое магнитное поле. Обычно оно ни на что не влияет. Но если тысячи людей одновременно входят в такое состояние — например, на стадионе или в зрительном зале нашего шоу — их поля суммируются. Возникает локальное изменение плотности вакуума. Микроскопическое искривление пространства-времени.

Алиса подошла ближе, сложив руки на груди.

— То есть всё наше шоу… вся эта дичь с картами и хрустальными шарами… мы просто собираем толпу, вводим их в легкий массовый гипноз, они своими мозгами создают энергетический купол, а я просто ловлю отраженные сигналы их страхов? — спросила она. — Поэтому мои «предсказания» всегда попадают в цель? Я считываю не будущее, я считываю коллективное бессознательное зала?

— Умница, — щелкнул пальцами Штерн. — Золотые слова. Никакой мистики. Чистая статистика и работа с вероятностями. Люди предсказуемы, если знать их гормональный фон. Но… — он сделал драматическую паузу, достал из саквояжа бутылку водки и зубами вырвал пробку. Сделал долгий глоток прямо из горла. Крякнул. — Но иногда, дети мои, теория вероятности дает сбой. Иногда количество веры перерастает в качество реальности. Закон диалектики. Количество переходит в новое агрегатное состояние материи.