Квест

Когда его губы наконец накрыли мои, я выдохнула ему в рот. Поцелуй был нежным, вопросительным. Он пробовал меня на вкус, не требуя, а спрашивая разрешения. Его язык скользнул по моей нижней губе, и я приоткрыла рот, впуская его. Он застонал — низко, гортанно, и этот звук отозвался вибрацией где-то в самом моем центре.

Его руки скользнули на мою талию, сжали, притягивая ближе. Я почувствовала твердость его груди, жар его тела. Поцелуй углублялся, становился настойчивее, голоднее. Он пил меня, как путник, добравшийся до оазиса. А я... я забыла, что он убийца. Забыла, что я пленница. Я помнила только, что меня никогда в жизни так не целовали. Будто я — центр вселенной. Будто я — самое дорогое, что у него есть.

Когда он отстранился, мы оба тяжело дышали. Его лоб прижался к моему. Глаза были закрыты. Я видела, как подрагивают его ресницы. Он был не так спокоен, как хотел казаться.

— Я не тороплю, Вика, — прошептал он, и его дыхание согрело мои влажные губы. — Но я и не отступлю. Ты останешься здесь. На столько, сколько потребуется.

— Для чего? — мой голос сел, превратился в хрип.

— Чтобы ты привыкла. Ко мне. К этому дому. К тому, что ты — моя. Не пленница. Гостья. Женщина, которую я хочу видеть каждое утро.

— Это безумие, — выдохнула я.

— Возможно, — он открыл глаза, и я утонула в их голубой бездне. — Но другого безумия у меня для тебя нет. Только это.

Он выпрямился, отошел на шаг, давая мне пространство. Я все еще сидела на стуле, вцепившись в край, боясь, что ноги не выдержат, если я встану.

— Завтра я куплю гречку, — сказал он вдруг, и на его губах появилась легкая улыбка. — И сосиски. И соленые огурцы. И все, что ты захочешь. Но сегодня — прости — придется есть то, что есть в холодильнике.

Я моргнула. Этот резкий переход от убийственного признания к гречке выбил меня из колеи окончательно. И, к своему ужасу, я почувствовала, как на губах расцветает улыбка.

— И яйца для шарлотки? — спросила я.

— Конечно. Я хочу посмотреть, как ты печешь шарлотку.

— А Вы будете мешать? Или критиковать?

— Я буду смотреть, Вика. Просто смотреть. Как ты двигаешься, как убираешь волосы за ухо, как хмуришься, когда что-то не получается. Я хочу знать о тебе всё.

Я сглотнула. Этот мужчина был опасен не только пистолетом. Он был опасен своей интенсивностью, своей способностью видеть меня насквозь.

— Ладно, — сдалась я, понимая, что спорить бесполезно. — Но если я остаюсь, у меня будут условия.

Он приподнял бровь. Уголок его губ дернулся.

— Условия? Пленница ставит условия?

— Я же гостья. Вы сами сказали. А у гостьи должны быть права.

— Какие?

— Во-первых, я хочу позвонить Лерке и убедиться, что с ней все в порядке. Во-вторых, мне нужна моя зубная щетка и мой шампунь. В-третьих, я хочу знать, что вы не убьете меня во сне.

Он расхохотался. На этот раз открыто, запрокинув голову. Смех преобразил его лицо, сделав почти обычным. Почти человечным.

— Договорились, Вика. Зубная щетка будет. Шампунь тоже. Лерке позвонишь. А насчет убить во сне — он шагнул ближе, наклонился к моему уху и прошептал. — Если бы я хотел тебя убить, я бы сделал это не во сне. Я бы хотел, чтобы ты смотрела мне в глаза. Как сейчас.

У меня по спине пробежал холодок, смешанный с жаром.

— Очень обнадеживает, — пробормотала я. — Просто замечательно.

— А теперь ужин, — он отстранился и направился к холодильнику. — Стейк. Медиум. Салат. Вино.

— Я не пью с незнакомцами.

— Мы уже не незнакомцы, Вика. Ты знаешь мое имя. Ты знаешь, что я убиваю людей. Ты знаешь, как я целуюсь. По-моему, для первого свидания достаточно.

— Это не свидание!

— Конечно, свидание, — он достал два куска мяса, зелень, бутылку красного вина. — Просто немного нестандартное.

Я смотрела, как он ловко орудует на кухне, включая гриль, нарезая салат. Он двигался так же, как и все делал — уверенно, без суеты. И я поймала себя на мысли, что мне это нравится. Мне нравится смотреть на него. Нравится, как он произносит мое имя — полностью, с уважением, но с той интимной хрипотцой, от которой у меня слабели колени.

Черт. Черт, черт, черт.

Кажется, Лерка была права. Адреналин я получила. И расплата за него будет долгой. О-очень долгой.

Я взяла бокал с вином, который он поставил передо мной, и сделала глоток. Терпкое, согревающее. Он сел напротив, поднял свой бокал.

— За новые знакомства, Вика.

Мы чокнулись.

Он улыбнулся. И в этот момент я поняла: сбежать отсюда будет не самой сложной задачей. Самым сложным будет не захотеть остаться.

Глава 3. Стейк, вино и искусство не смотреть

Стейк оказался божественным.

Я смотрела на идеально прожаренный кусок мраморной говядины, с которого стекал розоватый сок, и думала о том, что моя жизнь окончательно превратилась в сюрреализм. Меня похитил мафиози, который собственноручно готовит мне ужин, сервирует стол дизайнерскими приборами и смотрит на меня так, будто я — главное блюдо этого вечера.

— Ты не ешь, Вика, — заметил Максим, разрезая свой стейк с хирургической точностью. — Мясо остынет.

— Я пытаюсь осознать происходящее, — честно ответила я, накалывая кусочек на вилку. — Обычно в пятницу вечером я ем пельмени перед телевизором и залипаю в телефоне. А тут — стейк, вино за тысячу евро бутылка, и мужчина, который убивает людей, спрашивает, не жестковато ли мясо.

Он отпил вина, и я засмотрелась на то, как двигается его кадык. Господи, Вика, возьми себя в руки. У тебя стокгольмский синдром прогрессирует с космической скоростью.

— Мясо в порядке? — спросил он, игнорируя мой монолог.

— Мясо — оргазм для вкусовых рецепторов. Но я все еще в шоке, что Вы умеете готовить. Вы же, ну... босс. У вас должны быть повара, слуги, мальчики на побегушках.

— У меня есть повар. Но сегодня я захотел приготовить сам. Для тебя.

Я поперхнулась вином. Закашлялась, прикрывая рот салфеткой. Он даже бровью не повел, только подвинул ко мне стакан с водой.

— Вы понимаете, как это звучит? — прохрипела я, откашлявшись. — «Я захотел приготовить для тебя сам». Так говорят на свиданиях. На нормальных свиданиях, где люди знакомятся в Тиндере, а не в подвале над трупом.

— Мы уже выяснили, что у нас нестандартное свидание, — он пожал плечами. — И я не знакомлюсь в Тиндере. У меня нет времени на приложения.

— А на что у вас есть время? Кроме убийств и похищений симпатичных администраторов?

— На то, что мне интересно, — он отложил приборы и откинулся на спинку стула, глядя на меня в упор. — Сейчас мне интересна ты.

Я запихнула в рот кусок стейка, чтобы не отвечать. Пусть думает, что я занята пережевыванием. Но его взгляд все равно прожигал меня насквозь. Он рассматривал, как я жую, как смахиваю крошку с уголка губ, как облизываю вилку. И в его глазах было что-то такое, от чего у меня внутри все сжималось в тугой горячий узел.

— Перестаньте так смотреть, — не выдержала я.

— Как?

— Как кот на сметану. У меня мурашки.

— Это плохо?

— Это... отвлекает. Я не могу наслаждаться стейком, когда меня раздевают взглядом.

Он улыбнулся. Медленно, хищно, уголками губ.

— Я не раздеваю. Я представляю.

— Еще хуже! — я швырнула в него салфеткой. Она не долетела, упав на стол. Он даже не пошевелился. — Вы совершенно ужасны.

— Мне говорили. Но обычно другими словами.

— Какими? «Чудовище»? «Монстр»? «Психопат»?

— В том числе. Но от тебя я хочу услышать другое.

— Какое? «Стокгольмский синдром в терминальной стадии»?

Он рассмеялся. Искренне, запрокинув голову. Его смех заполнял огромную кухню, отражался от стеклянных стен, и я вдруг поняла, что готова на все, чтобы слышать его снова и снова. Это было страшное открытие.

— Ты невероятная, Вика, — сказал он, отсмеявшись. — Любая другая женщина на твоем месте либо рыдала бы в углу, либо пыталась соблазнить меня, чтобы получить выгоду. А ты швыряешься салфетками и требуешь гречки.

— Я не требую. Я скромно намекаю. И потом, рыдать бесполезно — тушь потечет, а она водостойкая, поэтому фиг потом разводы со щек отмою. А соблазнять... — я замялась. — Я не умею. Мне бывший сказал, что у меня талант убивать любое сексуальное настроение одним своим видом.

Улыбка сползла с его лица мгновенно. Он замер, и в кухне повисла такая тишина, что я услышала, как тикают часы на стене.

— Имя, — произнес он ледяным тоном.

— Что?

— Имя твоего бывшего. Я хочу знать, кого благодарить за то, что ты считаешь себя недостаточно красивой.

Я сглотнула. В его глазах снова появился тот холодный, опасный блеск, который я видела в подвале перед выстрелом.

— Зачем? Чтобы убить его?

— Чтобы поговорить, — он растянул слово, и оно прозвучало как приговор. — Просто поговорить.

— Знаю я ваши разговоры. С глушителем.

— Обещаю, он останется жив. Если извинится.

— Передо мной? Или перед Вами?

— Перед тобой. Я хочу, чтобы он признал, что был слепым идиотом.

Я покачала головой.

— Не надо. Правда. Он того не стоит. И потом, если Вы с ним поговорите, он решит, что я натравила на него мафию. А у меня репутация милой, безобидной девушки.

— Уже нет, — Максим взял свой бокал и покрутил в пальцах. — Теперь у тебя репутация женщины, с которой я ужинаю. А это, поверь, дорогого стоит.

Он сказал это так буднично, что до меня не сразу дошел смысл. А когда дошел, я почувствовала, как краска заливает щеки. Он только что обозначил мой новый статус. Не пленницы. Не гостьи. Женщины, с которой он ужинает. И это звучало почти как... предложение. Нет, не замуж. Но что-то такое же серьезное в его системе координат.

— Я не хочу думать о репутации, — пробормотала я, уткнувшись в тарелку. — Я хочу быть просто Викой.

— Ты будешь просто Викой, — пообещал он. — Но для всех остальных ты будешь моей Викой. Привыкай.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня без улыбки, серьезно и... нежно? В его голубых глазах было что-то, отчего у меня перехватило дыхание. Не холод. Не расчет. Тепло. Опасное, обволакивающее тепло, в котором хотелось утонуть.

— Вы очень странный похититель, — сказала я, чтобы разрушить это наваждение.

— Я не похититель. Я коллекционер.

— Коллекционируете что? Редкие экземпляры администраторов с плохим чувством юмора?

— Редкие экземпляры всего. Искусство. Машины. Людей, которые меня не боятся.

— Я боюсь, — призналась я тихо. — Очень боюсь. Просто у меня защитная реакция — идиотские шутки.

— Я знаю. Именно поэтому ты здесь. Ты боишься, но не сдаешься. Ты дрожишь, но смотришь мне в глаза. Ты хочешь сбежать, но просишь гречку. Ты — сплошное противоречие.

Он встал, обошел стол и остановился за моей спиной. Я замерла. Его руки легли на мои плечи, и я снова почувствовала это тепло, эту силу, которая одновременно пугала и притягивала.

— Сегодня ты спишь здесь, — сказал он тихо, наклонившись к моему уху. — В своей комнате. С замком изнутри. Я не войду, пока ты сама не захочешь.

— А если не захочу никогда?

— Захочешь, — его дыхание коснулось моей шеи, и по телу пробежала дрожь. — Я терпеливый. Я умею ждать. И я знаю, что ты чувствуешь то же, что и я.

— И что же я чувствую? — прошептала я, закрывая глаза.

— Желание, — его губы почти касались моего уха. — Страх. Любопытство. И возбуждение. Все вместе. Это сводит тебя с ума, Вика. И меня тоже.

Он выпрямился, убирая руки. Я выдохнула, только сейчас поняв, что все это время не дышала.

— Пойдем, — сказал он, подавая мне руку. — Я покажу твою комнату.

Я вложила ладонь в его, чувствуя, как мои пальцы дрожат. Он повел меня через гостиную, вверх по лестнице с прозрачными стеклянными ступенями. Особняк был огромным, но при этом казался пустым. Ни одной личной вещи. Ни одной фотографии. Только холодная роскошь и стерильная чистота.

— У вас здесь как в музее, — заметила я, поднимаясь за ним. — Только экспонатов не хватает.

— Экспонаты в другом крыле. Там у меня галерея.

— Вы коллекционируете картины?

— Да. И скульптуры. В основном современных художников.

— А я, значит, тоже экспонат? Живой?

Он остановился на площадке второго этажа и обернулся. В полумраке коридора, освещенного только приглушенными бра, его лицо казалось высеченным из мрамора.

— Ты не экспонат, Вика. Ты — причина, по которой я захотел, чтобы в этом доме появилось что-то живое. Кроме меня.

Я не нашлась, что ответить. Он продолжил путь, и я пошла за ним, размышляя над его словами. Он говорил о себе как о чем-то неживом. Как о функции. И, наверное, так и было. Человек, который убивает, не может быть до конца живым. Но со мной он смеялся. Со мной он готовил стейк. Со мной он говорил о гречке.

Мы остановились перед дверью из темного дерева. Максим открыл ее и пропустил меня внутрь.

Комната была огромной. Светлые стены, панорамное окно во всю стену, выходящее на ночной лес, огромная кровать с балдахином из полупрозрачной ткани, пушистый ковер на полу. И — о боже — на кровати лежала пижама. Не какая-то кружевная, вызывающая, а простая, уютная, в мелкий цветочек. Рядом — халат и пушистые тапочки.

— Откуда вы знали мой размер? — вырвалось у меня.

— Я не знал. Попросил привезти несколько вариантов. Выберешь, что подойдет.

— А если бы мне не подошло ничего?

— Подошло бы. У меня хороший глазомер.

Я покосилась на него. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, и смотрел на меня. В его позе не было напряжения, но я чувствовала — он не уйдет, пока не убедится, что мне комфортно.

— Ванная там, — он кивнул на дверь в углу. — Там есть все необходимое. Зубная щетка, шампунь, гель для душа.

Я прошла в ванную и обомлела. На полке стоял точно такой же шампунь, каким я пользовалась дома. Откуда он узнал? Я не говорила марку. Неужели его люди уже обыскали мою квартиру? Эта мысль должна была меня напугать. Но вместо этого я почувствовала странное тепло. Он позаботился. О шампуне. О тапочках. О пижаме.

— Спасибо, — сказала я, выходя из ванной. — Это... очень неожиданно.

— Я же обещал, — он пожал плечами. — А я всегда выполняю обещания.

— Кроме тех случаев, когда убиваете людей?

— Это не обещания. Это работа.

Я хмыкнула.

— Удобное разделение.

— Жизнь вообще удобная штука, если правильно расставить приоритеты.

— И какие у Вас приоритеты сейчас?

— Ты, — просто ответил он. — Твой комфорт. Твоя безопасность. Твое... привыкание.

Я села на край кровати, чувствуя, как ноги гудят после долгого дня. Кровать была мягкой, как облако. Максим не двигался с места, продолжая стоять у двери.

— Вы так и будете там стоять? Как стражник?

— Я уйду, когда ты скажешь.

— А если я не скажу?

— Тогда буду стоять. Всю ночь.

Я фыркнула.

— Это нелепо. Идите спать, Максим. У Вас наверняка есть дела поважнее, чем караулить мой сон.

— Важнее тебя сейчас нет ничего.

Он сказал это так просто, что я на секунду поверила. И от этой веры стало страшно. Потому что если он не врет, то я попала гораздо глубже, чем думала. Не в плен к мафиози. В плен к мужчине, который готов стоять у моей двери всю ночь, потому что я для него важна.

— Уходите, — прошептала я. — Пожалуйста. Мне нужно подумать.

Он кивнул.

— Дверь запирается изнутри. Ключ на столике.

— Вы не боитесь, что я сбегу через окно?

— Второй этаж. Под окнами сигнализация. И я все равно тебя найду, Вика. Где бы ты ни была. Кстати, это не угроза. Это констатация факта.

Он вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Я услышала, как стихают его шаги в коридоре. Подошла к двери, повернула ключ в замке. Щелчок прозвучал оглушительно громко.

Я осталась одна в огромной, чужой комнате. С пижамой в цветочек и сердцем, которое колотилось как сумасшедшее.

Приняла душ. Горячая вода смыла напряжение дня, но не мысли. Я думала о его руках на моих плечах. О его дыхании на моей шее. О том, как он смотрел на меня — будто я была произведением искусства, которое он только что приобрел и еще не решил, куда повесить.

Надев пижаму (она села идеально, черт бы его побрал), я забралась под одеяло. Простыни пахли свежестью и чем-то неуловимо мужским — его запахом. Я уткнулась носом в подушку и застонала.

Я хотела его. Это было неправильно, глупо, опасно. Но я хотела. Каждая клеточка моего тела помнила его прикосновения, его поцелуй на кухне, его голос, шепчущий мне на ухо.

И где-то там, в другом конце этого огромного стерильного дома, он тоже лежал и думал обо мне. Я знала это так же точно, как то, что завтра взойдет солнце.

Уснула я с мыслью, что, возможно, быть коллекционным экземпляром не так уж и плохо. Особенно если коллекционер — голубоглазый блондин с руками убийцы и улыбкой, от которой подкашиваются ноги.

А потом мне приснился он. И во сне я не убегала. Я бежала к нему.

Глава 4. Завтрак с хищником

Я проснулась от запаха кофе.

Это был не тот запах растворимого пойла, которым я обычно заливала тоску по утрам перед работой. Это был аромат свежемолотых зерен, дорогих, с нотками шоколада и чего-то орехового. Он просачивался сквозь щели под дверью, щекотал ноздри и вытаскивал из сна настойчивее любого будильника.

Несколько секунд я просто лежала, глядя в незнакомый потолок с дизайнерской подсветкой, и пыталась собрать мысли в кучу. Где я? Почему простыни пахнут мужчиной? И с каких пор моя пижама в цветочек такая мягкая?

А потом воспоминания нахлынули лавиной. Подвал. Выстрел. Голубые глаза. «Ты — моя, Вика». Стейк. Вино. Его руки на моих плечах.

Я села в кровати так резко, что голова закружилась. Пижама — та самая, в цветочек — сидела идеально. На тумбочке лежал мой телефон. Я схватила его, как утопающий хватается за спасательный круг. Экран засветился. Сеть есть. Пропущенных вызовов — тридцать семь. Все от Лерки. И одно сообщение:

«Вика, если ты жива, ответь. Если нет — я звоню в полицию. Хотя тот красавчик Вениамин сказал, что с тобой все в порядке и ты в гостях у его босса. ЭТО ПРАВДА???»

Я набрала ее номер. Лерка ответила после первого же гудка.

— Ты жива! — заорала она так, что я отодвинула телефон от уха. — Я уже представляла твои похороны! Купила черное платье! Оно, кстати, очень тебе пойдет, но я рада, что не пригодится!

— Доброе утро, Лер. Да, я жива. Относительно.

— Относительно?! Что значит относительно?! Ты в плену у мафии? Тебя пытают? Тебе дают еду?

— Мне дали стейк и вино за тысячу евро. И пижаму в цветочек.

В трубке повисла пауза.

— Пижаму в цветочек? — переспросила Лерка подозрительно спокойным голосом. — Вика. Подруга. Скажи мне честно. Ты в плену у мафиози или на свидании?

— Я сама пытаюсь это понять, — честно ответила я. — Пока склоняюсь к версии «Стокгольмский синдром с доставкой на дом».

— А он симпатичный?

— Лера!

— Что? Я просто спрашиваю! Тот, который главный. Блондин. Я его мельком видела, пока меня Вениамин уводил. Он очень... внушительный.

Я вспомнила, как Максим стоял в дверях моей комнаты вчера, обещая стоять там всю ночь. Вспомнила его руки, его губы, его голос.

— Он опасный, Лер. Очень опасный. И не только из-за пистолета.

— О боже, — выдохнула Лерка. — Ты влюбилась. В мафиози. Вика, это же сюжет для дорамы! Ты должна страдать, но красиво! Под дождем! В белой рубашке!

— Я сейчас в пижаме в цветочек. И за окном солнце. Страдание отменяется.

— Жаль. Но ты не переживай, я придумаю, как тебя спасти. Вениамин оставил мне свою визитку. Сказал, если что — звонить. У него очень приятный голос. И руки.

— Лера!

— Что? Я тоже женщина! Ладно, живи пока. Но если что — я звоню в СОБР.

Она отключилась. Я уставилась на телефон, чувствуя странное облегчение. С Леркой все в порядке. Более того, она, кажется, флиртует с Вениамином. Мир сошел с ума.

Я встала с кровати, подошла к панорамному окну и раздвинула шторы. Вид открывался потрясающий. Ухоженный сад, сосновый лес за ним, а дальше — блестящая лента реки в утреннем солнце. Красиво. Слишком красиво для тюрьмы.

За дверью послышались шаги. Я замерла, прислушиваясь. Шаги остановились. Тишина. А потом — осторожный стук.

— Вика, — голос Максима звучал приглушенно. — Завтрак готов. Я жду тебя внизу.

Я сглотнула.

— Я еще не одета!

Пауза.

— Я подожду.

Шаги удалились. Я выдохнула и прижала ладонь к груди, где бешено колотилось сердце. Господи, он даже сквозь дверь действовал на меня как удар током.

Я подошла к шкафу и открыла его. Внутри висела одежда. Моя одежда. Джинсы, футболки, свитера из моей квартиры. И новые вещи с бирками дорогих брендов. Он перевез мой гардероб. Или купил еще кучу всего. Я не знала, что пугало больше.

Выбрав свои любимые джинсы и мягкий свитер оверсайз (мой, родной, с катышками на рукавах), я оделась, умылась, почистила зубы новой зубной щеткой. Посмотрела на себя в зеркало. Волосы растрепаны после сна, на щеках румянец, глаза блестят. Я выглядела как женщина, которая плохо спала, потому что думала о мужчине. И это была чистая правда.

Спустилась по лестнице, стараясь не смотреть на стеклянные ступени и собственную нервную походку. Запах кофе усиливался, к нему добавился аромат свежей выпечки и чего-то сладкого.

Максим стоял у кухонного островка, раскладывая что-то по тарелкам. На нем были темные брюки и светлая рубашка с закатанными до локтей рукавами. Я засмотрелась на его предплечья — сильные, с выступающими венами, с золотистыми волосками. У него были красивые руки. Очень красивые. И я точно знала, на что они способны.

— Доброе утро, Вика, — он поднял глаза, и утренний свет залил его лицо, делая голубые глаза почти прозрачными. — Как спалось?

— Как в отеле, — ответила я, усаживаясь за стойку. — Только с мыслями о побеге.

— И как успехи?

— Пока думаю. У вас тут очень высокие окна.

Он хмыкнул и поставил передо мной чашку с кофе. Именно такой, как я люблю — с молоком и одной ложкой сахара. Я с подозрением уставилась на чашку.

— Откуда вы знаете, какой кофе я пью?

— Ты размешивала сахар в чае вчера. Одна ложка. И пила маленькими глотками, значит, не любишь слишком горячий. Молоко — логичное дополнение.

— Вы за мной следите.

— Я за тобой наблюдаю. Это другое.

— В чем разница?

— Слежка подразумевает скрытность. Я не скрываю, что ты мне интересна.

Я отпила кофе. Он был идеальным. Черт бы его побрал.

— Что на завтрак? — спросила я, чтобы сменить тему и перестать думать о том, как сексуально он выглядит с закатанными рукавами.

— Сырники, — он подвинул ко мне тарелку. — Со сметаной и ягодным соусом. И круассаны. И свежие фрукты.

Я уставилась на сырники. Они были румяные, пышные, посыпанные сахарной пудрой. Настоящие. Не из заморозки.

— Вы их сами готовили?

— Да. Встал пораньше.

— Зачем?

— Хотел сделать тебе приятное.

Я молча ела сырник, чувствуя, как внутри разливается предательское тепло. Он встал пораньше. Чтобы приготовить мне сырники. Мафиози. Убийца. Человек, который застрелил другого человека у меня на глазах. Готовил мне сырники.

— Они вкусные, — признала я, прожевав. — Очень. У Вас талант.

— У меня много талантов, — он сел напротив со своей чашкой кофе. — И кулинария — не основной.

— А какой основной? Кроме стрельбы?

Он помолчал, покрутил чашку в пальцах.

— Я умею ждать, Вика. Это мой главный талант. Ждать и получать то, что хочу.

— И чего вы хотите сейчас?

— Чтобы ты перестала меня бояться.

— Я не боюсь, — соврала я.

— Боишься, — он посмотрел на меня в упор. — У тебя пальцы дрожат, когда ты держишь вилку. И ты смотришь на дверь каждые тридцать секунд, оценивая расстояние.

Я опустила взгляд на свои руки. Пальцы действительно дрожали. Проклятье.

— Хорошо. Боюсь. Но не Вас.

— А кого?

— Себя. Того, что я чувствую. Того, что я хочу. Это неправильно. Вы — убийца. Вы похитили меня. А я... я хочу, чтобы Вы снова меня поцеловали.

Последние слова вырвались раньше, чем я успела их остановить. Я замерла, ожидая его реакции. Насмешки. Торжества. Чего угодно.

Но он просто смотрел на меня. И в его глазах было что-то, отчего у меня перехватило дыхание. Нежность. Грусть. И дикая, обжигающая жажда.

— Я тоже этого хочу, Вика, — сказал он тихо. — Очень хочу. Но не сейчас.

— Почему?

— Потому что ты еще не готова. Ты хочешь меня, но все еще считаешь это неправильным. А я хочу, чтобы когда это случится, ты не винила себя. Я хочу, чтобы ты пришла ко мне сама. Без страха. Без сомнений. С желанием, которое сильнее любых «нельзя».

Он встал, обошел стойку и остановился рядом со мной. Его рука легла на мою щеку, большим пальцем он стер крошку сахарной пудры с уголка моих губ. Медленно. Интимно. Я замерла, боясь дышать.