Жили были семеро

Лаборантка Чучина и еще один латинист. Председателем собрания избрали Валю Паршину, она у нас комсорг. Итак, продолжим. Кому сочувствует наша классная?

«Прочитав письмо, я заколебалась. Я не знаю: что делать? Гнать или не гнать?» На слове «гнать» она сделала большое ударение.

И вот выступает Нелли Алексеева. Дрожит, чуть не плачет.

«Как он мог написать такое о девочках! Такие слова о нас. Мне теперь противно с Иванушкой быть в одной группе. Я таких мерзостей не ожидала». И говорит искренне и убедительно. Такая девочка в будущем выбьется в отличники. И вот встает Ленка Жмакова, – этакий колобок.

«Он меня в колхозе даже Ленкой не называл, а тут такое». И она шмыгает носом. И, как говорится, «ревет в натуральную». И продолжает: «Вы знаете, я вообще нервная». Публика ее просит успокоиться. Это такая девочка, которая умеет сделать себе настроение, а потом убедить во всем остальных. И попробуй переубедить, что это не от чистого сердца.

А Иванушка сидит и подпрыгивает. Поднимает руку: «Можно я скажу?» Но ему никто не дает сказать слово. Видно, дадут слово в последнем случае. Я сижу на этом собрании и до того наэлектризован, что колени и руки трясутся. Чтобы не показать тряску, держусь за стул. Сижу и думаю, пусть все выскажутся. А я потом.

Ну, глупейшее письмо, бравада, мелкое пижонство. А они все говорят, что это мелкая душонка. И вообще он двуликий. И вот встает некая Галя. Она довольно обосновано порицает Иванушку: «Гнать его, да и все!» Дают слово мне. У меня трясется челюсть. Никто не заступился за него. Начинаю умную свою речь: «Давайте разберемся. Перед нами пошлейший поступок с двух сторон. Один написал, другие прочитали и переслали». Сначала я разгромил Иванушкино письмо, а потом говорил, что Иванушка ведь хороший, а письмо – это маска. И писал он ведь не в деканат, а своему другу. «Давайте разберемся». Слушают молча. Думаю, надо приступить к наказанию.

Начали выступать и девочки, уже за Иванушку. Но выступают в таком духе: «Я, наверное, еще не знаю жизни, ничего не видела в жизни», но им‐то по 18–19. Так вот, Иванушку можно перевоспитать. «Выгонять не надо. В какой еще он коллектив попадет? И вдруг покатится вниз».

Выступает наша классная и делает заумный ход.

«Есть еще случай на историческом факультете: ходит, ходит одна девочка – исторический факультет. И вдруг у нее история – ребенок. А потом все грехи на нее. А виноват‐то кто? Вот такой, который сидит как Иванушка и посмеивается».

Это всех развеселило. Все представили себе девушку с ребенком.

Выступил сухой латинист. У него одно только: «Выгнать!» Выступает лаборантка. Ни с того ни с сего: «Я мать двоих детей». Может, они у нее тоже от такого Иванушки. Мать двоих детей тоже за то, чтобы выгнать. Дело дошло до голосования. Голосовали, голосовали: 19 – выгнать, 6 – против. Классная видит, что группа вразнобой пошла. Голосуйте, не голосуйте, а деканат сам решит.

А вот теперь новое действие. Приходят старшие девочки. Это с третьего курса. Возмущаются.

– Да вы не дорожите честью кафедры! – Тут я сорвался на крик.

– Кафедра, кафедра, а человека не видите? Как‐то вы, девушка, некрасиво выглядите. – Серьезно сказал, а она подумала, что речь идет о ее физической красоте. Но и потихонечку третьекурсницы ушли. Вот такие дела.

А деканат мочит настойчиво и подогревает страсти. Все равно выгонят. Иванушка уже советуется: забирать документы и что‐то надо делать. И вот Иванушка приходит и приносит приказ об отчислении. Ему сказали: «Можете быть свободны». А как же решение группы? Я тут написал одну вещь про собрание. Посылаю тебе черновик. Некогда переписать. Почитай. И вышли в деканат, но не пиши, кто тебе прислал.

А в учебное время сидим в научке, достаем редкое: Хлебников, Пастернак.

Сегодня снова было ЛИТО, разбирали Юркины стихи, Витькины, ничего ценного. К мелочам придираются, пытаются что‐то сказать, да ничего не получается. А чтобы у нас получалось, мы сходили на «Гамлета». Может, и у нас появится свой Шекспир. А где же взять при нашей партийной жизни короля и прочих?

В воскресенье ездил домой, хотел подписаться на Эренбурга и Фейхтвангера.

Но увы! А насчет десятитомника Гоголя и философов – в букинистическом сейчас нет. Как появятся, оставят. По математике раскупили. Все увлеклись математикой.

Ты обещал прислать лекцию о Жан-Поле Сартре. Пришли. А еще лучше посмотри трубку курительную. Буду косить «а-ля Эренбург or Федин». Насчет финансов, видно, придется перейти на заочное и устроиться где‐нибудь в библиотеку, или на радио, или телевидение, или в какой‐нибудь многотиражке.

Погода у нас необычная для Сибири. Нужен мороз, а тут дождь.

Ты что‐то пишешь? Как закончишь, то не обойди нас.

Вероника цветет от твоего привета. Но я дословно не сказал, как ты ее вспоминаешь. А Летов молчит, его все начали уважать, хотя видно, наука ему не идет. Обычное явление. Трудолюбивые везде полезны.

P. S. Марки с твоих конвертов какие‐то гады оторвали. Ругался с вахтершей. Спрашиваю, для чего вас здесь держат? Ну, пока.

Молодой солдат советской журналистики

№ 4

27.02.1965

Здоровеньки булы, пысьменник!

Извини, что долго не писал. Теперь у тебя будет совсем другая тема. Я устраивал свою молодую поломатую жизнь. Тебе, конечно, уже сообщили доброходы, что меня пнули из универа. Все подсчитали точно. У меня 200 часов прогулов. Я не очень расстраивался и сейчас устроился на телестудию в детскую редакцию. Люди подобрались милы и добрые. Особенно нравится старший редактор Валерия Ильинична, чуть ли не Владимира Ильинична. А по фамилии Арматурова.

Пишу ее фамилию, потому что думаю, скоро на телевидении будет демонстрироваться ее фильм «Девочка и солнце». И на солнце нельзя смотреть, и на девочек тоже. В своей редакции я сделал уже несколько больших передач. У нас на телевидении передача считается 15 минут, а у меня передача заняла академический час – 40 минут.

Как ты знаешь, я утверждал, что журналистская работа – это проституточная, но в детской редакции можно делать художественные вещи. Какая проституция в детском возрасте?

Но одно плохо, что без образования не очень уважают. И некоторые смотрят на таких, как я, с пренебрежением. Например, как наш шеф. Его у нас называют администратор. Но в дальнейшем я думаю поступать на факультет журналистики с телевизионным уклоном и обязательно в Ломоносовку. Ты не знаешь, как там у них с конкурсом? А куда ты подал свое творение? Оно уже доехало до кинематографа? Сообщи. И что‐нибудь посоветуй.

Будь здоров!

За сим кланяюсь.

Молодой советский солдат детской журналистики.

№ 5

23.10.1965 (окаянного)

Привет, пысьменник!

Ты уж извини за такое свинство и одновременно рыбье молчание. О делах мне известных. Кого надо, того и пнули. Иванушка перебрался в Иркутск. Скоро пришлет письмо, все ждут, как у него дела. Мы в этот раз от колхоза отвертелись. Юрка работает на телевидении. Совмещает со строительством общаги. Чарли Поинт принес справку, Леха втерся в местную студенческую прессу. Хочет там работать постоянно. А я лето провел бездарно. То в редакции на ТВ, ездил снимал пионерские лагеря, старался, рвал подметки.

А в августе вызывает шеф: «Ну как ты там со своим университетом?» Думаю восстановиться.

– Когда?

– Скоро.

Смотрим друг на друга, а он и говорит вдруг: «Вот придет сюда человек с образованием, и мне придется тебе по «шапке» дать». «Друг называется», – подумал я.

Что ты мне посоветуешь? Я хочу поехать в МГУ, но выяснил, что там на заочном надо сдавать английский. А я и «I LOVE YOU» произношу с таежным акцентом. Сегодня после всех волнений я снова вернулся в альма-матер. Встретил классную. Она такая вежливая. Увидела меня и говорит: «Вам бы лучше на заочное перейти». Намекает, чтоб меня ее глаза не видели. Мы мило поболтали.

И каждый думает о своем.

Из «Литературки» прислали мне ответ. Я тебе все обещаю его переслать. Но там нет ничего интересного. «Слова» Сартра прочитал. Миниатюру о нем надо перепечатать.

Пиши, как у тебя дела в смысле творчества.

Я тут написал одну полужурналистскую штучку насчет осени. Вышлю потом, когда узнаю, где ты точно обитаешь. Скоро наш оператор должен поехать к вам. Я ему дам твой адрес, поболтаете. А может, приедешь к нам. Тут можно устроиться в газету и писать (я имею в виду не журналистику). Но это уже компромисс, и я не знаю, пойдешь ли ты на него. А парень наш, оператор, свой, зовут его Борька.

Жизнь он знает, кажется, лучше нас.

Пиши, старина.

P. S. Мой адрес на конверте.

Письмо таскал в кармане 4 дня. Все времени нет.

Эпилог

Скажу честно, солдат советской партийной журналистики пропал. Некоторые видели его в тайге, в тундре, в степях, даже в пустыне Каракум. Говорят, изучал он и леса, и степи, и мерзлоту, и всякие прочие пески. Благо на Земле их очень много.

Кого я только ни спрашивал, никто не сказал, где ты, женился, или какое твое семейное положение, оставил ты след?

Но я понял самое главное – ты никому не навредил.

«Не навреди ближнему, как самому себе!» Это, видно, главный постулат людей, которые родились в тайге.

Вступление

Жизнь и приключения Владимира Шмоточка – сына военного подполковника, школьника, а потом студента, настоящего солдата, а потом классного инженера-компьютерщика и т. д. и т. п., и вся его жизнь написана им самим.

Самое главное, надо родиться вовремя. И все хорошо в свое время. Известный один революционер родился 22 апреля на Пасху, а другой известный немецкий революционер родился 20 апреля. А наш Владимир Шмоточек родился вовремя, 19 апреля. Ну, что сделали революционеры, об этом долго писать не будем. Все они заслужили свое. А вот о Шмоточке поговорим подробнее. Но сначала вернемся и окунемся в Лету.

Привет, ты все понимаешь, идет как-то…

Особо не хочется ругаться, ведь это как‐то не по-славянски и не по-христиански. А я ведь вырос в семье атеистов, хотя папа Николай Никифорович прислуживал в киевском монастыре, а точнее Киево-Печерской лавре. Но, увы, монаха из него не вышло. Нет, не буду ничего писать, ничего не идет в голову (Владимир Черниговский).

Письмо 1

13 июля 1960 г

Привет, негоциант. Сейчас собрались у летчика, и только здесь нашел время, чтобы тебе карандашом черкнуть пару слов. И ты узнаешь мои новости. Сегодня университет принял мой последний экзамен, и могу тебе сообщить, что из 20 возможных я заработал 17 очков. В общем, по картежному, если играешь в 21, то это называется козел. 17 – это мое коронное число. Ну а ты понимаешь, что мне в университете с 17 очками да при таком сумасшедшем конкурсе, 15 человек на место, делать нечего.

Я уже подумываю, какой чемодан брать и что в него упаковывать, чтобы поехать в добровольную армию. Больше тебе писать не буду. А ты пиши, что ты там делаешь в Москве. Я думаю, что ты в столице зацепишься и мое письмо тебя в Москве застукает.

С приветом, Владимир Черниговский.

Прошел год.

Письмо 2

28 июля 1960 г

Привет, московский негоциант. Был сегодня у ваших и читал твои жалкие московские послания. Они произвели на меня паршивое впечатление. Такое паршивое, что я решил тебе написать (хотя ты, наверное, не ходишь на Главпочтамт, а фланируешь по центральным улицам столицы и попиваешь свой коронный «Маяк»). Ты, наверное, думал, что Москва-матушка встретит тебя как мать родная с распростертыми объятиями, а она встретила тебя как мачеха. Да еще повернулась ж… Вспомни стишок о жасмине-цветочке.

Если ты будешь слать такие письма домой, то, скорее всего, ты превратишься не в аленький цветочек, а в жасминчик. Дело не в письмах, а в твоем неблагоприятном настроении.

В Киеве дела идут похуже, чем в Москве. Наш летчик полностью полетел на математике, то есть у него в последний момент из-под рук забрали экзаменационную работу, а самое главное, что строгий педагог на ней сделал отметку «списывал». Если бы знал, как мне его было жалко и как мне было за него обидно. Весь его упорный труд в одну минуту полетел ко всем чертям. Но не так страшно, как я понял из Татьяниного письма, которое было под девизом. А девиз очень интересный и заслуживает большого внимания. И проходит этот девиз красной строкой: «Жизнь прекрасна и удивительна!» И маленький эпиграф: «Привет с Кавказа». Я лично свои занятия давно забросил и занимаюсь чтением и регулярно хожу в кино на иностранные фильмы. Каждый день захожу в институт и встречаю наших однокашников. Видел Славу Вороненко, Алешу Рубенштейна и много других. А у меня какое‐то странное желание – я хотел выпить на дне рождения у Владимира С., но получил громадную дулю. Но все же я не теряю надежды, так как Владимир пообещал свой день рождения отметить в конце августа. Но Владимир был в своем репертуаре. Я его поздравил с институтом, с черным костюмом, который он купил. И с каким‐то секретным телефоном, по которому он звонит, но другим звонить не разрешается. Наверное, у него прямая связь с Кремлем (чтоб мне не сойти с этого места). Наговорил я тебе много важной ерунды, чтобы не говорить больше, решил закончить эту писанину. От меня писем не жди пока. Здорово занят. Высылаю тебе открытки – виды Москвы. Шлю и пишу из Киева для Москвы. Пусть две столицы полюбуются друг на друга.

Письмо 3

04 декабря 1961 г

Привет, негоциант. Давненько не брал я пера в руки, и шашки заржавели.

Начну описывать тебе все с самого начала. Это так и пойдет под названием «Мои солдатские путешествия».

Из военкомата нас привезли в Дарницу. И после пышного митинга нас посадили в вагоны. Ты представляешь, ехал целый эшелон призывников. Ехали в роскошных вагонах, и в плацкартных, и в купейных, но куда нас везут, мы не имели понятия. Из вагонов нас не выпускали, можно было свободно ходить только в туалет. И так мы доехали до самых Черновиц. Ехать было весело. Ребята прихватили с собой, и закуска была домашняя. В Черновицах нас распределили. 15 человек, в том числе и я, поехали в Самбор. В Черновицах на вокзале у меня было небольшое приключение. Свою известную кожанку я продал местным за 7 рублей. Эта троица меня напоила и повела куда‐то за угол. И уже собиралась отобрать деньги, часики, туфли и т. д. Ну, в общем, наши хлопцы. Хорошо, что вокруг вокзала был выставлен наш надежный военный патруль, который меня и задержал, и выручил. Задержал, и выручил, и доставил в вагон, и сдал на руки сержанту. В вагоне я проспался, но на следующее утро чуть не сошел с ума. Болела голова. Видно, то, что пили было с карбидом и с махоркой. Из Черновиц мне удалось позвонить домой. Моя родня довольная, особенно папа. В военную часть прибыли благополучно. И вот в данный момент прошли сутки, но уже за эти сутки я понял, что мне здесь полная хана. А состояние души японское «хе-ро-ва‐то». Не хотел в письме плакаться, но правда есть правда. Все ребята ходят как в воду опущенные. Учти, что вчера и сегодня выходной. А что же здесь в будни? Вчера группой нас водили смотреть фильм «Дорогой мой человек». Но фильм никто не видел, и каждый думал о своем: «На кой черт это мне сдалось?» Поговаривают, что здесь будет интересно. Но что я буду делать здесь, я не знаю. Присягу будем принимать дней через 15. Ты не можешь представить, на кого я стал похож в форме цвета хаки. Про это только и остается выразиться на украинской мове. Пиши. Владимир Черниговский, он же Самборский, ну и запомни номер моей части. Запоминается он легко. 61‐й год, 7 рублей за кожанку и 12 часов у меня болела голова от выпитого.

Письмо 4

10 декабря 1961 г

Привет, негоциант. Продолжаются мои армейские будни. А вместе с ними и моя армейская писанина. С тех пор, как мы приехали, мы только тем и занимаемся, что питаемся, спим, смотрим кино и танцуем на каких‐то вечерах. Мне страшно во всем везет. Но ты знаешь, какой я везунчик. Вот что случилось 5‐го. Число отличное. 5 декабря у нас в части был праздник – как же, сталинская Конституция. Я ожидал, что будет какая‐то ерунда политическая. Но ничего подобного. Здесь в клубе хорошие магнитофонные записи, и были приглашены какие‐то девочки, восхитительные, но, в общем, назовем их гуцулки. Здесь в Самборе большое количество техникумов. С высшим образованием к нам не ходят, а вот из техникумов к нам обращаются. Так что жить можно. Девочки делятся: одна треть чертей, одна шестая часть – сносные, одна вторая часть – БББ. Так что жить можно и не скучно.