Соннис

Сфинкс Северный

Соннис

Вместо предисловия

Роман является художественным произведением. Компания «Соннис», застройщик «Ладожский берег», дом на Пионерской улице в старом Кудрове и все персонажи книги вымышлены; любые совпадения с реальными людьми и организациями случайны.

Научные опоры романа реальны. Метод целевой реактивации памяти — когда тихий звук, проигранный спящему, оживляет связанные с ним воспоминания — изучается в лабораториях сна уже больше двадцати лет. Опыты по «инкубации» сновидений, то есть по заказу человеку определённого сна, ставились в Массачусетском технологическом институте. В 2021 году одна американская пивоварня провела рекламную кампанию, обещавшую зрителям сны о своём напитке, и вскоре несколько десятков учёных подписали открытое письмо с предупреждением, что реклама во сне перестала быть фантастикой.

Всё остальное — вымысел. Пока.

Пролог. Ночь без лица

Посёлок Кудрово. Ночь на 12 января 2003 года

Девочке снилось лето.

Речка, узкая и тёплая, с жёлтыми кувшинками у берега. Мама на мостках, в белом платке. Брат в панамке, сползающей на нос. Пахло скошенной травой и мокрыми досками.

Потом запахло иначе.

Сначала — как у бабы Зины, когда у неё подгорает каша. Потом — как на свалке за гаражами, где мальчишки жгут покрышки. Потом — никак. Запах стал таким густым, что перестал быть запахом и стал чем-то, что лезет в горло и не даёт вдохнуть.

Девочка открыла глаза.

В комнате было темно. Не так, как бывает ночью, — серо-темно, с жёлтым квадратом фонаря на потолке. А по-другому. Темнота стояла в комнате, как вода в ванне. Плотная. Шевелящаяся.

Фонаря на потолке не было.

Девочка села. Кашлянула. Ещё раз. Глаза щипало, как от лука.

— Мама?

Мамы не было. Мама на смене. Мама сказала: «Спи, Никуша, утром приду, а если что — стучи бабе Зине». Мама всегда так говорила. Мама уходила в восемь вечера и приходила в восемь утра, пахнущая больницей и холодом, и падала на диван прямо в пальто.

— Тёма?

Брат спал в маленькой комнате. Ему было четыре. Он всегда спал, раскинув руки, как будто летел.

Девочка спустила ноги с кровати. Пол был тёплым. Почему-то очень тёплым. Как песок на пляже в полдень.

Потом в дверь постучали.

Не в дверь комнаты. Во входную. Громко. Часто. Кулаком.

И голос. Старый, хриплый, знакомый.

— Никуша! Ника! Открой, деточка! Это я!

Баба Зина.

Девочка побежала. По коридору. В темноте. Держась за стену. Стена тоже была тёплой.

Замок — высоко. Она встала на цыпочки. Повернула. Как мама учила: два раза влево.

Дверь открылась.

И в квартиру вошёл дым.

Баба Зина стояла на площадке. В ночной рубашке. В валенках. С мокрым полотенцем в руке. Седые волосы — распущенные, длинные, до пояса; девочка никогда не видела её без платка.

За её спиной, на лестнице, — темнота. Не чёрная. Оранжевая. Внизу, далеко, где-то на первом этаже, что-то гудело и трещало.

— Где Тёмочка? — спросила баба Зина.

Девочка показала.

Баба Зина прошла мимо неё в квартиру. Быстро. Валенки шаркали. Через секунду вышла — с Тёмой на руках. Тёма не проснулся. Только чмокнул губами и обхватил её за шею.

Баба Зина присела перед девочкой. Сунула ей в руки мокрое полотенце. Холодное. Тяжёлое.

— Вот, — сказала она. — Прижми к лицу. Вот так. Дыши через него. Слышишь?

Девочка кивнула.

— Я Тёмочку снесу и вернусь за тобой. Сразу. Ты стой здесь. У двери. Никуда не уходи. Поняла? Стой у двери, и я приду.

Девочка кивнула.

— Скажи — поняла.

— Поняла.

Баба Зина поцеловала её в лоб. Сухими губами. Быстро.

И пошла вниз. В оранжевую темноту. С Тёмой на руках. Валенки шаркали по ступенькам. Шарк. Шарк. Шарк.

Потом их не стало слышно.

Девочка стояла у двери.

С полотенцем у лица.

Считала ступеньки, по которым ушла баба Зина. Их не было видно. Она считала по памяти. На их площадке — девять ступенек вниз до окна. Потом поворот. Ещё девять.

Дым шёл снизу. Густой. Серый. С жёлтыми прожилками. Он поднимался по лестнице медленно, как будто тоже считал ступеньки.

На площадке напротив — дверь бабы Зины. Тринадцатая квартира. Обитая коричневым дерматином. С медными гвоздиками. С цифрой «13» — белой, эмалевой, чуть косо привинченной. Дверь была открыта настежь. Внутри — темно.

Внизу что-то грохнуло.

Девочка вздрогнула.

А потом снизу, из оранжевой темноты, по ступенькам, медленно, тяжело, — пошли шаги.

Не шарканье валенок.

Другие. Тяжёлые. Гулкие. Как будто кто-то шёл в железных сапогах.

Он поднялся из дыма.

Большой. Очень большой. Чёрный. Блестящий. Как жук.

У него не было лица.

Там, где у людей лицо, было что-то гладкое, круглое, тёмное, со стеклянным пятном, в котором отражался оранжевый свет. И из-под этого пятна шёл звук. Хриплый. Свистящий. Как дышит больная собака.

Он остановился на площадке. Повернул голову. Медленно. Посмотрел своим стеклянным пятном на девочку.

Потом — на открытую дверь тринадцатой квартиры.

И шагнул туда.

Девочка не стала ждать у двери.

Она знала, что надо ждать. Баба Зина сказала. Она обещала. Она сказала «поняла».

Но человек без лица был на площадке. А баба Зина — нет.

Девочка развернулась и побежала обратно в квартиру. В свою комнату. Бросила полотенце. Легла на пол. Заползла под кровать. В самый угол. К стене. Где лежали старые сандалии и коробка с цветными карандашами.

Закрыла глаза. Зажала уши ладонями.

И запела. Шёпотом. Как баба Зина пела ей, когда мама была на смене.

«Баю-баюшки-баю…»

* * *

Её нашли через четыре минуты.

Она не знала, что через четыре. Она не считала. Она пела. Одну строчку, снова и снова, потому что дальше не помнила.

Кровать отъехала в сторону. С грохотом. Свет ударил в глаза. Белый. Резкий. Из лба человека без лица.

Чёрная рука в огромной перчатке потянулась к ней.

Девочка закричала. Изо всех сил. Без голоса — голоса уже не было, был только хрип.

И укусила руку. Там, где перчатка кончалась и начиналась куртка. Укусила изо всех сил.

Человек без лица не отдёрнул руку.

Он сгрёб её. Целиком. Прижал к себе. К жёсткой, горячей, мокрой куртке. Накрыл своей рукой её голову.

И понёс.

Она не видела лестницы. Не видела дыма. Не видела огня на втором этаже, который уже лизал перила. Она видела только чёрную куртку у самого лица и слышала только свистящее дыхание у себя над головой.

И ещё — на лестничной площадке четвёртого этажа, на повороте, — что-то белое. На ступеньках. Длинное. Неподвижное.

Седые волосы. До пояса.

Человек без лица перешагнул через них.

Не остановился.

Нёс её дальше. Вниз.

* * *

Потом был снег.

Холодный. Чистый. Много. Её положили на снег, и кто-то накрыл её одеялом, и кто-то светил ей в глаза фонариком, и кто-то кричал «дышит, дышит», и где-то плакал Тёма — громко, обиженно, как плачут дети, которых разбудили.

Она лежала на снегу и смотрела вверх.

Пятиэтажный дом. Белый кирпич. Пять рядов окон. Из окон второго и третьего этажа шёл чёрный дым. На пятом этаже — их окно. Тёмное. Рядом — окно бабы Зины. Тоже тёмное.

А из подъезда снова вышел человек без лица.

Он нёс кого-то на руках. Белое. Длинное. Седые волосы свисали до земли.

Девочка смотрела на него.

Он прошёл мимо. Совсем близко. Его стеклянное пятно повернулось к ней. На секунду.

Она не увидела лица.

Она так и не увидела его лица.

* * *

Ей было семь лет и десять месяцев. Она не помнила, как прошла следующая неделя. Она не помнила, как прошли следующие четыре месяца, — врачи потом говорили маме, что девочка за всё это время не сказала ни слова.

В мае она заговорила.

Первое, что она сказала, было: «А мы где живём?»

Мама сказала: «Во Всеволожске, Никуша. Мы всегда жили во Всеволожске».

И девочка поверила.

Она не помнила пятиэтажку. Не помнила лестницу. Не помнила бабу Зину, мокрое полотенце, дверь с медными гвоздиками.

Не помнила человека без лица.

Только иногда, раз в несколько лет, — во сне.

Часть первая. Три ночи

Глава 1. Ключевые слова

Кудрово. Вторник, 9 ноября 2027 года

«Запись № 4 118 302. 05:47. Женщина, 41 год. Голосом: опять этот дом. Третий раз. Пятиэтажка, белый кирпич, подъезд без двери. Я поднимаюсь по лестнице, и мне очень надо наверх, я не знаю зачем. На последнем этаже две двери. Одна моя. Я это знаю, хотя у меня никогда не было такой квартиры. А у второй стоит человек. Спиной. Нет, не спиной. Он ко мне повернулся, а лица нет. Просто нет. Как будто стёрли. Потом я проснулась. Что это значит?»

Приложение «Соннис». Раздел «Мои сны».

В восемь сорок утра Ника Ермолаева сидела перед тремя мониторами и смотрела на слово «лестница».

Оно было повсюду.

Не в одном отчёте, не в десятке. На главном экране, на графике частоты ключевых слов за ночь, оно стояло на четвёртом месте. Выше были только «дом», «дверь» и «лицо». «Пятиэтажка» шла пятой. «Тринадцать» — шестой.

Ника отпила кофе. Остывший. Она налила его сорок минут назад и забыла.

Потом открыла вчерашний график.

Те же слова. Чуть ниже. «Лестница» — на девятом месте.

Позавчерашний.

«Лестница» — на тридцать первом.

Она откинулась на спинку кресла и посмотрела в окно.

Окно выходило на Европейский проспект. Седьмой этаж. Внизу — машины, стоящие в утренней пробке к Петербургу, мокрый асфальт, редкие пешеходы под зонтами. Напротив — двадцатипятиэтажные башни жилого комплекса, серые, одинаковые, с одинаковыми застеклёнными лоджиями. За ними — ещё башни. И ещё. До самого горизонта, где в ноябрьском тумане угадывалась кромка леса и стрелы башенных кранов.

Кудрово. Город, которого пятнадцать лет назад не было. Тогда здесь была деревня — несколько улиц, огороды, совхозные поля, речка Оккервиль в кустах ивняка. Теперь — сто сорок тысяч человек, сорок школ, ни одного старого дома. Ника жила здесь шестой год и ни разу не видела ничего, что было бы построено раньше две тысячи двенадцатого.

Город без снов, как говорил Глеб. Город, где людям нечего вспоминать.

Он придумал это для рекламы. Когда только начинали.

— Ника, ты видела?

Даша Ковальчук стояла у её стола. Двадцать пять лет, рыжая чёлка, свитер с оленями, кружка с котом. Начальница службы поддержки. Единственный человек в компании, который приходил на работу раньше Ники.

— Видела что?

— Почту. — Даша поставила кружку на край стола. — У меня с шести утра двести с лишним писем. Все про одно. «Почему мне снится чужой дом». «Это вирус?» «Вы нас взломали?» «Я третью ночь не высыпаюсь, верните деньги». — Она помолчала. — И одно от женщины из Мурина. Она пишет, что её сыну двенадцать и он проснулся в четыре утра и стоял в прихожей. В куртке. С ключами в руке. Говорил, что ему надо домой. Он был дома, Ник.

Ника посмотрела на график.

— Сколько всего писем про дом?

— Двести шестнадцать. На восемь сорок. — Даша глянула на телефон. — Двести двадцать.

— А отчётов о снах с этими словами?

Даша пожала плечами.

— Это твоё. Я только письма читаю.

Ника запустила запрос.

Отчёты о снах за последние трое суток. Ключевые слова: «пятиэтажка», «лестница», «человек без лица», «тринадцать». Совпадение не меньше трёх слов из четырёх.

Экран подумал. Колёсико покрутилось.

Ночь с шестого на седьмое ноября, с субботы на воскресенье: две тысячи сто сорок отчётов.

Ночь с седьмого на восьмое: шесть тысяч семьсот девять.

Ночь с восьмого на девятое: девять тысяч восемьсот тридцать один.

Ника смотрела на цифры.

В обычную ночь пользователи «Сонниса» наговаривали около ста восьмидесяти тысяч снов. Одна сотая этого — тысяча восемьсот — уже было бы странно. Пять процентов — невозможно.

Почти десять тысяч человек за одну ночь рассказали один и тот же сон.

— Даш, — сказала Ника. Медленно. — Глеб пришёл?

— Глеб в Москве до четверга. Инвесторы.

— Лаптев?

— Лаптев в десять. У него созвон с застройщиком.

— Тимур?

Даша посмотрела в дальний конец зала. Туда, где за стеклянной перегородкой, в маленькой звукоизолированной комнате, обычно сидел звукорежиссёр.

— Тимур, кажется, не уходил, — сказала она. — Там свет горит с вечера.

Ника встала.

Прошла через зал. Сорок шесть столов, сорок шесть мониторов, кадки с монстерами, которые Глеб купил на первые инвестиции и которые никто не поливал. Большинство столов ещё пустовало. Программисты приходили к одиннадцати. Кто-то уже сидел — в наушниках, в капюшонах, с банками энергетика.

На стене, во всю ширину, — логотип. Белый полумесяц на тёмно-синем фоне, вписанный в букву «С». И название — мягкими, круглыми буквами, как будто написанными сонной рукой:

«СОННИС. Ваши сны — ваши».

Глеб придумал и это.

* * *

Тимур Сабиров спал на диване в звукорежиссёрской.

В наушниках. Сидя. Свесив голову на грудь. Перед ним на столе — пульт, два монитора, разбросанные листы с нотами и графиками, пустая коробка из-под пиццы. На экране — какая-то спектрограмма, медленно ползущая справа налево.

Ника постучала по стеклу.

Тимур не проснулся.

Она открыла дверь. Внутри было тихо — по-настоящему тихо, той ватной тишиной, которая бывает только в комнатах с толстыми стенами и войлоком на потолке. Пахло остывшим сыром и кофе.

— Тимур.

Он вздрогнул. Открыл глаза. Снял наушники.

Посмотрел на неё. Сначала не узнавая. Потом — узнавая.

— Ника. — Голос хриплый. — Который час?

— Без десяти девять. Ты ночевал здесь?

Он потёр лицо ладонями. Тридцать четыре года, тёмная щетина, тёмные глаза, вечно взлохмаченные волосы. Татарин из Казани, выпускник консерватории по классу композиции, который пять лет назад пришёл к Глебу «на месяц, посмотреть» и остался. Он писал для «Сонниса» все звуки: шум дождя, шорох волн, потрескивание камина, белый шум, розовый шум, колыбельные без слов. Полтора миллиона человек каждую ночь засыпали под его музыку и ни один из них не знал его имени.

— Ночевал, — сказал он. — Не специально. Слушал записи. Уснул.

— Какие записи?

Он помолчал.

— А ты зачем пришла?

Ника села на край стола. Развернула к нему свой планшет. График. Три столбика. Две тысячи. Шесть тысяч семьсот. Девять тысяч восемьсот.

— Один и тот же сон, — сказала она. — Три ночи подряд. Почти десять тысяч человек сегодня. Пятиэтажка, лестница, человек без лица, квартира номер тринадцать. Даше пишут с шести утра. У одной женщины сын пытался уйти из дома во сне.

Тимур смотрел на график.

Ника смотрела на Тимура.

И видела, как у него меняется лицо. Не сразу. Медленно. Как будто он тоже что-то считал в уме — и досчитал.

— С шестого, — сказал он. Не спрашивая.

— С ночи с шестого на седьмое.

Тимур закрыл глаза.

— Чёрт, — сказал он тихо.

— Тимур. Что было шестого?

Он не ответил.

Открыл глаза. Посмотрел на спектрограмму на своём мониторе. Медленно ползущую справа налево. Серые и жёлтые полосы. Тихие холмики звука.

— Можно я сначала тебя спрошу? — сказал он.

— Спрашивай.

— Тебе это ничего не напоминает?

Ника нахмурилась.

— Что — «это»?

— Пятиэтажка, — сказал Тимур. — Белый кирпич. Подъезд без двери. Лестница с поворотом у окна. Девять ступенек, площадка, ещё девять. На последнем этаже — две двери друг напротив друга. Одна обита коричневым дерматином. С медными гвоздиками. С номером «13».

Ника смотрела на него.

— Откуда ты знаешь про гвоздики? — спросила она. — Этого не было в ключевых словах.

Тимур молчал.

— Ника, — сказала Даша. Она стояла в дверях звукорежиссёрской. С телефоном в руке. Лицо странное. — Извини. Тут ещё одно.

— Что?

— Мне сейчас позвонили. Не написали — позвонили. На горячую линию. Женщина. Пожилая. Она плакала. — Даша помолчала. — Она сказала, что ей снится дом, в котором она жила тридцать лет назад. Пятиэтажка в старом Кудрове. На Пионерской. Которую снесли. Она сказала — это её подъезд. Её лестница. Она там каждую ступеньку знает. — Даша посмотрела на Нику. — А потом она спросила: «Откуда ваше приложение знает, как выглядел мой подъезд?»

Ника не ответила.

Пятиэтажка в старом Кудрове. На Пионерской. Которую снесли.

Что-то шевельнулось у неё в груди. Глубоко. Не мысль. Не воспоминание. Что-то вроде запаха, который чувствуешь на улице и не можешь вспомнить, где слышал его раньше.

Запах гари.

Нет. Это из коробки из-под пиццы. Подгорелая корочка.

— Ника, — сказал Тимур. — Тебе плохо?

— Нет, — сказала она. — Всё нормально.

Она встала.

— Даша. Попроси её оставить контакты. Скажи, что мы перезвоним. Скажи — разбираемся. — Пауза. — Тимур. Ты мне сейчас объяснишь, что было шестого ноября. Всё. С самого начала.

Тимур посмотрел на дверь. На Дашу. Потом — снова на Нику.

— Здесь — нет, — сказал он. — Не в офисе. — Пауза. — В обед. В «Шоколаднице» на углу. Я всё расскажу.

— Почему не здесь?

Тимур помолчал.

— Потому что в десять придёт Лаптев, — сказал он. — И если он узнает, что я тебе рассказал, меня уволят до одиннадцати.

Ника вернулась к своему столу.

Села. Посмотрела на график.

Девять тысяч восемьсот тридцать один.

Она открыла первый отчёт из сегодняшних. Наугад. Женщина, Всеволожск, тридцать восемь лет. Расшифровка голоса, записанная в шесть двенадцать утра.

«…и я опять поднимаюсь. И мне не страшно сначала, мне даже хорошо, я как будто домой иду. Там пахнет так… не знаю. Как у бабушки. Пирогами и мокрыми валенками. А на пятом этаже он стоит. У тринадцатой. Спиной ко мне. Нет, лицом. Только лица нет. И я знаю, что мне надо в свою дверь, напротив, в четырнадцатую, но я не могу пошевелиться. И тут кто-то поёт. Тихо так. Баю-баю. Старушечьим голосом. Откуда-то снизу. И я просыпаюсь».

Ника закрыла отчёт.

Открыла другой.

Мужчина. Кудрово. Пятьдесят один. «…пятый этаж. Двери. Тринадцать и четырнадцать. Он стоит у тринадцатой. Без лица. Я хочу убежать, а ноги ватные. И кто-то поёт колыбельную. Баю-баюшки. Я последний раз её слышал, когда мне было пять лет. Мать пела».

Другой.

Девочка. Пятнадцать лет. Кудрово. «…как будто кто-то меня зовёт. Ника. Ника. Это не моё имя, а я оборачиваюсь».

Ника перестала дышать.

Перечитала.

«Ника. Ника. Это не моё имя, а я оборачиваюсь».

Она запустила новый запрос. Ключевое слово: «Ника».

Девятьсот двенадцать совпадений. За одну ночь.

Позапрошлой ночью — сто четыре.

Первой — одиннадцать.

* * *

В девять пятьдесят восемь двери лифта открылись, и в зал вошёл Арсений Лаптев.

Высокий. Подтянутый. В тёмно-синем костюме без галстука. С кожаной папкой под мышкой. С телефоном у уха. Он шёл через зал быстро, кивая на ходу тем, кто поднимал головы, и говорил в трубку:

— …нет, Виталий, это отличные цифры. Это лучше, чем мы обещали. Я вам больше скажу — это лучше, чем мы сами ожидали. — Пауза. — Да. Да. Сегодня вечером пришлю. Со всей аналитикой. — Пауза. Смех. — Конечно, сон. Мы же «Соннис».

Он прошёл мимо Никиного стола.

Остановился. Обернулся. Посмотрел на её мониторы. На график. На три столбика.

Улыбнулся.

— Видели уже? — сказал он ей. Прикрыв телефон ладонью. — Впечатляет, правда?

И пошёл дальше. К своему кабинету в углу. Со стеклянной стеной и видом на Европейский проспект.

Ника смотрела ему вслед.

«Впечатляет».

На экране перед ней, в окне отчёта, всё ещё висела строчка пятнадцатилетней девочки из Кудрова:

«Ника. Ника. Это не моё имя, а я оборачиваюсь».

Глава 2. Пятиэтажка

Кудрово. Вторник, 9 ноября 2027 года, утро

«Запись № 4 119 877. 06:31. Мужчина, 29 лет. Голосом: ну короче, дом. Я в таких никогда не жил. У меня бабушка в хрущёвке в Колпине жила, но там было по-другому. А тут лестница с окном на площадке, и на подоконнике цветок в банке, алоэ, что ли. И перила крашеные, зелёные, облупленные. Я их трогаю, а они тёплые. Вот это странно. Почему перила тёплые?»

Приложение «Соннис». Раздел «Мои сны».

Женщину звали Галина Фёдоровна Шустова.

Ей было семьдесят четыре года, она жила в Кудрове, в новом доме на Ленинградской улице, на одиннадцатом этаже, вместе с дочерью и внуком. Внук и поставил ей «Соннис» — месяц назад, когда она пожаловалась, что плохо спит. Две недели назад внук оформил ей подписку. Бесплатную, пробную, на «Мягкие сны». Сказал — бабуль, там звуки красивые, будешь спать как младенец.

Всё это она рассказала Нике за первые три минуты разговора. Быстро, сбивчиво, перескакивая. Так говорят пожилые люди, которые давно ни с кем не разговаривали по-настоящему и боятся, что их сейчас перебьют.

Ника не перебивала.

Она сидела в переговорной — маленькой, без окон, с круглым белым столом и двумя креслами-мешками, которые Глеб тоже купил на первые инвестиции. Дверь была закрыта. На столе лежал телефон на громкой связи.

— …и вот третью ночь, — говорила Галина Фёдоровна. — Третью. Я сначала думала — совпадение. Мало ли. Старость. Вспоминается всякое. А на третью ночь я проснулась и полчаса плакала. Дочь прибежала, думала — сердце. А я ей говорю: Лена, я дома была. Понимаешь? Дома.

— В пятиэтажке на Пионерской, — сказала Ника.

— Дом три, — сказала Галина Фёдоровна. — Пионерская, три. Второй подъезд. Квартира семь. Третий этаж. Я там с шестьдесят девятого года жила. Тридцать лет. Мужа там похоронила. Дочку там вырастила. — Пауза. — А в девяносто девятом мы уехали. Дочь квартиру в городе получила, забрала меня. А дом потом снесли. В тринадцатом году. Я ездила смотреть, как сносят. Стояла и плакала, как дура. Соседки тоже стояли.

— Галина Фёдоровна, — сказала Ника. — Расскажите мне про дом. Пожалуйста. Всё, что помните.

Тишина в трубке. Долгая.

— Зачем вам? — спросила старушка. Тихо. Без обиды. Просто — зачем.

Ника подумала.

— Потому что вам снится ваш дом, — сказала она. — А ещё — тысячам людей, которые никогда в нём не были. И я пока не понимаю почему. Но хочу понять.

Снова тишина.

Потом — вздох.

— Тысячам, — повторила Галина Фёдоровна. — Господи.

Дом построили в шестьдесят восьмом. Для совхоза. Единственный каменный дом во всей деревне — всё остальное было деревянное, частное, с огородами и сараями. Пятиэтажный, из белого силикатного кирпича. Три подъезда. Шестьдесят квартир. Без лифта, без мусоропровода, с газовыми колонками в ванных.

Стоял он на краю деревни. На Пионерской улице, которая была не улица, а просто дорога вдоль поля. За домом — поле, за полем — речка Оккервиль, за речкой — лес. Летом дети бегали купаться. Зимой катались с берега на санках.

Подъезды были без дверей. Двери когда-то были, но их сняли ещё в семидесятых — сгнили, а новые совхоз так и не поставил. Поэтому зимой на лестнице было холодно, а летом залетали ласточки.

Лестница — бетонная. Перила — железные, крашенные зелёной краской, которую каждые пять лет подновляли, и она облезала. На площадках между этажами — окна. Широкие подоконники. На подоконниках жильцы ставили цветы. В банках. Алоэ, герань, столетник.

— Алоэ, — сказала Ника.

— Что?

— Ничего. Продолжайте.

На каждом этаже — по четыре квартиры. Двери — деревянные, крашеные, у кого-то обитые дерматином. Номера — у кого какие. Кто-то писал краской. Кто-то привинчивал эмалевые таблички.

— Во втором подъезде на пятом этаже, — сказала Ника, — была квартира тринадцать?

— Была. Конечно. — Галина Фёдоровна помолчала. — Там баба Зина жила. Зинаида Андреевна. Миронова. — Пауза. Голос стал другим. Мягче. — Её все дети знали. Все. Со всего дома. Она с ними сидела, когда родители на работе. Не за деньги. Просто так. Своих детей у неё не было — муж на фронте погиб, она второй раз замуж не пошла. Так она чужих нянчила. Сорок лет. — Пауза. — Мою Лену тоже нянчила. Колыбельные им пела. «Баю-баюшки-баю». У неё голос был… такой. Низкий. Тихий. Дети под него засыпали за пять минут.

Ника сидела очень прямо.

— Галина Фёдоровна. Вам снится, что кто-то поёт?

— Снится, — сказала старушка. — Каждую ночь. В самом конце. Перед тем как проснуться. — Пауза. — Это её голос. Бабы Зины. Я его узнала. Сразу. С первой ночи.

— А что с ней стало?

Тишина.

Длинная. Ника слышала, как старушка дышит в трубку. Тяжело. С присвистом.

— Я уже уехала тогда, — сказала Галина Фёдоровна наконец. — Мне потом соседка рассказывала. По телефону. Там… — Она замолчала. — Знаете что, давайте не по телефону. Мне трудно по телефону. Вы приезжайте. Если вам правда нужно. Я вам фотографии покажу. У меня альбом есть. С домом.