Запретная любовь. На грани вражды. Современный любовный роман

В ее словах звучала такая знакомая ему горечь заточения, что он невольно взглянул на нее по-новому. Она была такой же узницей, как и он. Просто ее клетка была позолоченной и называлась «семейный долг».

– А что вы считаете практичным? – спросил он, уже из любопытства.

– Независимость, – тихо, но чётко ответила Лариса, поворачивая к нему лицо. – Финансовую. Чтобы слово «должно» перестало быть приговором. Мой отец этого не понимает. А ваш, я думаю, поймёт еще меньше.

В этот момент Алекс понял, что Лариса Шиловская не враг. Она – потенциальный, хотя и крайне рискованный, союзник. Такая же несчастная пешка в большой игре их отцов. Но доверять ей было нельзя ни на йоту. Один неверный шаг – и его признание станет оружием в руках ее семьи.

Вечер закончился формально-корректным рукопожатием у лимузина ее отца. Алекс видел в окне машины лицо Дмитрия Шиловского – довольное, одобрительное. Миссия выполнена. Видимость создана.

Анна в ту ночь не зажигала свечу. Она знала, где он. Что он делает. Ее воображение рисовало картины один страшнее другой: изысканный ресторан, нежные взгляды, может, даже его рука на чужой руке… Компас лежал перед ней на столе, стрелка упрямо указывала на север. «Не моя», – шептала она, глядя на записку. Но знание не спасало от острой, физической боли ревности и страха.

Она не выдержала и позвонила Лене. Та, услышав дрожащий голос, через полчаса была у нее, привезя с собой пакет с печеньем и бутылку дешёвого вина.

– Все мужики – сволочи, – заявила Лена, наливая вино в чашки, потому что бокалов не нашлось. – Но твой, кажется, сволочь вынужденная. Он же предупредил. Значит, не хочет.

– А если не сможет сопротивляться? – выдохнула Анна, сжимая чашку так, что пальцы побелели. – Если давление будет слишком сильным… Ему же предложили идеальную партию с точки зрения их правил.

– Правила меняются, – философски заметила Лена. – Особенно когда в игру вступает любовь. Ты сама-то что? Готова сдаться? Сидишь тут, страдаешь, вместо того чтобы что-то делать.

Слова подруги, грубые и прямые, встряхнули Анну. Делать что? Что она могла? Она была под домашним арестом из подозрений и условностей.

И тогда ее осенило. Не она, так ее искусство. На следующее утро она заперлась в мастерской и начала работать не над абстракциями, а над портретом. Не с натуры. По памяти. Она писала Алекса таким, каким видела его в гроте – не наследника империи, а человека. С морщинками уставших глаз, с упрямым изгибом губ, с той самой царапиной на костяшке пальца. Она писала его живым, уязвимым, настоящим. А на заднем плане, едва намеченными, были очертания старого моста и весенней ольхи.

Картина рождалась в ярости, в боли, в любви. Она была ее вызовом. Ее заявлением. Если уж они хотят контролировать все, пусть попробуют контролировать и это.

Закончив работу глубокой ночью, она сфотографировала портрет и через защищённое приложение (которому научила ее Лена) отправила фото на электронную почту, которую они с Алексом создали когда-то для пересылки «безопасных документов». Тема письма была пустой. В тексте – только одна строчка: «Чтобы помнил, кто ты на самом деле».

Алекс увидел письмо рано утром, перед совещанием. Он открыл его в уборной, заблокировав дверь. Когда на экране проявилось его собственное лицо, написанное ее рукой – не льстивое, не идеализированное, а именно его, усталое, измученное, но с искрой того самого внутреннего огня, который знала только она, – у него перехватило дыхание. Он увеличил изображение, вглядываясь в каждый мазок. Она видела его. По-настоящему. И, глядя на этот портрет, он и сам вспомнил, кто он. Не Орлов-наследник. А просто Алекс. Человек, который любит и любим.

Этот цифровой взгляд стал для него броней. На совещании, где отец в присутствии Шиловских намекал на «перспективы дальнейшего сближения семей», Алекс сохранял вежливую, непроницаемую маску. Но внутри он был непоколебим. Нет. Никогда.

После совещания он нашел способ передать ответ. Не через Василия, а через молодого курьера новой службы доставки, который развозил обеды по офисам. В конверте с чеком он вложил крошечный, высушенный лепесток подснежника, сорванный в оранжерее завода. Без записки. Только лепесток. Первый вестник весны. Ее весны.

Вечером того же дня Катерина, проходя мимо открытой двери мастерской Анны, остановилась как вкопанная. Она увидела почти законченный портрет. Ее лицо стало каменным.

– Интересная работа, – сказала она, и ее голос звучал странно плоско. – Очень… эмоциональная. И очень рискованная. Ты знаешь, чье это лицо?

– Вымышленное, – солгала Анна, набрасывая ткань на мольберт.

– Конечно, – медленно проговорила Катерина. – Но некоторые вымышленные лица имеют опасное сходство с реальными. И могут навлечь беду. На тебя. И на… объект твоего вдохновения. – Она сделала паузу. – Сожги это, Аня. Ради нас всех.

Но Анна не сожгла портрет. Она спрятала его за старым зеркалом. Пусть это будет ее тайное оружие. Ее доказательство. Они могли отнять у нее встречи, письма, даже надежду. Но они не могли отнять то, что жило в ее сердце и на ее холсте. Любовь, запечатлённая в красках, уже была актом сопротивления. И они оба это понимали. Их маскарад продолжался, но под масками бились живые, раненые, но не сломленные сердца.

Глава 10: Первый подснежник

Подснежник, засушенный и хрупкий, лежал на ладони Анны, словно вырезанный из пергамента. Она получила его утром, с очередной «случайной» доставкой – коробкой дорогого чая, в которую был вложен крошечный прозрачный конверт. Ни имени, ни записки. Только этот белый, почти прозрачный лепесток с едва уловимым зелёным оттенком у основания. Первый вестник. Ее сердце забилось чаще не от радости, а от тревоги. Это был слишком красивый, слишком поэтичный жест. И потому – опасный. Если кто-то перехватит посылку…

Она спрятала лепесток в ту же шкатулку, рядом с запиской и SIM-картой. Теперь ее тайное сокровище состояло из трех предметов: слова, связи и обещания весны. Она смотрела на них, разложенные на бархате, и чувствовала, как ее решимость крепнет. Катерина требовала уничтожить портрет. Но как можно уничтожить то, что уже отпечаталось в памяти, в сердце, в каждой клетке? Портрет остался за зеркалом. Он ждал своего часа.

Тем временем мир вокруг продолжал жить по своим жестоким законам. Отец, Аркадий Волков, за обедом объявил:

– Шиловские остаются ещё на неделю. Их дочь, Лариса, проявила интерес к нашей благотворительной деятельности. Аня, – он посмотрел на нее поверх очков, – ты сопровождаешь её. Покажешь фонд, детскую студию. Это важно для имиджа.

Анна почувствовала, как по спине пробежал холодок. Её заставляли общаться с девушкой, которую прочили в невесты Алексу. Это была либо чудовищная ирония судьбы, либо тонкий, изощрённый ход отца. Проверка на прочность.

– Я… не очень хороший гид, – попыталась возразить она.

– Станешь хорошим, – безапелляционно заключил отец. – Катя поможет.

Катерина, сидевшая напротив, встретилась с ней взглядом. В её глазах читалось не злорадство, а та же усталая необходимость. «Играй по правилам, – словно говорил её взгляд. – Не высовывайся».

Алексей, со своей стороны, тоже оказался в ловушке вежливости. Дмитрий Орлов настоял на том, чтобы он «культурно обогатил пребывание госпожи Шиловой» и показал ей «перспективы развития города». По сути – ещё несколько свиданий под присмотром.

Но Лариса оказалась неожиданной. Во время прогулки по набережной, под предлогом любования видом на ледяную реку, она сказала тихо, глядя не на него, а на воду:

– Вы не обязаны развлекать меня. Я всё понимаю.

– Что именно вы понимаете? – осторожно спросил Алекс.

– Что этот… фарс никому из нас не нужен. Мой отец хочет дочерью привязать вашего к контракту на поставки. Ваш отец хочет получить доступ к нашим украинским активам. Мы – живые пешки. – Она повернулась к нему. В её ледяных глазах горел неожиданный огонь. – Я не собираюсь быть пешкой до конца своих дней.

– Что вы предлагаете? – у Алексиса похолодело внутри. Это могла быть провокация.

– Союз, – просто сказала она. – Не брак. Союз двух заложников. Мы играем их игру. Улыбаемся, киваем, даём надежды. А параллельно строим свои планы. У меня есть… возможности. Небольшие, но свои. У вас, я подозреваю, тоже. Вместе мы можем создать что-то, что даст нам независимость. И тогда, – она сделала паузу, – мы сможем просто разойтись, к всеобщему удовлетворению. И жить так, как хотим.

Предложение было дерзким, умным и крайне опасным. Алекс оценивающе смотрел на неё. В её словах не было любви, не было даже симпатии. Был холодный, прагматичный расчёт и жгучее желание свободы. Такое же, как у него.

– А если они догадаются? – спросил он.

– Они не догадаются, если мы будем осторожны. И если у нас будет общая цель. Ваша цель, Алексей, – она впервые назвала его по имени, – ясна. Я видела, как вы смотрите на тот берег. Моя цель – уехать. В Европу. Учиться. Жить. Не быть придатком к отцовскому контракту.

Он молчал. Риск был колоссальным. Но это был шанс. Шанс выиграть время, ресурсы, возможно, даже создать алиби.

– Мне нужно подумать, – сказал он наконец.

– Конечно, – кивнула Лариса, и её лицо снова стало светской маской. – А пока… кажется, мы должны посетить эту скучнейшую выставку современного искусства. Для отчётности.

Анне пришлось провести целый день с Ларисой Шиловой. К её удивлению, та не была высокомерной или скучающей. Она задавала умные вопросы о фонде, искренне интересовалась детскими рисунками в студии. За чаем в музейном кафе между ними возникла странная, натянутая пауза.

– Вы… очень талантливы, – неожиданно сказала Лариса, глядя на висевшую на стене детскую акварель с птицами. – Я видела репродукции ваших ранних работ в каталоге. В них есть сила.

– Спасибо, – осторожно ответила Анна. – Но это было давно.

– Давно? – Лариса подняла на неё взгляд. – Искусство не знает слова «давно». Оно либо есть, либо его нет. У вас оно есть. И… простите за бестактность, но в нём есть боль. И надежда. Очень знакомое сочетание.

Анна замерла. Лариса смотрела на неё не как на дочь соперника, а как на человека. Как на художника.

– Вы тоже что-то создаёте? – спросила Анна, чтобы перевести тему.

– Я пытаюсь создавать свою жизнь, – тихо ответила Лариса. И затем, почти шёпотом, добавила: – Это самое сложное искусство. Особенно когда холст уже разлинован чужими руками.

В этот момент Анна поняла: Лариса Шилова не враг. Она такая же пленница в этой войне кланов. Между ними возникло мгновенное, безмолвное понимание. Две девушки, запертые в золотых клетках разных дизайнов, но с одинаковыми решётками.

Вечером того же дня, проверяя тайную почту, Анна нашла новое сообщение. Не от Алекса. От неизвестного адреса. Текст был коротким и зашифрованным: «Л. не опасна. Возможен союз. Проверяй. Твой Н.» «Н.» – их код для нейтрального посредника, того самого учителя-историка.

Значит, Алекс тоже присматривался к Ларисе. И, кажется, пришёл к похожему выводу. Союз? Рискованно. Но если это даст им время, шанс…

Перед сном Анна снова достала подснежник. Она аккуратно положила его на чистый лист бумаги и легонько обвела по контуру карандашом. Получился призрачный, невесомый силуэт. Рисунок надежды. Потом она взяла тонкую кисть и золотую акриловую краску и вывела вокруг силуэта одну-единственную строчку, едва заметную, словно написанную лунным светом: «И даже под снегом – обещание».

Она сфотографировала рисунок и отправила на тот самый секретный ящик. Это был её ответ. На подснежник. На надежду. На сложную, опасную игру, в которую они теперь были вынуждены играть втроём: он, она и призрак чужой невесты, которая, возможно, станет их невольным союзником.

Той ночью Анна спала тревожно. Ей снились лабиринты изо льда, в которых она бежала, держа в руке хрупкий подснежник, а сзади наступали тени с лицами отца, Катерины и незнакомого мужчины с холодными глазами. Но в самом конце лабиринта, у края талой воды, её ждал он. И в его руке тоже был цветок. Первый. Самый хрупкий. Самый смелый.

Глава 11: Перекрёстные течения

Зима крепко сжимала город в ледяных объятьях, но в душах троих молодых людей начало происходить странное, осторожное движение. Подобно первым трещинам на льду реки, их решения и поступки создавали тонкую паутину возможностей.

Алекс, обдумывая предложение Ларисы, действовал с холодной, почти машинной точностью. Он понимал: чтобы этот союз работал, нужны конкретные шаги, а не только слова. Через нейтрального учителя-историка он передал Ларисе цифровой ключ к зашифрованному облачному хранилищу. Там лежали не их тайны, а нечто более ценное – анализ слабых мест в договорах между их отцами, составленный независимым юристом из другой страны. Это был пробный шар. Доказательство серьёзности намерений и потенциальных возможностей.

Ответ Ларисы пришёл через три дня. В том же хранилище появилась папка с финансовыми моделями – как можно, используя противоречия в налоговом законодательстве двух стран, вывести часть активов из-под прямого родительского контроля и создать фонд «развития молодёжных стартапов». Идея была элегантна и опасна. Алекс, изучая цифры, впервые за долгое время почувствовал не тревогу, а азарт. Это был ход на шахматной доске, которую он раньше даже не замечал.

Но в центре этой сложной игры по-прежнему оставалась Анна. Её рисунок с подснежником и надписью «И даже под снегом – обещание» он распечатал и заламинировал, спрятав в обложку рабочего ежедневника. Каждый раз, открывая его на скучном совещании, он касался пальцами гладкой поверхности, и это придавало ему сил.

Однажды вечером, работая допоздна в кабинете, он получил от Ларисы короткое сообщение в зашифрованном мессенджере: «Твой отец и мой обсуждают предварительную дату. Свадьбы. Через четыре месяца. Нужно ускорять».

Четыре месяца. Сто двадцать дней. Сердце Алекса сжалось от паники, которая быстро перешла в яростную решимость. Он вышел из кабинета, прошёл через пустынные цеха и поднялся на крышу административного здания. Оттуда был виден весь город, его и её миры, разделённые рекой и ненавистью. Ветер срывал с труб клубы пара, которые на мгновение заслоняли звёзды, а потом рассеивались. Временное, как и всё в этом мире. Как и срок в четыре месяца.

Он достал телефон и отправил Анне единственное слово через их самый защищённый, но и самый рискованный канал – голубиную почту в старом смысле этого слова. Не через людей, а через приложение, которое имитировало сбой в системе онлайн-заказа цветов в её любимый, нейтральный цветочный магазин. В уведомлении о «сбое» в поле для комментария стояло: «120».

Анна получила это уведомление, когда вместе с матерью выбирала орхидеи для зимнего сада. Цифры на экране заставили её вздрогнуть так, что она чуть не уронила горшок с фаленопсисом.

– Что-то не так, дорогая? – спросила мать, Елена Витальевна.

– Нет… просто напоминание, – пробормотала Анна, быстро убирая телефон в карман.

Сто двадцать. Что это? Дней? Часов? Она понимала интуитивно – это отсчёт. Обратный отсчёт до чего-то страшного. До точки невозврата.

Вернувшись домой, она заперлась в мастерской и достала свой потайной блокнот, где вела шифрованный дневник. Записала число. Потом вынула из шкатулки подснежник, записку «Жди. Весна. Моя» и SIM-карту. Разложила их перед собой. Её сокровища. Её доказательства существования другой, настоящей жизни. Она не могла больше просто ждать. Весна могла не успеть.

И тогда она приняла решение, которое пугало её больше всего на свете. Она достала спрятанный портрет Алекса. Не стала его сжигать, как требовала Катерина. Вместо этого она аккуратно, острым канцелярским ножом, вырезала из холста только его лицо – фрагмент размером с ладонь. Остальное, пустой холст с призрачными контурами, она действительно сожгла в камине в гостиной на глазах у Катерины. Дым от горящего грунтованного холста был едким и чёрным.

– Довольна? – тихо спросила Анна, глядя, как языки пламени пожирают её работу.

Катерина кивнула, но в её глазах не было триумфа. Была усталость. – Это правильно, Аня. Поверь мне.

Но вырезанный фрагмент Анна спрятала в двойное дно своей старинной деревянной палитры, которую ей подарила бабушка. Теперь он всегда будет с ней. Её талисман. Её причина бороться.

На следующий день она сделала то, на что раньше никогда бы не решилась. Она позвонила Марку Сомову, отцовскому юристу и «решале», и попросила о встрече. «По личному делу».

Сомов принял её в своём кабинете, расположенном не в особняке Волковых, а в нейтральном деловом центре. Он был вежлив, как всегда, но в его глазах читалось любопытство.

– Чем могу быть полезен, Анна Аркадьевна?

– Мне нужен совет, – начала она, стараясь говорить спокойно. – Как человеку, который… понимает тонкости наших семейных дел. Если бы кто-то хотел выйти из игры… легально. Без скандала. Сохранив при этом… какое-то подобие отношений с семьёй. Возможно ли это?

Сомов откинулся в кресле, сложил пальцы. Его взгляд стал пристальным, оценивающим.

– Теоретически – да. Практически… очень сложно. Игры, о которых вы говорите, строятся на взаимозависимости. На кредитах доверия, которые давались поколениями. Разорвать эти связи – всё равно что пытаться вынуть один кирпич из несущей стены. Можно обрушить всё здание.

– А если не разорвать, а… перенаправить? – настаивала Анна. – Создать параллельную структуру. Независимую.

– Это требует ресурсов. Немаленьких. И, что важнее, требует абсолютной тайны на первом этапе. Малейшая утечка… – он сделал многозначительную паузу. – Вас с твоими мечтами просто задавят, как бульдозером. А тех, кто попытается помочь… – он развёл руками.

Он не сказал «нет». Он сказал «почти невозможно». Но в слове «почти» уже была щель. Анна поняла, что Сомов – не просто слуга её отца. Он прагматик. И если ему показать, что «параллельная структура» может быть выгодна и ему лично…

– Спасибо за консультацию, Марк Александрович, – сказала она, вставая.

– Всегда к вашим услугам, – вежливо ответил он, но в глазах его мелькнул искорка неподдельного интереса. Он понял, что дочь Волкова задумала что-то серьёзное. И, возможно, это «что-то» могло стать новым, интересным фактором в уравнении сил.

Выйдя на улицу, Анна вдохнула морозный воздух. Он обжёг лёгкие, но прочистил голову. Она сделала первый шаг. Страшный, рискованный. Но шаг вперёд. Она больше не жертва обстоятельств. Она – игрок. Слабый, безоружный, но игрок.

Вечером, глядя на число «120» на экране, она взяла кисть и в уголке своего нового, ещё чистого холста поставила маленькую, почти невидимую метку – цифру «119». Отсчёт пошёл. Их личный отсчёт. До весны. До свободы. До их шанса. И она была готова бороться за каждый из этих дней. Ведь под снегом, как знала она теперь, уже пробивались к свету не только подснежники, но и первые, упрямые ростки их общих планов. Хрупкие, но живые.

Глава 12: Узлы и разрезы

Отсчёт, запущенный цифрой «120», изменил всё. Теперь время текло не линейно, а пульсировало тяжёлыми, отмеренными ударами, как метроном над головой приговорённого. Алекс и Анна жили в параллельных реальностях, связанные лишь этой цифрой и хрупкими нитями своих рискованных планов.

Первым практическим шагом Алекса стала встреча с Ларисой на нейтральной территории – в кафе при крупном банке, куда она пригласила своего «финансового консультанта». Консультант, мужчина лет пятидесяти с бесстрастным лицом, оказался не сотрудником банка, а частным управляющим активами из Цюриха. Звали его Герд. В течение часа за столиком в углу, под прикрытием деловых бумаг и ноутбуков, они обсудили схему создания офшорного траста. Цель – аккумулировать небольшие, регулярные переводы с их личных счетов (которые их отцы всё ещё контролировали, но не досконально) и капитализировать их через низкорисковые международные активы.

– Это займёт время, – говорил Герд тихим, бесцветным голосом. – Месяцы. Но через девять-двенадцать месяцев у вас будет неприкосновенный фонд, достаточный для… старта независимой жизни. При условии, что ваши переводы останутся незамеченными.

– А риск обнаружения? – спросил Алекс, чувствуя, как ладони становятся влажными.

– Расслоён и распределён, – ответил Герд. – Но ноль риска существует только в вакууме. Ваша задача – не привлекать внимания к своим персональным расходам. Жить скромнее, чем позволяют ваши средства. Это самое сложное.

Лариса кивнула. Её лицо было сосредоточенным. Алекс смотрел на неё и думал о том, как странно: их объединила не любовь и не дружба, а взаимное отчаяние и холодный расчёт. Это был не союз сердец, а союз заключённых, роющих тоннель под стеной тюрьмы.

Тем временем Анна пыталась действовать через доступные ей каналы. Встреча с Сомовым дала понять, что прямой путь невозможен. Нужен обходной манёвр. Она вспомнила о своём старом университетском друге, Мише, который ушёл в IT и теперь занимался криптовалютой и цифровым искусством. Он был вне системы, жил в другом городе и, главное, всегда восхищался её талантом, считая её «зарытым в землю сокровищем семейных предрассудков».

Она позвонила ему через защищённый мессенджер. Разговор был долгим.

– То есть ты хочешь создать канал для переводов, который нельзя отследить до тебя? И выставить на продажу работы под псевдонимом? – переспросил Миша. – Анна, это… опасно. Для тебя. Если раскроется…

– Если ничего не делать, это тоже опасно, – ответила она. – Просто иная опасность. Более тихая. Более… окончательная.

Миша вздохнул. – Ладно. Я могу настроить тебе кошелёк. И выставить твои старые работы на зарубежной площадке для цифрового искусства. Под именем «Alnus» – это латынь для «ольха», да? Но, Анна, деньги с этого – копейки по твоим меркам.

– Это не про деньги, – сказала она. – Это про наличие канала. Про возможность что-то накапливать. Пусть медленно.

Пока они строили свои хрупкие финансовые мосты, давление со стороны семей нарастало. Отец Алекса, Дмитрий Орлов, начал включать его во всё больше «семейных» встреч с Шиловскими. Требовалось присутствовать на ужинах, выставках, даже на совместной поездке на горнолыжный курорт. Алекс играл свою роль безупречно: внимательный, немного сдержанный, но заинтересованный кавалер. Лариса отвечала ему тем же. Они стали неплохими актёрами, и их спектакль, похоже, убеждал отцов.

Но однажды вечером, вернувшись с очередного ужина, Алекс застал в своём кабинете Бориса Игнатьевича. Тот стоял у окна и что-то рассматривал в бинокль. На столе лежал открытый планшет Алекса.

– Интересная книга у вас в электронной библиотеке, Алексей Дмитрич, – сказал Борис, не оборачиваясь. – «Основы международного трастового права». Неожиданное чтение для специалиста по строительству.

Лёд пробежал по спине Алекса. Он оставил планшет незаблокированным, уходя на ужин. Глупость.

– Общее развитие, – сухо ответил он. – Современный менеджер должен разбираться в смежных областях.

– Конечно, конечно, – кивнул Борис, наконец поворачиваясь. Его каменное лицо ничего не выражало. – Особенно если эти области… помогают в управлении личными активами. Зарубежными. – Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. – Ваш отец очень ценит прозрачность, Алексей Дмитрич. Он считает, что в семье не должно быть тайн. Особенно финансовых.

Это было не обвинение. Это было предупреждение. Яркое, чёткое. «Мы следим. Мы знаем. Остановись».

В тот же вечер, на другом берегу, Катерина вошла в комнату Анны без стука. В руках она держала палитру – ту самую, старую, с двойным дном.

– Чистила шкафы, нашла, – сказала она, кладя палитру на стол. – Вспомнила, как ты в детстве любила с ней возиться. Решила вернуть.

Анна почувствовала, как сердце остановилось. Палитра лежала так, словно её только что встряхнули. Если Катя что-то подозревала…

– Спасибо, – произнесла она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Не за что, – Катерина задержалась в дверях. – Знаешь, Аня, я тут вспоминала нашу бабушку. Помнишь её историю? Как она вышла замуж не по расчёту, а по любви. За бедного учителя. Семья её прокляла, отреклась. А она… она была счастлива. Не долго, правда. Всего пару лет, пока он не умер от тифа. А потом она одна поднимала мою маму. В нищете. В одиночестве. – Катя вздохнула. – Иногда кажется, что расчёт – это жестоко. Но любовь… она может быть разорительна. В прямом смысле. И оставляет тебя одну против всего мира.

Она вышла, оставив Анну наедине с палитрой и её страшной тайной. Это не было угрозой. Это была… исповедь? Предостережение из личного опыта? Анна осторожно открыла потайное отделение. Фрагмент портрета был на месте. Катя не нашла его. Или нашла и положила обратно?