Соннис

— Приеду, — сказала Ника. — Обязательно.

— А это… — Галина Фёдоровна помедлила. — Это что-то плохое? Что нам всем снится?

Ника не ответила сразу.

— Я не знаю, — сказала она честно. — Пока не знаю.

— А человек без лица? Он кто?

— Тоже не знаю.

— Я его боюсь, — сказала старушка. Просто. Как говорят дети. — Я ничего в жизни так не боялась, как его. Он стоит у Зининой двери. И я знаю, что это неправильно. Что ему там нельзя стоять. — Пауза. — И ещё. Только вы не смейтесь.

— Не буду.

— Мне кажется, он меня ждёт. Не просто стоит. Ждёт. И когда-нибудь он повернётся, и у него будет лицо. И я его узнаю.

Ника положила трубку.

Посидела.

Потом открыла ноутбук. Набрала в поиске: «Кудрово Пионерская улица дом 3».

Ничего. Карта показывала Пионерскую улицу — но не там. Новую. С двадцатиэтажками. С торговым центром. С детской площадкой в виде пиратского корабля. Старая Пионерская исчезла вместе с деревней.

Она набрала: «старое Кудрово пятиэтажка».

Два форума. Несколько фотографий. Чёрно-белая, восьмидесятых: деревянные дома, колодец, грунтовая дорога. Цветная, нулевых: поле, ржавый трактор, вдалеке — что-то белое. Пятиэтажное.

Ника увеличила снимок.

Белый кирпич. Пять рядов окон. Три подъезда — тёмных, без дверей.

Она смотрела на него долго. Очень долго.

У неё вдруг закружилась голова. Слегка. Как бывает, когда резко встаёшь после долгого сидения.

Она закрыла ноутбук.

Последнюю фотографию она нашла на сайте застройщика.

ГК «Ладожский берег». Раздел «История места». Красивые слова, мягкий шрифт, акварельные иллюстрации. «Кудрово — земля с историей. Здесь, на берегу реки Оккервиль, ещё в XVIII веке стояла деревня. Здесь жили и трудились поколения…» Под текстом — архивная фотография. Та же пятиэтажка. Сбоку. С подписью: «Дом на Пионерской, 1968–2013. На его месте мы строим квартал "Дом"».

И ниже — большой баннер. Новый. Свежий. Яркий.

Ночное небо. Звёзды. Месяц. На фоне неба — силуэт пятиэтажного дома. Мягкий, сказочный, светящийся тёплыми окнами. И буквы:

«СОН О СВОЁМ ДОМЕ. Квартал "Ладожский берег. Дом". Старт продаж — ноябрь 2027».

И внизу — совсем мелко:

«Совместный проект с приложением "Соннис"».

Ника сидела и смотрела на баннер.

Силуэт пятиэтажки на фоне звёзд. Тёплые окна.

Белый кирпич.

Три подъезда без дверей.

«Совместный проект с приложением "Соннис"».

Она вспомнила, как Лаптев прошёл мимо её стола. Как прикрыл трубку ладонью. Как улыбнулся.

«Впечатляет, правда?»

* * *

В одиннадцать сорок ей пришло сообщение от Тимура. Одно слово.

«Иду».

Ника взяла куртку.

В лифте она смотрела на своё отражение в зеркальной стене. Тридцать два года. Короткие тёмные волосы. Серые глаза с синяками под ними — третий год, с тех пор как бессонница вернулась. Худое лицо. Острый подбородок. Мама говорила — отцовский.

Отца она почти не помнила. Он ушёл, когда ей было девять. Работал вахтами на Севере, а потом просто перестал возвращаться.

Как и многое другое из детства, он остался где-то в тумане. Ника никогда об этом особенно не думала. Ну не помнит — и не помнит. Многие не помнят. Мама говорила — у тебя было тяжёлое детство, Никуша, ты болела много. Врачи говорили — у некоторых людей первые воспоминания начинаются с восьми-девяти лет, это норма.

Норма.

Лифт звякнул. Двери открылись.

Ника вышла на мокрую улицу. Подняла воротник.

И вдруг, уже на крыльце бизнес-центра, ни с того ни с сего, вспомнила одно слово.

«Никуша».

Так её называла мама.

И ещё кто-то. Давно. Низким тихим голосом.

Кто-то, кого она не помнила.

Глава 3. Мягкие сны

Кудрово. Вторник, 9 ноября 2027 года, обед

«Уважаемый подписчик! Поздравляем: вы в числе первых десяти тысяч, кому открыт режим "Мягкие сны". Каждый вечер — короткий ритуал засыпания. Каждую ночь — бережное звуковое сопровождение, подобранное нашей нейросетью для самых светлых сновидений. Вам ничего не нужно делать. Просто спите. Мы позаботимся об остальном».

Уведомление приложения «Соннис», 6 ноября 2027 года, 21:00.

«Шоколадница» на углу Европейского и Ленинградской была почти пустой.

Два студента у окна с ноутбуками. Женщина с коляской. Официантка, скучающая у кофемашины. Ника выбрала столик в самом дальнем углу, у стены, под картиной с какими-то абстрактными кофейными зёрнами.

Тимур пришёл через пять минут. Без куртки — в свитере, мокром на плечах. Сел напротив. Положил на стол телефон. Экраном вниз.

— Будешь что-нибудь? — спросила Ника.

— Чай. Чёрный. Покрепче.

Она заказала два.

Тимур молчал, пока не принесли чай. Смотрел в окно. На мокрую улицу. На людей под зонтами. На башенный кран вдали, медленно поворачивающийся над стройкой.

Потом обхватил чашку обеими руками. Как будто грелся.

— Ты помнишь письмо учёных? — спросил он. — Двадцать первого года?

Ника помнила.

Тогда, шесть лет назад, об этом писали все. Американская пивоварня перед большим футбольным матчем запустила рекламную кампанию: «Посмотрите наш ролик перед сном — и вам приснится наше пиво». Ролик был странный, медленный, мечтательный. Водопады, горы, бутылки, звуки. Пивоварня заявляла, что привлекла к проекту настоящего исследователя сновидений из большого университета. Обещала, что ролик «запустит сон» о свежести и прохладе.

Через месяц около сорока учёных, которые занимались сном, — серьёзных, из разных стран, — опубликовали открытое письмо. Короткое. Злое. Испуганное. Они писали: это уже не фантастика. Реклама во сне возможна. Методы есть. Они изучены. Ими уже пользуются в лабораториях — для того, чтобы помочь людям запоминать, учиться, справляться с кошмарами. И если их возьмут в руки рекламщики — у человека не останется последнего места, куда не могут залезть чужие.

— Помню, — сказала Ника. — Глеб нам его показывал. На первом общем собрании. Сказал — вот почему мы никогда не будем этого делать.

— Да, — сказал Тимур. — Сказал.

Он отпил чай.

— Мы это сделали, Ника.

Он рассказывал полчаса.

Тихо, ровно, не поднимая глаз от чашки. Как рассказывают на исповеди. Или следователю.

Весной Лаптев пришёл с предложением. Застройщик «Ладожский берег» выводил на рынок новый квартал в старом Кудрове. Большой. Дорогой. На месте бывшей деревни. Рынок стоял — ставки по ипотеке, кризис, никто не покупал. Застройщику нужно было что-то новое. Не просто реклама — что-то, о чём будут говорить.

Лаптев предложил им «Соннис».

Не рекламу в приложении — это было бы скучно. Рекламу во сне.

Глеб сначала отказался. Потом инвесторы надавили. Компания три года жила в минус, деньги кончались, следующий раунд не собирался. Застройщик предлагал сорок миллионов за пилотный запуск и долю в продажах. Лаптев принёс юристов, которые всё объяснили: никакого закона против нет, пользователи сами соглашаются, в условиях подписки будет пункт о «персонализированном звуковом сопровождении», всё честно.

Глеб согласился. С условием: ничего прямого. Никаких логотипов во сне. Никаких «купи квартиру». Только мягко. Только настроение. «Сон о своём доме». Тёплый, светлый, уютный. Чтобы человек проснулся с ощущением, что где-то есть дом, который его ждёт.

— А дальше — моя часть, — сказал Тимур.

Он написал три ноты.

Простые. Нисходящие. Ми, до, ля. Как будто кто-то тихо зовёт: «до-мой». Три ноты на старом расстроенном пианино, с лёгким эхом, как в пустой комнате.

Эти три ноты звучали в конце вечернего ритуала. Девяносто секунд перед сном: подписчик ложится, включает режим, и на экране медленно плывёт видео. Ночь. Звёзды. Тёплые окна. Силуэт дома. Голос, мягкий, женский: «Закройте глаза. Вы идёте домой». И три ноты.

А ночью, когда телефон по дыханию и движениям понимал, что человек вошёл в фазу быстрого сна — ту, в которой снятся сны, — приложение очень тихо, на самом пороге слышимости, проигрывало те же три ноты. Ми, до, ля. И вокруг них — звуковой фон. Шорох. Шаги. Дыхание дома.

— Целевая реактивация памяти, — сказала Ника. Медленно. — Как в лабораториях.

— Как в лабораториях, — кивнул Тимур. — Вечером ты связываешь звук с картинкой. Ночью звук будит картинку. Мозг подхватывает и достраивает. Это работает, Ника. Это давно работает. Вопрос был только — как сделать фон.

— И как?

Тимур поднял на неё глаза.

— Я его не делал, — сказал он.

Фон делала нейросеть.

Не та, что толковала сны пользователям по утрам. Другая. Внутренняя. Её Глеб с программистами строил два года — ещё для научных целей, когда «Соннис» только начинался и они думали, что будут помогать людям избавляться от кошмаров. Нейросеть училась на всём, что было в базе. На миллионах отчётов о снах. На данных с головных повязок, которые носили первые тестовые пользователи, — электрическая активность мозга, ночь за ночью, сотни ночей. На том, какие звуки звучали в комнате, когда человек видел тот или иной сон.

Она умела делать одно: по описанию сна подбирать звук, который этот сон вызовет.

— Лаптев дал ей задание, — сказал Тимур. — «Сон о своём доме». Тёплый. Светлый. Чтобы снилось жильё. И чтобы сон был яркий — яркость она тоже умеет оценивать. И она пошла по базе. Искать самые яркие сны о доме. Самые сильные. Те, после которых у человека электрическая активность мозга зашкаливает. Те, которые снятся снова и снова.

Он помолчал.

— Она нашла. И собрала из них фон.

— Один сон?

— Нет. Сотни. Тысячи. Но один — сильнее всех. С огромным весом. Он лёг в основу. Всё остальное — вокруг него.

— Вчера вечером, — сказал Тимур, — Даша сказала мне про первые письма. Про дом. Про лестницу. Я пошёл в звукорежиссёрскую и выгрузил фон. Тот, который нейросеть сделала. Который каждую ночь играет десяти тысячам человек. Я его раньше целиком не слушал. Только кусками. Проверял громкость, частоты. Он длинный — сорок минут. Он меняется. — Пауза. — Я надел наушники и слушал до утра.

— И?

Тимур долго молчал.

— Шаги, — сказал он. — По бетонной лестнице. Медленные. Шаркающие. Как будто в валенках. — Пауза. — Потом — пауза. Скрип двери. Старой. На пружине. Потом — что-то потрескивает. Далеко. Как дрова в печке. Или… — Он не договорил. — Потом — дыхание. Тяжёлое. Хриплое. Со свистом. Как будто через что-то.

Ника не дышала.

— А в самом конце, — сказал Тимур, — на последних двух минутах — голос. Женский. Старый. Очень тихий. Поёт. «Баю-баюшки-баю». Одну строчку. Снова и снова.

— Я этого не записывал, — сказал Тимур. — Ничего из этого. Ни шагов, ни двери, ни голоса. У нас таких записей нет в библиотеке звуков. Я проверял. — Он смотрел на неё. — Нейросеть это не взяла из библиотеки. Она это сделала. Сама. По описаниям. Она взяла чей-то сон — очень подробный, очень яркий, рассказанный сотни раз — и восстановила из него звук. Так точно, как могла.

— Чей сон? — спросила Ника.

Голос был чужим.

Тимур не ответил.

— Чей сон, Тимур?

— Я не знаю, — сказал он. — Я не вижу этого. У меня нет доступа к базе. Только к звукам. Это может посмотреть Глеб. Или… — Он запнулся. — Или аналитик с полным доступом.

Ника смотрела на него.

— Ты думаешь, я знаю?

Тимур молчал долго.

— Ника, — сказал он наконец. Очень осторожно. — Ты была тестовым пользователем номер один. Ты два года спала с повязкой. Каждую ночь. Каждое утро наговаривала сны. Я помню, Глеб говорил — у Ники самая длинная серия в базе. Шестьсот с лишним ночей. Никто больше столько не выдержал.

— Шестьсот сорок, — сказала Ника.

— Шестьсот сорок, — повторил Тимур. — И Глеб говорил, что твоим данным поставили особый вес. Потому что ты первая. Потому что ты аналитик и рассказывала очень подробно. Потому что повязка у тебя была лабораторная, а не домашняя, как у остальных. — Он помолчал. — Твои сны для нейросети — как учебник. С них она училась понимать, что такое сон.

Ника смотрела в окно.

На мокрую улицу. На людей под зонтами. На кран вдали.

— Тимур, — сказала она. — Я не помню, что мне снилось.

— Совсем?

— Совсем. — Она повернулась к нему. — Я наговаривала сны каждое утро. Два года. Сразу как просыпалась — включала запись, говорила, выключала. Так Глеб просил. Сразу, пока не забыла. И забывала. Через пять минут. Это нормально — сны быстро забываются. Я никогда не переслушивала. Никогда не читала расшифровки. Мне было неинтересно. — Пауза. — Я думала — мне снится обычное. Работа. Мама. Всякая ерунда.

Тимур смотрел на неё.

— А тебе снилась пятиэтажка? — спросил он. Тихо.

Ника открыла рот.

И закрыла.

Она не знала.

Она правда не знала.

— У меня есть доступ, — сказала она. — К своим записям. Они в базе. Под моим номером.

— Посмотришь?

Она молчала.

За окном кран повернулся ещё на несколько градусов. Где-то там, за серыми башнями, у реки Оккервиль, строили квартал «Дом». На месте пятиэтажки, которую снесли четырнадцать лет назад.

— Тимур, — сказала Ника. — Почему ты остался на ночь? Вчера. Ты мог послушать фон и пойти домой. Почему ты до утра сидел в наушниках?

Он долго не отвечал.

Потом взял телефон. Перевернул экраном вверх. Открыл что-то. Протянул ей.

Это было приложение «Соннис». Раздел «Мои сны». Его собственный аккаунт. Тестовый — он, как все сотрудники, тоже был подписан на «Мягкие сны».

Три записи. Три утра подряд.

Ника прочитала последнюю.

«Пятый этаж. Тринадцать. Он стоит. Без лица. Я не могу двинуться. Кто-то поёт снизу. А потом, перед тем как проснуться, — голос. Не старушечий. Детский. Девочка. Где-то в квартире напротив. Совсем тихо. Как будто из-под кровати».

Ника положила телефон на стол.

— Я хотел услышать, где в фоне эта девочка, — сказал Тимур. — Я слушал всю ночь. Каждую секунду. Её там нет, Ника. В звуке её нет. — Пауза. — Она есть только во сне.

Глава 4. Тестовый пользователь номер один

Кудрово. Вторник, 9 ноября 2027 года, вечер

«Пользователь № 000001. Статус: тестовый (лаборатория). Период наблюдения: 14.03.2025 — 12.12.2026. Ночей с повязкой: 640. Отчётов о снах: 611. Средняя длина отчёта: 214 слов. Весовой коэффициент при обучении: 20,0 (решение Г. Р., протокол от 02.04.2025)».

Служебная карточка в базе данных «Сонниса».

Два с половиной года назад «Соннис» помещался в одной комнате.

Коворкинг на первом этаже новостройки на Ленинградской улице. Двенадцать квадратных метров. Окно во двор, на детскую площадку. Два стола, три стула, кофеварка, доска с маркерами. На доске Глеб каждое утро писал одно и то же: «Сон — последняя свобода». И каждый вечер стирал, потому что уборщица жаловалась.

Их было трое. Глеб Ракитин, программист, тридцати четырёх лет, восемь лет проработавший в лаборатории сна при одном петербургском институте и ушедший оттуда, потому что «наука двигается со скоростью ледника». Вадик Пестов, второй программист, который через год уехал в Сербию. И Ника.

Ника пришла третьей. По объявлению. «Ищем аналитика данных в проект о снах. Зарплата смешная. Будущее — нет».

Она пришла не из-за будущего.

Она пришла, потому что не спала.

Бессонница началась у неё в двадцать девять. Без причины. Просто однажды она легла в одиннадцать — и в четыре утра всё ещё лежала с открытыми глазами. И на следующую ночь. И через неделю.

Врачи разводили руками. Анализы были хорошие. Щитовидка в норме. Депрессии не находили. Выписывали таблетки — от таблеток она спала, но просыпалась как после наркоза, с ватной головой и чужим ртом. Она бросала таблетки, и бессонница возвращалась.

Работать она не могла. Тогдашняя работа — аналитик в большом банке, отчёты, совещания, цифры — стала невыносимой: к обеду она засыпала над таблицами. Её не уволили — она ушла сама.

И увидела объявление Глеба.

На собеседовании он спросил её, почему она хочет работать в проекте о снах. Она сказала правду. Что не спит. Что ей интересно, почему.

Глеб посмотрел на неё долго. Внимательно. У него были светлые, почти белые ресницы и очень внимательные серые глаза.

— Хотите быть первой? — спросил он.

— Первой — кем?

— Тестовым пользователем. — Он кивнул на коробку в углу. Картонную. С какой-то наклейкой. — У меня там повязка. Лабораторная. Я её из института забрал — мне её подарили, когда уходил. Она снимает электрическую активность мозга. Шесть каналов. Как в настоящей лаборатории сна. — Пауза. — Вы будете в ней спать. Каждую ночь. Сколько выдержите. А каждое утро — рассказывать, что снилось. Сразу. В диктофон. А я буду смотреть, что у вас в голове происходит, пока вы спите. И, может быть, пойму, почему вы не спите.

— А если не поймёте?

Глеб пожал плечами.

— Тогда у меня будут лучшие данные о сне в этой стране, — сказал он. — А у вас — работа.

Она согласилась.

Повязка была мягкой, серой, с проводами, уходящими в маленькую чёрную коробочку размером с пачку сигарет. Её надо было надевать на лоб, плотно, чтобы датчики касались кожи. Первую неделю Ника не могла в ней уснуть совсем. Вторую — засыпала под утро. На третью — вдруг начала спать.

Не всю ночь. Пять часов. Иногда шесть. Но — спать.

Глеб говорил — это потому, что мозгу стало интересно. Что за ним наблюдают. Мозг любит внимание.

Ника думала, что дело в другом. В том, что каждое утро она просыпалась, включала диктофон и говорила. Две, три, пять минут. Что снилось. Всё, что помнила. И — отпускала. Как будто сон, рассказанный вслух, переставал быть её. Уходил в маленькую коробочку. В базу. К Глебу.

Она никогда не переслушивала. Ни разу.

Шестьсот сорок ночей.

* * *

В декабре двадцать шестого она перестала носить повязку.

«Соннис» к тому времени вырос. Переехал в бизнес-центр на Европейском. Нанял сорок человек. Выпустил приложение — и за год набрал миллион пользователей. Тестовые повязки больше были не нужны: данные шли от миллиона телефонов.

Глеб сказал — спасибо, Ника. Ты сделала для компании больше, чем все инвесторы вместе.

Она сказала — пожалуйста.

И вернулась к бессоннице.

Не сразу. Через месяц. Как будто её мозг, лишившись внимания, обиделся и перестал спать снова.

Она никому об этом не сказала.

* * *

Вечером девятого ноября Ника сидела дома.

Девятнадцатый этаж. Однокомнатная квартира с кухней-нишей и лоджией. Белые стены. Серый диван. Стол с ноутбуком. Книжная полка — полупустая, Ника читала с экрана. Окно во всю стену — на Кудрово, на огни башен, на чёрную ленту КАД вдалеке, по которой ползли красные и белые точки.

На столе — ноутбук. Открытый.

На экране — база данных «Сонниса». Служебный вход. Её логин. Её пароль. Полный доступ — у аналитика полный доступ ко всему, иначе он не может работать.

Поисковая строка.

Номер пользователя: 000001.

Она смотрела на эту строку уже полчаса.

Потом нажала ввод.

Шестьсот одиннадцать записей. Даты. Время. Длина. Расшифровка голоса. Сам голос — маленький треугольник «воспроизвести» рядом с каждой.

Она не стала читать подряд. Она сделала то, что умела. Запустила поиск по ключевым словам.

«Пятиэтажка».

Сорок шесть совпадений.

«Лестница».

Сто двенадцать.

«Тринадцать».

Шестьдесят восемь.

«Без лица».

Восемьдесят семь.

«Баю».

Тридцать одно.

Ника сидела и смотрела на эти числа. Они были её. Её ночи. Её голос. Её мозг в маленькой серой повязке. Два года.

Восемьдесят семь раз человек без лица.

Она ничего не помнила.

Она открыла самую первую.

Двадцать первое марта двадцать пятого года. Семь утра. Две минуты сорок секунд.

Нажала на треугольник.

Её собственный голос. Хриплый со сна. Медленный. Немного удивлённый.

«Мне снился дом. Какой-то старый. Пятиэтажка. Я стою на лестнице. Ну, не я. Я маленькая. Мне лет шесть, может, семь. На мне ночнушка. Ноги босые. Пол тёплый. Почему-то очень тёплый. Наверху две двери. Одна наша, я знаю, что наша. Вторая — напротив. Обитая чем-то коричневым. С гвоздиками. Номер тринадцать. И там кто-то стоит. Большой. Я не вижу лица. Не потому что темно. Его просто нет. И я понимаю, что должна стоять у двери. Мне кто-то сказал стоять у двери. А я не стою. — Пауза. — Всё. Больше не помню».

Ника остановила запись.

Её руки лежали на столе. Неподвижно. Она смотрела на них. Как на чужие.

«Мне кто-то сказал стоять у двери».

Она слушала до двух ночи.

Не все. Двадцать. Тридцать. Выбирая по ключевым словам. Перескакивая через месяцы.

Сон повторялся. Не каждую ночь. Раз в две недели. Раз в месяц. Иногда — три ночи подряд. И каждый раз — чуть-чуть по-другому. Где-то было больше подробностей: алоэ в банке на подоконнике, зелёные перила, медный гвоздик, который отошёл от дерматина. Где-то — меньше. Иногда она во сне спускалась по лестнице, и внизу был снег. Иногда — поднималась, и наверху было жарко. Иногда кто-то пел. Старушечий голос. «Баю-баюшки-баю». Одну строчку.

И всегда — человек без лица. У тринадцатой двери.

И всегда — это чувство. Которое её голос описывал снова и снова, разными словами, иногда — почти плача:

«Я должна была стоять у двери».

«Мне сказали ждать, а я не ждала».

«Это из-за меня».

В записи от двенадцатого сентября двадцать шестого года её голос сказал:

«Сегодня он ко мне повернулся. Человек. Первый раз. Повернулся и посмотрел. И у него было лицо. — Долгая пауза. Шорох. Как будто она села в кровати. — Я не помню какое. Помню, что было. Помню, что я его знаю. Помню, что я закричала. — Пауза. — Глеб, если ты это слушаешь, я не хочу больше этот сон. Можно его как-нибудь убрать?»

Ника остановила запись.

Глеб.

«Глеб, если ты это слушаешь».

Она этого не помнила. Ни этого утра, ни этих слов, ни этой просьбы.

А Глеб — слушал?

Она взяла телефон. Набрала его номер. Половина третьего ночи. Москва.

Длинные гудки. Пять. Шесть.

— Да?

Голос сонный. Глухой.

— Глеб. Это Ника.

Пауза. Шорох. Голос стал яснее.

— Ника? Что случилось? Который час?

— Глеб, ты слушал мои записи? Тестовые. Два года назад.

Тишина.

Долгая.

— Ника, — сказал Глеб. Осторожно. — Что случилось?

— Ответь. Ты их слушал?

— Не все, — сказал он. — Некоторые. Первые месяцы — да. Потом данных стало много, я уже не успевал. Смотрел только графики. — Пауза. — Почему ты спрашиваешь?

— Двенадцатое сентября двадцать шестого года. Я просила тебя убрать сон. Ты слышал?

Снова тишина.

— Ника, — сказал Глеб. — Я не знаю. Может быть. Я не помню. Это было больше года назад. — Пауза. — Что происходит?

Она смотрела в окно. На огни.

— Ты знаешь про «Мягкие сны»? — спросила она. — Про то, что они сейчас снятся людям?

— Лаптев присылал цифры, — сказал Глеб. — Вовлечённость выше ожидаемой. Застройщик доволен. — Пауза. — Ника. Что им снится?

— Мой сон, — сказала Ника.

И отключилась.

Она легла не раздеваясь.

На диван. Поверх пледа. С телефоном в руке. С ноутбуком на полу рядом — открытым, светящимся, с последней записью на экране.

Она не собиралась спать. Она знала, что не уснёт. Она не спала нормально уже год.

Она лежала и смотрела в потолок. Белый. С жёлтым квадратом отражённого света от башни напротив.

Потом квадрат дрогнул.

Расплылся.

Где-то очень далеко, на самом краю слуха, кто-то пошёл по лестнице. Медленно. Шаркая. Как будто в валенках.

Ника закрыла глаза.

Последнее, что она услышала, прежде чем провалиться, — свой собственный голос, двухлетней давности, тихий, из ноутбука на полу. Она не выключила запись. Она играла по кругу.

«Мне кто-то сказал стоять у двери. А я не стою».

Глава 5. Четвёртая ночь

Кудрово. Ночь на с