Квест

Сесилия Суарез

Квест

Глава 1. Пять баллов за антураж

Никогда, слышите, никогда не соглашайтесь идти на мафиозный квест, если ваша подруга только что пересмотрела «Крестного отца» и считает, что брутальные мужчины с зализанными волосами — это вершина эволюции.

— Вика, ну посмотри, тут такие декорации! — Лерка вцепилась в мой рукав с силой бультерьера, учуявшего котлету. — Чувствуешь запах? Пахнет порохом и опасностью!

Я втянула носом воздух. Пахло сырой штукатуркой, дешевыми ароматизаторами с запахом «вишневый табак» и чьими-то несвежими носками. Опасностью тут и не пахло. Пахло тем, что владелец квеста сэкономил на уборщице.

— Лер, это просто подвал с картонными ящиками, — пробормотала я, перешагивая через бутафорский автомат Калашникова, сделанный, кажется, из папье-маше. — У меня такое чувство, что сейчас из-за угла выскочит студент театрального и начнет орать: «Руки в гору, гражданочка!»

Лерка надулась. Она вообще легко обижалась, когда я не разделяла ее восторгов по поводу сомнительных развлечений. А я просто хотела домой. Снять эти узкие джинсы, надеть растянутый свитер с оленями, заварить какао и включить дораму, где красивые корейские парни страдают молча и красиво. Вот это я понимаю — эстетика. А не вот это вот всё.

— Ты просто зажатая, — вынесла вердикт Лерка, поправляя и без того идеально лежащие светлые локоны. — После Артура ты вообще перестала радоваться жизни. Он тебя сломал.

Я поморщилась. Имя бывшего всплыло в сознании, как несвежая отрыжка после дешевого суши.

— Он меня не сломал. Он просто сказал, что я пресная. В постели. Это разные вещи.

— Вот! — Лерка торжествующе ткнула пальцем в воздух. — Поэтому ты здесь! Чтобы впустить в свою жизнь щепотку криминальной романтики. Адреналин, детка!

Я хотела возразить, что адреналин я получаю, когда главный бухгалтер просит переделать квартальный отчет за час до сдачи, но не успела. Свет в коридоре мигнул, как в дешевом хорроре, и погас.

— О, началось, — прошептала Лерка с придыханием.

Я закатила глаза. Темнота была кромешная, но я слышала, как где-то впереди зашуршало, и механический голос из динамика объявил: «Вы в логове семьи Карлеоне. Ваша задача — найти компромат и выбраться живыми. Удачи».

Семья Карлеоне. Господи, даже название сплагиатили. Я подавила зевок. Из темноты выскочил парень в плохо сидящем полосатом костюме и с приклеенными усами. Он попытался схватить Лерку за плечо, но та взвизгнула и спряталась за меня. Я стояла столбом.

— Эй, красотка, — прохрипел «мафиози», брызгая слюной. — Тебе здесь не место.

— Мне везде не место, — философски заметила я. — Можно ближе к делу? У вас тут ключ где-то лежит или записка с шифром?

Парень явно растерялся от того, что я не визжу. Он дернул себя за нарисованный ус, тот отклеился и повис на одной стороне лица. Лерка прыснула. Я вздохнула.

— Слушай, Артист, иди подклей реквизит. А мы пока тут осмотримся. И передай администратору, что дым-машина перегрелась — воняет паленой пластмассой.

Парень, потеряв весь свой грозный вид, ретировался в подсобку. Лерка смотрела на меня с укоризной.

— Ты разрушаешь магию!

— Тут нечего разрушать. Тут даже магии не было. Сплошная халтура. Я бы этому квесту три балла от силы поставила. И то за смелость.

Мы побрели дальше по коридору, увешанному гирляндами из бутафорских долларов. Я размышляла о том, что куплю по дороге домой круассанов с шоколадом, когда стена слева от нас взорвалась.

Без преувеличения — взорвалась.

Кирпичная кладка (настоящая, как выяснилось, а не пенопластовая) с грохотом рухнула внутрь коридора, подняв тучу белой пыли и крошки. Лерка завизжала так, что у меня заложило уши. Я же просто застыла, прикрывая лицо рукавом от летящей штукатурки.

В пролом, пригнувшись, шагнули трое.

И вот тут я вынуждена признать: у этих ребят бюджет на костюмы был явно побольше, чем у первого актера. На них были дорогие темно-синие костюмы, сидевшие так, будто их шили прямо на этих самых телах, а не покупали в масс-маркете. Белые рубашки с расстегнутыми верхними пуговицами открывали загорелые шеи. Волосы у всех троих были зачесаны назад с влажным эффектом, как у моделей на обложке «GQ». Никаких приклеенных усов. У одного из них в руке был пистолет. Не из папье-маше. Настоящий. С глушителем.

Мой мозг, привыкший за годы работы в офисе к клиповому мышлению и многозадачности, выдал только одно:

«Вау. Вот это уровень. Наконец-то вложились в актеров».

— Лера, — прошептала я, дергая подругу за рукав, пока та продолжала издавать ультразвук. — Лера, заткнись. Посмотри, какие мужчины. Натуральная сицилийская мафия. Даже пахнут дорого.

От них действительно пахло дорого. Сандалом, кожей, холодным металлом и чем-то еще, от чего у меня внезапно пересохло в горле.

Мужчина, шедший первым, остановился прямо передо мной. Он был выше остальных. Намного выше. Мне пришлось задрать голову, чтобы разглядеть его лицо в полумраке. И когда я разглядела, то забыла, как дышать.

Слишком красивый. Неестественно, болезненно красивый. Пепельный блонд, гладко зачесанный назад, открывал высокий лоб. Скулы очерченные. Губы пухлые, но сжатые в жесткую линию. А глаза даже в этой темноте я увидела, что они голубые. Яркие, прозрачные, как лед на зимнем Байкале. Ангел. Нет, архангел с огненным мечом. Ладно, в руке у него вместо меча был пистолет.

Я сглотнула. В коленях появилась предательская слабость.

— Ребята, — выдохнула я, хлопая в ладоши, потому что молчать под этим взглядом было невыносимо. — Это просто бомба! Честное слово! Я уже думала, что вечер пройдет скучно, а тут вы! И даже перелом у мужика в углу выглядит как настоящий!

Я махнула рукой в темный угол комнаты, из которой они вышли. Там, в куче битого кирпича, лежал человек со сломанной неестественно вывернутой рукой. Голова опущена, изо рта струйка темной жидкости. Бутафорская кровь, ясное дело. Но очень качественная. Прямо как настоящая.

Повисла пауза. Такая густая, что ее можно было резать ножом.

Двое мужчин за спиной блондина напряглись. Один даже дернул руку к поясу, но главный чуть заметно качнул головой. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах происходила какая-то сложная работа. Сначала шок. Потом недоверие. А затем его губы дрогнули. И он рассмеялся.

Смех был низким, с хрипотцой, будто он редко им пользовался и связки успели заржаветь. Но прозвучал он так неожиданно, что Лерка, наконец, перестала визжать и уставилась на него, открыв рот.

— Мне лично поставишь высший балл? — спросил он. Голос обволакивал, как теплый мед с легкой горчинкой.

Я улыбнулась самой обаятельной из своих улыбок.

— Вам лично — пять с плюсом. И отзыв на дваче напишу: «Вика Иванова, пять звезд, рекомендую. Очень натурально играют, даже мурашки по коже». Честно, я в восторге!

Он перестал смеяться. Но улыбка, хищная и какая-то удивленная, все еще оставалась в уголках его губ. Он перевел взгляд на «мужика в углу», который тихонько застонал, и лицо вновь стало жестким, как гранит.

— А перелом действительно натуральный, — тихо произнес он и, не глядя, поднял пистолет. — Потому что он настоящий.

Раздался глухой хлопок. Оказывается, глушитель не подавляет звук полностью. Тело в углу дернулось и затихло окончательно. Лерка снова взвизгнула, но тут же захлебнулась собственным криком.

А я просто смотрела на дымящийся ствол, на лужу, которая растекалась из-под головы человека уже не бутафорской, а самой что ни на есть настоящей кровью, и чувствовала, как где-то в районе солнечного сплетения разрастается холодная, липкая пустота.

Это не квест.

Это реальность.

Я подняла глаза на блондина. Он смотрел на меня, склонив голову набок, как ученый, изучающий редкий вид бабочки, которая не боится сачка.

— Ты смешная, — сказал он наконец. — И смелая. Или просто глупая.

— Третье, — прошептала я пересохшими губами. — Определенно третье.

Он хмыкнул и повернулся к своим людям. Его голос стал отрывистым, как выстрелы.

— Забрать все записи с камер. Вениамин, реши вопрос с администратором и тем парнем с отклеенными усами. Девушку — он снова посмотрел на меня, и я почувствовала, как его взгляд скользнул по моему лицу, задержавшись на родинке над губой, — со мной.

— Что?! — Лерка снова обрела дар речи и вцепилась в меня мертвой хваткой. — Вы не имеете права! Мы вызовем полицию!

Блондин даже не посмотрел на нее. Он смотрел только на меня.

— Полиция, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Это вряд ли. Пойдем, Вика. Здесь холодно.

— Откуда вы знаете мое имя? — выдохнула я, чувствуя, как Леркины ногти впиваются мне в предплечье.

— Ты назвала его сама, когда угрожала написать отзыв. «Вика Иванова, пять звезд, рекомендую», — передразнил он мой тон, и в его глазах снова мелькнула искра веселья. — Очень громко и очень смело для человека, который стоит в двух метрах от свежего трупа.

Я прикусила язык. Действительно, когда я хвалила их «игру», я представилась, чтобы отзыв звучал убедительнее. Дура. Какая же я дура.

Один из его людей — тот, которого назвали Вениамином, — аккуратно, но стальной хваткой отцепил от меня Лерку и повел куда-то в сторону выхода, шепча ей что-то на ухо. Лерка бросала на меня полные ужаса взгляды, но сделать ничего не могла.

А блондин протянул мне руку. Ладонь была широкая, с длинными пальцами, без единого шрама или татуировки. Чистая, ухоженная рука убийцы.

— Меня зовут Максим, — сказал он. — И я не люблю, когда меня заставляют ждать, Вика.

Я смотрела на его ладонь и понимала, что если я ее приму — обратной дороги не будет. Он заберет меня. Зачем? Я не знала. Но он только что убил человека у меня на глазах. А я поставила ему за это «пять с плюсом».

Мои ноги сделали шаг вперед сами собой. Я вложила свою ледяную, дрожащую ладонь в его горячую, сухую руку. Его пальцы сомкнулись вокруг моих, и я почувствовала исходящую от него силу. Не грубую, а сдерживаемую, как у спящего вулкана.

— Умница, — тихо сказал он и повел меня к пролому в стене.

Мы вышли через черный ход на задний двор фабрики. Там под моросящим дождем стояли три черных внедорожника. Огромные, блестящие, с тонированными стеклами. Настоящий кортеж мафиозного босса. Меня подвели к среднему, открыли заднюю дверь. Я села на кожаное сиденье, пахнущее новой машиной и чем-то неопределяемо мужским.

Через минуту он сел рядом. Дверь захлопнулась, отрезая звуки дождя и города. В салоне стало тихо. Только слышно было мое сбитое дыхание и тихое гудение мотора.

Машина тронулась. Максим не сказал ни слова. Он просто сидел, повернув голову в мою сторону, и смотрел. Его голубые глаза в полумраке салона казались почти белыми. Он рассматривал меня, как картину, которую собирается купить. Сначала рассмотрел лицо. Затем скользнул взглядом ниже — на шею, на то, как бьется там жилка. На ключицы, выглядывающие из выреза простой белой футболки. На мои руки, судорожно сжимающие край собственного свитера.

Мне вдруг показалось, что я голая. Что под этим взглядом на мне не осталось ни одной нитки одежды.

— Вы... ты меня убьешь? — спросила я, потому что вопрос навязчиво крутился в голове.

Он медленно, очень медленно поднял руку. Я зажмурилась, ожидая удара. Но вместо этого почувствовала, как его горячие пальцы коснулись моей щеки. Он заправил выбившуюся прядь волос мне за ухо. Жест был до невозможности нежным, почти интимным. Кончики его пальцев прошлись по коже за ухом, и я вздрогнула, но не от холода. От разряда тока, пронзившего позвоночник.

— Если бы я хотел тебя убить, Вика, — его голос прозвучал так близко, что я почувствовала его дыхание на своих губах. — Ты бы уже не дышала. Ты забавная. Ты мне понравилась. А я коллекционирую то, что мне нравится.

Он отстранился, снова откинувшись на сиденье, но его рука осталась лежать на спинке позади моей головы. Пальцы почти касались моего плеча. Я не могла пошевелиться. Страх все еще был во мне, холодный и липкий, но рядом с ним, где-то внизу живота, зарождалось что-то еще. Горячее. Запретное. То, что заставляло мое сердце биться быстрее не от ужаса, а от того, как он смотрел на мои губы.

— И что теперь? — прошептала я.

— А теперь, Вика, — он улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего от ангела. Только чистая, концентрированная опасность. — Мы поедем домой. И ты расскажешь мне, почему такая смешная и красивая девушка в пятницу вечером развлекает себя картонными пистолетами, а не чем-то более горячим.

Машина свернула на широкий проспект, унося меня в неизвестность. Я смотрела на его профиль, на то, как свет уличных фонарей скользит по его идеальным скулам, и понимала: тот адреналин, о котором говорила Лерка, я только что получила. В полном объеме. И кажется, расплачиваться за него придется по самому высокому тарифу.

Он повернул голову и встретился со мной взглядом. Всё. Я пропала.

Глава 2. Правила хорошего тона для плохих парней

Внедорожник пожирал километры мокрого асфальта, а я пыталась понять, в какой момент моя жизнь свернула не туда. Еще час назад я мечтала о какао и дораме. Теперь я сижу в машине с человеком, который только что застрелил другого человека, и думаю о том, что у него очень красивые руки. И губы. И то, как он смотрит на меня — будто я не перепуганный администратор в джинсах, а редкий артефакт, который он нашел на раскопках.

Максим молчал. Он сидел, расслабленно откинувшись на спинку сиденья, положив руку позади моей головы. Его пальцы почти касались моего плеча, и я кожей чувствовала исходящее от них тепло. Это сводило с ума. Я боялась пошевелиться, чтобы случайно не прижаться к его ладони. Или, наоборот, не отшатнуться слишком явно. Вдруг ему не понравится?

Господи, Вика, ты думаешь о том, что понравится или не понравится убийце? У тебя стокгольмский синдром развивается с рекордной скоростью. Обычно на это уходит пара дней, а тут — сорок минут. Рекорд!

Я украдкой покосилась на его профиль. Свет уличных фонарей скользил по его лицу, выхватывая то острые скулы, то пухлые губы. Он был до отвращения, до зубного скрежета красив. Так не бывает. Так не должно быть у человека, который носит пистолет с глушителем как аксессуар.

— Ты пялишься, Вика, — произнес он, не поворачивая головы. Его голос прозвучал лениво, с легкой усмешкой.

Я вздрогнула и уставилась в окно, где проносились мокрые огни мегаполиса.

— Я не пялюсь. Я оцениваю обстановку. Пытаюсь запомнить дорогу, чтобы сбежать при первой возможности.

Он хмыкнул. Я услышала, как скрипнула кожа сиденья, и он повернул голову ко мне.

— И как успехи?

— Пока никак. Вы специально едете кругами?

— Нет. Я живу за городом. Но если хочешь, можем покружить. Мне нравится, как ты нервничаешь.

Я резко повернулась к нему. Он улыбался. Не широко, не открыто — уголками губ, но в его голубых глазах плясали черти. Ему действительно нравилось. Он получал удовольствие от моего страха и попыток его скрыть.

— Я не нервничаю, — соврала я, вздергивая подбородок. — Я просто голодная. И мне нужно в туалет. И моя подруга, наверное, уже вызвала полицию, СОБР, ОМОН и службу спасения котиков.

— Службу спасения котиков? — он приподнял бровь. — Впечатляет. Но полицию она не вызовет.

— Почему?

— Потому что Вениамин очень убедителен. Он умеет объяснять людям, что некоторые вещи лучше забыть. Например, то, что они видели сегодня в подвале.

Я сглотнула. В горле пересохло.

— И что он с ней сделает?

— Ничего. Проводит до дома, купит кофе, сделает комплимент ее прическе. Вениамин — джентльмен. Просто очень настойчивый джентльмен.

Я представила Лерку, которую огромный мужик в дорогом костюме ведет к кофейне и делает комплименты. Она, скорее всего, уже влюбилась. Лерка вообще падкая на брутальных. Я выдохнула. Хоть за подругу можно не волноваться. Осталось только разобраться с собственным похищением.

Машина свернула на загородное шоссе, и через пятнадцать минут мы въехали в ворота, которые открылись автоматически, без единого звука. Длинная подъездная аллея, обсаженная какими-то стрижеными кустами, привела к дому. Нет, не к дому. К особняку. Трехэтажному, из стекла и бетона, с панорамными окнами, из которых лился теплый желтый свет. Архитектура была современной, минималистичной, но при этом подавляющей. Как и его хозяин.

— Мило, — прокомментировала я, когда машина остановилась. — Уютненько. Самое место для содержания пленниц.

— Ты не пленница, Вика, — сказал Максим, выходя из машины. Он обошел ее и открыл дверь с моей стороны. Сам. Не водитель, не охранник. Он сам открыл мне дверь. И подал руку.

Я уставилась на его ладонь. Снова этот жест. В прошлый раз, когда я ее приняла, я оказалась здесь.

— А кто я? Гостья?

— Именно, — он ждал, не убирая руки. Дождь моросил, капли оседали на его пепельных волосах, делая их темнее. — Гостья, которая пока не знает правил этого дома. Но сейчас узнает.

Я вложила ладонь в его. Снова это тепло, эта сила, обернутая в бархат. Он помог мне выйти, и я оказалась слишком близко к нему. Моя макушка упиралась ему в грудь. Я чувствовала запах его парфюма — сандал, кожа, что-то цитрусовое, свежее. И под всем этим — запах мужчины. Горячий, немного терпкий. У меня закружилась голова.

— Ты дрожишь, — заметил он, не отпуская мою руку. Его большой палец погладил костяшки моих пальцев. — Замерзла?

— Нет. Просто, — я запнулась, подбирая слова. — Просто я никогда не была в гостях у человека, который при мне застрелил другого человека. Волнуюсь. Вдруг у вас приборы не те, и я опозорюсь с рыбной вилкой.

Он рассмеялся. Снова этот лающий, хрипловатый смех, от которого у меня все внутри переворачивалось. Ему действительно нравился мой идиотский юмор. Это пугало больше, чем пистолет.

— Рыбной вилки не будет, — пообещал он, ведя меня к дверям. — У меня сегодня простая человеческая еда. Ты, надеюсь, не вегетарианка?

— Нет. Я всеядна. И очень голодна.

— Хорошо. Я распоряжусь насчет ужина. А пока — экскурсия.

Мы вошли в холл. Огромное пространство с высоченными потолками, мраморный пол, дизайнерская люстра, похожая на сталактиты. Минимализм, доведенный до абсолюта. Красиво, но холодно. Как в дорогом отеле, где нельзя трогать полотенца.

— Ваш дом похож на операционную, — вырвалось у меня. — Стерильно.

— Мне нравится чистота, — он снял пиджак и бросил его на кресло в гостиной, оставшись в белой рубашке, которая обтягивала его плечи и грудь. Я отвела взгляд. Смотреть на него было опасно для моего душевного равновесия.

— А мне нравится, когда есть, на что посмотреть. Картины, книги, разбросанные носки. Жизнь.

Он обернулся ко мне. Его глаза сузились.

— Ты критикуешь мой дом, Вика?

— Я даю обратную связь. У нас в офисе это называется «конструктивный фидбек». Вы бы знали, сколько я получаю таких фидбеков от главбуха. Ваш дом — просто курорт по сравнению с квартальным отчетом.

Он подошел ближе. Остановился в шаге от меня, заставляя снова задрать голову.

— И какой фидбек ты дашь мне? Как хозяину этого дома?

Я облизала пересохшие губы. Его взгляд тут же метнулся к моему рту. В воздухе между нами словно пробежал электрический разряд.

— Пока не знаю, — прошептала я. — Вы еще не показали мне кухню. И спальню.

— Спальню покажу позже, — пообещал он низким голосом, от которого у меня подогнулись колени. — А кухню — прямо сейчас. Ты же голодна.

Он отступил, и я смогла выдохнуть. Он повел меня через гостиную в огромную кухню, которая была оборудована лучше, чем некоторые рестораны. Мраморные столешницы, техника, блестящая хромом, барная стойка. И ни одной грязной чашки в раковине. Стерильно.

Максим подошел к холодильнику и распахнул его.

— Что ты ешь, Вика?

— В смысле?

— В прямом. Что ты обычно ешь на ужин?

Я заглянула в холодильник. Он был забит дорогими продуктами: стейки, лосось, авокадо, какие-то баночки с икрой. Но меня накрыла тоска по моей маленькой кухне в съемной квартире.

— Честно? — я вздохнула. — Я бы съела гречки с сосиской. И соленый огурец. И чай с бутербродом с маслом.

Он замер. Медленно закрыл холодильник и повернулся ко мне. На его лице было выражение, которое я не могла расшифровать.

— Гречка. С сосиской.

— Да. А что? Это вкусно. И у меня был тяжелый день. Меня похитили, между прочим.

Он провел рукой по волосам, зачесывая их назад (хотя они и так идеально лежали), и я заметила, что он сдерживает улыбку.

— У меня нет гречки. И сосисок. И соленых огурцов.

— Печально. Тогда просто чай. Черный. С сахаром.

— Чай есть, — кивнул он. — Садись.

Я села за барную стойку, наблюдая, как он, мужчина, который стоит миллионы (а может, миллиарды), который носит костюмы за десятки тысяч, собственноручно включает чайник и достает две чашки. Его движения были точными, экономными. Ни одного лишнего жеста. Он заварил чай, поставил передо мной чашку, сахарницу с кусковым сахаром и тарелку с какими-то дорогими крекерами.

— Угощайся.

Я взяла чашку, обхватила ее ладонями, грея пальцы. Сделала глоток. Чай был заварен идеально. Крепкий, терпкий.

— Вкусно, — признала я.

— Я умею заваривать чай, — он сел напротив, взял свою чашку. — Это одно из немногих бытовых умений, которыми я владею.

— А готовить не умеете?

— Зачем? Для этого есть повара.

— Скучно, — я пожала плечами. — Готовка успокаивает. Когда я нервничаю, я пеку шарлотку.

— И часто ты нервничаешь?

— В последнее время — постоянно. Особенно с тех пор, как познакомилась с Вами.

Он отпил чай, глядя на меня поверх края чашки. Его глаза изучали мое лицо, и я снова почувствовала себя голой. Этот взгляд проникал под кожу, заставлял сердце биться чаще.

— Расскажи мне о себе, Вика.

— Что именно? Резюме? Хобби? Детские травмы?

— Всё. Я хочу знать всё.

— Зачем? — я поставила чашку и скрестила руки на груди, пытаясь создать хоть какую-то броню. — Вы меня похитили. Зачем вам знать, какую музыку я слушаю или что я смотрела в детстве?

— Потому что ты меня заинтересовала, — просто ответил он. — Такое редко случается.

— Что именно? Что девушка не визжит при виде трупа?

— В том числе. Но больше то, что ты смотришь на меня не как на монстра. И не как на банкомат. Ты смотришь на меня как на человека, который испортил тебе вечер и не дал гречки.

Я фыркнула.

— Вы действительно испортили мне вечер. Я планировала завершить его дорамой и какао.

— Дорамой? — он приподнял бровь.

— Это такие корейские сериалы. Там красивые парни страдают, плачут под дождем и признаются в любви на фоне цветущей сакуры. Эстетика.

— И тебе это нравится?

— Да. Там все красиво. Даже страдания.

Он помолчал, покрутил чашку в пальцах.

— Я не умею красиво страдать, Вика. Я умею только убивать. И ждать. И брать то, что считаю своим.

У меня перехватило дыхание. Он сказал это так просто, так буднично, что мурашки побежали по спине.

— И что вы считаете своим? — прошептала я.

Он поднял на меня глаза. Голубые, прозрачные, как лед. И в них плескалось что-то темное, горячее.

— Тебя.

Слово повисло в воздухе, как приговор. Я должна была испугаться. Должна была вскочить, закричать, попытаться сбежать. Но вместо этого я почувствовала, как внизу живота разливается тепло. Предательское, непрошеное, но такое сильное, что я сжала бедра под стойкой.

— Я не вещь, чтобы меня считать своей, — выдавила я, цепляясь за остатки гордости.

— Я знаю, — он встал, обошел стойку и остановился за моей спиной. Я замерла, чувствуя его присутствие каждой клеточкой кожи. — Ты не вещь. Ты — единственное живое, что я видел за последние годы. Все остальное — функции. Люди-функции, деньги-функции, смерть-функция. А ты — живая. Смешная. Глупая. Храбрая. И очень красивая.

Его руки легли на мои плечи. Горячие ладони сквозь тонкую ткань футболки. Большие пальцы прошлись по ключицам, и я вздрогнула, прикусив губу.

— Я не красивая, — прошептала я. — Бывший говорил, что я пресная, стрёмная и серая, как церковная мышь.

Его пальцы замерли. А потом он развернул меня на барном стуле к себе лицом. Его глаза горели холодным огнем.

— Твой бывший — идиот, — отчеканил он. — И я надеюсь, что однажды встречу его, чтобы объяснить это лично. Ты не пресная, Вика. Ты — редкая пряность. Такая, которую нужно распробовать, чтобы понять вкус. И я собираюсь это сделать.

Он наклонился. Медленно, давая мне возможность отстраниться, отвернуться, сказать «нет». Но я не могла пошевелиться. Его губы коснулись моего лба. Легко, почти невесомо. Затем — веко. Скула. Уголок губ. Он целовал мое лицо, как слепой, запоминая каждую черту. А я сидела, вцепившись в край стула, боясь упасть, растаять, раствориться в этом неожиданном, убийственном тепле.