Измена: Ты Прикрылся Нашим Сыном

Глава 1. После закрытия

Катя успела снять только один сапог, когда в сумке зазвонил телефон. Она стояла посреди прихожей, придерживая плечом съехавший ремень, а из раскрытой папки под ноги выскальзывали листы с работами первокурсников. На одном, перевёрнутом кверху исписанной стороной, краснело её собственное замечание о незаконченной мысли; Катя наклонилась за ним, выругалась вполголоса и чуть не потеряла равновесие. После последней пары в висках ещё отдавались чужие голоса, в горле саднило от нескольких часов разговора, и хотелось наконец переодеться, поставить чайник и посидеть хотя бы десять минут, прежде чем мужчины вернутся из бассейна. Телефон продолжал звонить где-то под пеналом и связкой ключей. Увидев на экране имя сына, она прижала папку локтем к боку и ответила уже с той усталой улыбкой, с которой обычно выслушивала просьбы разрешить купить что-нибудь по дороге.

— Мам, ты дома? — спросил Егор, и улыбка осталась у неё на лице чуть дольше, чем следовало. В трубке шуршало, будто он тёр микрофон рукавом; потом донёсся шум проехавшей машины. — Можешь за мной приехать? Я возле бассейна. — Катя выпрямилась, перестав собирать листы, и спросила, где отец. Сын не ответил сразу, а когда заговорил, голос у него оказался глухим, стеснённым: — Он пока не приехал. Я ему звонил, но там… Он не берёт. Ты можешь? — Егор редко просил забрать его таким тоном. Обычно он начинал объяснять, почему автобус неудобный, почему у Кости родители гораздо проще относятся к поздним возвращениям и почему именно сегодня совершенно невозможно добраться самому. Сейчас ничего этого не было, только короткий вдох возле самого микрофона.

Катя посмотрела на часы над дверью: начало десятого. По вторникам тренировка заканчивалась в восемь, но домой они с Русланом нередко приезжали позже — заходили поесть, обсуждали что-то своё, иногда возвращались с покупками. За последние месяцы Катя даже привыкла радоваться этим задержкам. Егор всё чаще отвечал ей через силу, раздражался из-за простых вопросов, закрывался в комнате, а с отцом словно становился легче, охотнее смеялся и рассказывал о школе. Руслан говорил, что мальчику в его возрасте нужно мужское общение, и Катя соглашалась, благодарная хотя бы за то, что не приходится напоминать мужу о собственном сыне. Сейчас она придержала носком снятый сапог, сунула в него ногу и, стараясь не повышать голос, спросила, давно ли Егор ждёт.

— С тренировки, — ответил он после небольшой паузы. Катя уже взяла автомобильные ключи, но остановилась, не доведя руку до кармана: это получалось больше часа. — Он писал, что скоро будет. Я сначала внутри сидел, там ещё люди были. А потом вышел, думал, он подъехал, и они закрыли. — Сын торопливо заговорил громче, словно теперь собирался объяснить заодно всё остальное, однако снова замолчал. Катя велела ему оставаться у освещённого входа и сказала, что будет минут через десять. Она хотела спросить, почему он не позвонил раньше, но услышала, как у него стучат зубы, и вместо этого спросила про капюшон. Егор ответил, что капюшон на нём, и поспешно отключился, оставив у неё неприятное ощущение, будто разговор закончился не потому, что они обо всём договорились.

На лестнице пахло мокрыми куртками и чьим-то жареным луком. Катя сбежала вниз, на ходу застёгивая пальто, и только возле машины обнаружила, что так и держит в другой руке несколько листов с работами. Она бросила их на соседнее сиденье, завела двигатель и попыталась вспомнить, говорил ли Руслан о каких-нибудь делах после бассейна. Утром муж стоял возле кухонного окна с чашкой кофе, просматривал сообщения и спросил, поздно ли она сегодня заканчивает. Катя ответила, что обычное расписание, а он кивнул и сказал, что они с Егором тогда сами. Ничего о перемене планов не было. Она даже успела порадоваться, что вечером не придётся торопиться домой, хотя теперь это воспоминание почему-то раздражало сильнее, чем оставшиеся в прихожей бумаги.

Октябрьский дождь закончился недавно, и двор блестел под фонарями, залитый грязной водой вперемешку с прилипшими листьями. На выезде пришлось подождать, пока мужчина с коляской обойдёт лужу, потом Катя попала за медленно поворачивающим автобусом и стиснула руль, чувствуя, как вместе с тревогой поднимается злость. Руслан мог хотя бы позвонить. Всякое случается, у него действительно бывали поздние рабочие разговоры, но Егор не должен был сидеть после занятия и гадать, приедут за ним или нет. Она уже приготовила первые слова для мужа, когда вспомнила сентябрьский вечер: сын тогда тоже путался, говорил сначала про ужин, потом про какое-то ожидание, а Руслан объяснил, что пришлось его искать. Катя запретила обещанную ночёвку у Кости и ещё долго злилась на обоих — на одного за враньё, на другого за то, что слишком легко отнёсся к случившемуся. Неужели опять что-то похожее?

У бассейна почти все машины уже разъехались. За стеклянными дверями было темно, только в глубине холла горел небольшой свет, освещая край стойки и несколько пустых стульев. Егор стоял под козырьком, прижав к ноге спортивную сумку, и смотрел не на подъезжавшую машину, а дальше, в сторону перекрёстка. Катя узнала его раньше, чем увидела лицо: по сутулым плечам, по манере прятать руки в рукава, по нелепо длинным ногам в недавно купленных брюках, которые уже начинали открывать щиколотки. Он заметил её, быстро поднял сумку и пошёл навстречу, будто боялся, что она остановится недостаточно близко. Катя наклонилась через сиденье, убирая бумаги, и распахнула перед ним дверь.

— Садись скорее, — сказала она, подхватывая сумку, застрявшую между его коленями и дверцей. От ткани потянуло хлоркой и сыростью; на ремне блестела вода, а пальцы у сына были такими холодными, что Катя невольно задержала его руку в своей. — Господи, Егор. Ты весь продрог. Застегнуться хотя бы нельзя было? — Он молча потянул бегунок молнии, который упирался в загнувшийся край толстовки. Катя поправила ткань, включила обогрев сильнее и развернула к нему решётку тёплого воздуха. Егор опустил сумку под ноги и долго возился с ремнём безопасности, попадая язычком застёжки мимо гнезда. Она хотела помочь, но сын отстранил руку, пробормотал, что сам, и наконец пристегнулся.

Несколько минут они оставались на парковке. Воздух в машине ещё не успел толком прогреться, и Катя сняла шарф, положила Егору на колени, а потом заставила просунуть под него кисти, хотя он возражал, что уже нормально. Лоб под отросшими волосами был холодным, на кончике носа держалась крошечная капля, которую он никак не замечал. Катя достала бумажный платок, протянула сыну и дождалась, пока перестанет так заметно дрожать его нижняя челюсть. Только тогда она снова посмотрела на тёмные двери и спросила, когда именно он вышел. Егор ответил, что не помнит, и это привычное неопределённое слово неприятно задело её: она ведь не требовала ничего сложного, только пыталась понять, что произошло.

— Ты папе сказал, что будешь ждать здесь? — спросила Катя, стараясь удержать раздражение. Сын кивнул, но смотрел на свои руки, и она продолжила уже строже: — Егор, мы в сентябре это обсуждали. Если договорились, нельзя потом уходить куда тебе захотелось, а остальные должны искать. Ты опять куда-то ходил? — Он вскинул голову так резко, что капюшон съехал на затылок. — Я никуда не ходил, — сказал он, и голос внезапно сорвался. — Я тут сидел. Всё время. Он сказал ждать, я и ждал. — Катя услышала злость, но ещё заметила, как сын сжал под шарфом пальцы, будто пытался удержать их неподвижными. В машине становилось теплее, а Егор по-прежнему был напряжён всем телом.

Она отвела взгляд и убавила вентилятор, который слишком громко гудел между ними. Ей стало неловко из-за того, как быстро она перешла к обвинениям, однако недавнее воспоминание не отпускало: Руслан тогда говорил уверенно, без всякого сомнения, а Егор не сумел толком объяснить, где был. Катя не могла сейчас распутать и тот вечер, и сегодняшний, поэтому спросила только о звонках отцу. Сын ответил, что звонил несколько раз и получал сообщения: сначала надо было немного подождать, потом отец уже собирался ехать, потом писал, что вот-вот будет. Егор решил, что машина подъезжает к боковому выходу, вышел из холла и остался снаружи. Когда двери закрыли, уходить было страшно: отец мог приехать с другой стороны и не увидеть его.

— Он же сказал никуда не уходить, — повторил Егор и наконец посмотрел на мать, словно это должно было объяснить ей всё сразу. Катя провела ладонью по рулю, убирая выступившую на коже влагу, и спросила, почему тогда нельзя было позвонить ей раньше. Мальчик пожал плечами, отвернулся и произнёс что-то про её занятия. — Занятия давно закончились. Да даже если бы не закончились, я бы ответила. Ты не должен сидеть на улице и мёрзнуть, пока я сама догадаюсь, где ты. — Она говорила уже мягче, однако Егор от её слов только сильнее втянул голову в плечи. Катя помолчала, потом взяла телефон с панели. Ей нужен был Руслан, его спокойный голос, внятное объяснение и возможность наконец разозлиться на того, кто устроил эту нелепость.

— Не надо, — быстро сказал сын и подался к ней всем корпусом, насколько позволял ремень. Он не стал хватать телефон, но остановил руку совсем рядом с её запястьем. — Мам, пожалуйста, сейчас не звони. Он всё равно не возьмёт. Мы можем просто домой поехать? — Катя посмотрела на него, не нажимая вызов. Егор явно пытался говорить убедительно, даже улыбнулся коротко и неуместно, показывая, что ничего особенного не случилось. — Я уже согрелся, правда. Тут тепло. Поехали, а? — Эта старательная улыбка была ей неприятно знакома: так сын в последнее время встречал вопросы, на которые не хотел отвечать. Но сейчас у него дрожали губы, и Катя вдруг перестала понимать, от чего именно он всё ещё не может согреться.

— Вы поссорились? — спросила она, положив телефон обратно. Егор замотал головой, слишком поспешно для простого ответа, и Катя почувствовала, как раздражение снова подступает к горлу. — Тогда почему нельзя ему позвонить? Я хочу узнать, что случилось. Ты здесь больше часа один, Егор. Мы приедем, и я всё равно буду с ним разговаривать. — Сын опустил глаза, сдвинул на коленях её шарф и принялся разглаживать край, где торчала короткая нитка. Он тянул её ногтем до тех пор, пока Катя не накрыла ткань ладонью. Только после этого мальчик спросил, почти не разжимая губ: — Мам, а папа теперь уйдёт?

Катя не сразу поняла вопрос. Снаружи проехала машина, свет фар скользнул по Егорову лицу, на секунду высветив мокрые ресницы и красное пятно возле носа. Ей захотелось переспросить громче, будто дело было в том, что она плохо расслышала, но сын смотрел на неё так пристально, что слова застряли. — Куда уйдёт? — произнесла она наконец, чувствуя, как становится тесно под застёгнутым пальто. Егор сглотнул, не отводя глаз. — От нас. Совсем. — Он сказал это уже яснее и тут же отвернулся к стеклу, а Катя осталась сидеть, положив ладонь поверх шарфа и его неподвижных пальцев. За девятнадцать лет брака они с Русланом ссорились, бывало, молчали друг на друга по полдня, но при сыне никогда не обсуждали расставание. Она не знала, откуда у него взялся этот вопрос.

— Почему ты об этом спрашиваешь? — Катя заставила себя говорить тише, хотя сердце било быстро и сильно, мешая подобрать обычные слова. Егор пожал плечами и ответил, что просто спросил, а потом потянулся к кнопке стеклоподъёмника, будто ему вдруг потребовалось занять руки чем-то другим. Она остановила его, назвала по имени и дождалась, пока он повернётся. — Посмотри на меня. Я сейчас сержусь, потому что ты замёрз и я ничего не понимаю. Но ты правильно сделал, что позвонил. Слышишь? — Мальчик кивнул, не встречаясь с ней взглядом, и тихо попросил ехать домой. Катя завела разговор о том, не промокли ли у него ноги, позволила ему ответить коротким отрицанием и включила передачу. Она уже не могла продолжать расспросы возле этого закрытого входа, где сын так старательно ждал отца.

По дороге Егор сидел тихо, только раз попросил сделать обогрев слабее и убрал руки из-под шарфа. Катя следила за огнями впереди, останавливалась на светофорах и ловила себя на том, что ищет среди встречных машин Русланову, хотя не могла бы объяснить, зачем. Ей хотелось, чтобы он уже оказался дома, открыл дверь, удивился их позднему возвращению и сказал что-нибудь простое, после чего можно было бы перестать думать об этом странном вопросе. Муж умел успокаивать её — иногда одним движением, ладонью на затылке, коротким прикосновением губ к виску. Катя любила эту его уверенность, даже когда сердилась на покровительственный тон. Сейчас она пыталась заранее услышать знакомое объяснение и не находила такого, которое подходило бы к Егорову лицу в свете автомобильных фар.

В лифте сын стоял рядом, прижав к боку сумку, и Катя заметила, что он почти сравнялся с ней ростом. Ещё весной макушка упиралась ей куда-то в скулу, а теперь приходилось чуть поднимать голову, чтобы посмотреть в глаза, когда он не сутулился. На его куртке темнело пятно от мокрого ремня, на кроссовке прилип берёзовый лист. Катя сняла его пальцами и вдруг почувствовала такую острую нежность, что захотелось обнять сына прямо здесь, между исцарапанной стеной и дребезжащими дверями. Она уже подняла руку, но Егор повернулся к загоревшемуся номеру этажа, и Катя только поправила съехавшую лямку сумки. Сегодня ей всё время мешало ощущение, что любое лишнее движение может снова заставить его замолчать.

— Снимай мокрое и переодевайся, — сказала она в прихожей, подбирая оставшиеся на полу листы. Егор посмотрел на разбросанные работы и тихо спросил, не прервал ли её, а Катя, распрямляясь, ответила слишком резко, что бумаги подождут. Сын сразу опустил глаза, и ей пришлось остановиться, пока раздражение не прозвучало снова. — Я их уронила, когда ты позвонил. Ничего с ними не случилось, Егор. Иди переоденься, а я пока суп разогрею. — Он кивнул и понёс сумку в ванную, не волоча по полу, как делал обычно. Катя осталась у вешалки, сжимая неровную пачку, и поняла, что мальчик уже второй раз за вечер извиняется перед ней за то, что понадобилась помощь.

На кухне было тепло, пахло яблоками, лежавшими в открытой корзинке, и едва заметно — вчерашним куриным бульоном. Катя поставила кастрюлю на плиту, достала тарелку и машинально отодвинула Русланову чашку, оставленную утром у края стола. На блюдце застыл коричневый след кофе; муж постоянно забывал допивать последние два глотка, и она годами ворчала по этому поводу, продолжая убирать за ним чашки. Возле холодильника висел семейный снимок с летней поездки: Егор смеялся, зажмурившись от солнца, Руслан держал руку у неё на талии. Катя не стала рассматривать фотографию, только сняла с нижнего магнита бумажку с расписанием сына и проверила время вторничной тренировки. Она помнила его правильно, до восьми. Бумажка почему-то осталась у неё в руке, пока суп не начал подниматься мелкими пузырями у края кастрюли.

Егор вернулся в домашних брюках и старой толстовке, которую Катя уже несколько раз собиралась выбросить. Манжеты стали коротковаты, зато носил он её охотнее всех новых вещей; сейчас знакомый растянутый ворот немного успокоил Катю, вернув сыну обычный домашний вид. Он сел за стол, отложил телефон возле локтя и сразу потянулся за хлебом, хотя потом будто вспомнил, что ещё не всё сказал. — Папе написал, — сообщил он, не поднимая головы. — Что я дома. — Катя придвинула тарелку и спросила, ответил ли тот. Егор покачал головой, взял ложку и слишком быстро поднёс ко рту; обжёгся, закашлялся, стал дуть на суп. Она налила ему воды и села напротив, стараясь больше не смотреть на телефон.

— Мам, ты только не говори, что я тебе звонил, ладно? — попросил Егор, когда немного поел. Он вылавливал из тарелки морковь и складывал на край, как в детстве, хотя обычно сердился, если Катя это замечала. — Я же мог сам приехать. На автобусе. — Катя опустила ладони на колени, чтобы не потянуться снова к его руке, и спросила, зачем теперь говорить про автобус, если она его забрала. Сын пожал плечами, уронил кусочек моркови обратно в суп и вытер ложку о хлеб. — Просто не надо, — пробормотал он. — Вы начнёте… — Он не закончил, но Катя вспомнила, как сегодня в машине уже успела сослаться на сентябрьское наказание. Ему, наверное, казалось, что она только и ждёт возможности пожаловаться Руслану на новый проступок, а потом они опять будут обсуждать Егора вдвоём, уверенные, что мальчик сам во всём виноват.

— Я погорячилась там, в машине, — сказала Катя, и сын настороженно поднял глаза. Ей было трудно подобрать продолжение, потому что она всё ещё не понимала, что произошло, а Егор ждал от неё гораздо большего, чем извинение за тон. — Не надо было сразу про сентябрь начинать. Сегодня ты меня попросил приехать, я приехала. Мы с папой сами поговорим, тебе не нужно придумывать, как ты добрался. — Мальчик покрутил ложку, потом снова принялся есть, но напряжение из его лица не ушло. Катя не стала добиваться, чтобы он посмотрел на неё и обязательно согласился. Она взяла хлебницу, ссыпала в ладонь оставшиеся на дне крошки и отошла к раковине, давая ему возможность закончить ужин без её непрерывного внимания.

Телефон коротко завибрировал по столу, и Егор схватил его прежде, чем Катя успела обернуться. Он прочитал сообщение, провёл большим пальцем по краю чехла и сказал, что отец уже едет. Катя спросила, что случилось, а сын, не отрывая глаз от экрана, ответил почти дословно: задержали по работе, освободился, по дороге возьмёт что-нибудь поесть. Больше ничего не было. Руслан не спросил, как мальчик добрался, долго ли пришлось ждать и успел ли он зайти внутрь, когда стало холодно. Катя поймала себя на том, что ждёт именно этих вопросов, хотя муж их не задал и вряд ли собирался задавать следом. Егор набрал короткий ответ, положил телефон экраном вниз и вдруг принялся доедать гораздо быстрее.

Катя унесла из ванной мокрое полотенце, расправила его на сушилке и вернулась за брошенным на край ванны пакетом с плавками. Вода оставила под спортивной сумкой небольшую лужу; она промокнула её тряпкой, выжала тряпку, задержала руки под струёй и только тогда поняла, что сама всё ещё ходит в уличной блузке и не расстегнула верхнюю пуговицу. Ткань натирала шею, ступни ныли после целого дня в сапогах. Катя переоделась в домашнюю кофту, собрала волосы и посмотрела в зеркало над раковиной. Лицо было усталым, с красными следами от шарфа на щеках, и она услышала в памяти Русланово привычное замечание, что нельзя так выматываться из-за работы. Наверное, он скажет это и сегодня. Катя уже знала, как прозвучит первая мягкая насмешка, и от этого ожидания у неё снова свело челюсти.

Когда она вернулась на кухню, Егор ставил на стол вторую тарелку. Он достал вилку для отца, положил рядом салфетку и спросил, нужно ли разогреть ещё супа, хотя обычно после тренировки торопился скрыться в комнате, оставив собственную посуду там, где поел. Катя ответила, что Руслан разберётся, и предложила сыну идти отдыхать. Егор не пошёл, вместо этого поправил хлебницу и начал рассказывать, что сегодня у него наконец получилось хорошо пройти последний отрезок. Катя слушала, задавала вопросы, стараясь следить за рассказом, но замечала, как он прислушивается к каждому звуку за входной дверью. Про плавание мальчик говорил всё тише; когда на лестничной площадке остановился лифт, он оборвал фразу на середине.

Руслан вошёл с двумя большими пакетами и прижал дверь пяткой, чтобы поставить покупки на пол. На плечах пальто темнели мелкие капли, шарф был небрежно продет под воротник; муж выглядел слегка уставшим, но вполне довольным, как после удачно законченного длинного дня. Увидев Катю, он приподнял пакеты и сообщил, что взял её любимый сыр и ещё тёплый хлеб. — Егор дома? — спросил он уже по привычке, хотя только что переписывался с сыном, и тут же увидел его в дверях кухни. — А, вот он. Ну что, пловец, вымотался? — Мальчик пожал плечами и шагнул вперёд за одним из пакетов. Руслан позволил забрать покупки, снял пальто, небрежно стряхнул воду с рукава и повернулся к жене так естественно, будто они расстались всего несколько минут назад.

Он положил ладонь ей на спину и коснулся губами виска, а Катя не успела отстраниться. От мужа пахло прохладным воздухом, знакомым одеколоном и свежим хлебом из раскрытого пакета; пальцы легли на то самое место под лопаткой, где он обычно гладил её по утрам, проходя мимо. Тело отозвалось раньше мысли: Катя чуть подалась к нему, привыкшая к этому короткому домашнему прикосновению. Только потом вспомнила, как держала в машине ледяную Егорову руку, и выпрямилась, не позволив объятию продолжиться. Руслан заметил движение, но принял его за обычное недовольство поздним приходом. — Не сердись, — сказал он негромко, заглядывая ей в лицо. — Сейчас всё расскажу. Там такая ерунда на работе вышла, что никого не отпустишь, пока сам не разберёшься.

Егор поставил покупки на кухонный стол и начал доставать хлеб, контейнер с салатом, небольшой бумажный пакет с выпечкой. Увидев знакомую булочку с сыром, он замер на секунду, а Руслан, проходя мимо, потрепал его по затылку и сказал, что специально взял последнюю. Катя смотрела, как сын коротко улыбнулся отцу, потом сразу перевёл взгляд на неё и убрал руку от пакета. Эта поспешная оглядка задела сильнее, чем сам Русланов приход: Егор словно проверял, имеет ли право обрадоваться, пока мать стоит с таким лицом. Катя заставила себя разжать губы и велела ему взять булочку с собой, если ещё голоден. Сын ответил, что супа хватило, но всё-таки придержал бумажный пакет возле края стола, не решаясь ни оставить, ни забрать.

— Иди в комнату, Егор, — сказала Катя, подхватывая пустую тарелку. Он тут же потянулся помочь, однако она отодвинула посуду к раковине и посмотрела ему в лицо. — Ты замёрз, устал и уже поел. Я сама уберу, а ты отдыхай. Завтра рано вставать. — Сын оглянулся на отца; Руслан кивнул, добавив, что нечего торчать на кухне до ночи, и принялся искать нож для хлеба. Егор вышел, но задержался в коридоре, будто хотел ещё что-то сказать. Катя подошла к дверному проёму и тихо повторила, что звать его не будет. Только после этого он пошёл к себе, унёс булочку и закрыл дверь осторожнее обычного, почти без звука.

Руслан нашёл нож, надрезал бумажную упаковку и спросил, почему Катя не садится. Она осталась возле стола, опираясь пальцами на спинку стула, и сказала, что забрала сына от закрытого бассейна. Муж поднял голову с лёгким удивлением, словно услышал о необязательной поездке, которую вполне можно было не совершать. — Он написал, что дома, — ответил Руслан, отламывая кусочек корки. — Я думал, сам доехал. Там же автобус рядом, ему не пять лет. — Катя напомнила, что он велел Егору ждать, и Руслан кивнул, не переставая жевать. Он собирался приехать, разумеется, просто не получилось вовремя; ситуация на работе затянулась, телефон какое-то время лежал без звука, а дальше он уже увидел сообщение, что всё нормально. По тому, как спокойно муж объяснял последовательность событий, Катя поняла, что для него разговор почти закончен.

— Там не было ничего нормального, — сказала она и сама услышала, как изменился голос. Руслан отложил хлеб, но Катя продолжила, прежде чем он успел ответить: — Он сидел после тренировки больше часа. Потом вышел, потому что решил, что ты подъехал. Двери закрыли, он остался на улице. Ты несколько раз писал, что сейчас будешь. Что мешало позвонить мне и сказать, чтобы я его забрала? — Муж вздохнул и потянул к себе стул, приглашая её успокоиться одним этим неторопливым движением. Катя слишком хорошо знала его привычку садиться посреди неприятного разговора: рядом с ним, спокойным и рассудительным, ей самой начинало казаться, что она говорит громче, чем нужно. Но сегодня она не села и не убрала руки со спинки стула.

— Катя, ты очень устала, — произнёс Руслан именно тем голосом, который она вспоминала возле зеркала. Он смотрел прямо на неё, уверенно, почти ласково, и от этого хотелось отойти подальше. — Я понимаю, ты приехала, увидела его одного, разволновалась. Только не надо теперь делать так, чтобы он сам поверил, будто произошло что-то ужасное. Ты его в машине опять расспрашивала? — Катя почувствовала, как ноготь упёрся в жёсткий шов обивки. Она действительно расспрашивала Егора, действительно рассердилась и напомнила о сентябре, и муж уже воспользовался этим, хотя ещё ничего толком не услышал. При обычной ссоре она стала бы объяснять, что не кричала и только хотела понять, почему сын не звонит. Сейчас ей пришлось сделать усилие, чтобы не начать оправдываться вместо него.

За стеной негромко скрипнул Егоров стул, и оба на мгновение замолчали. Катя посмотрела в коридор, потом вернулась взглядом к мужу и сказала тише: — Когда я собралась тебе позвонить, он попросил не звонить. А когда сказала, что всё равно буду с тобой разговаривать, спросил, уйдёшь ли ты от нас. — Руслан перестал двигать лежавший возле тарелки нож. Он ещё несколько секунд смотрел на Катю с тем же выражением, но потом перевёл глаза на дверь сына. Она дождалась, пока муж снова посмотрит на неё, и добавила: — Он боялся не того, что я его накажу. Он боялся, что после моего звонка ты уйдёшь из семьи. Объясни мне, почему он вообще об этом думает.