Запретная любовь. На грани вражды. Современный любовный роман

– Почему они ненавидят друг друга? По-настоящему? – вдруг спросила Анна. Она слышала семейные легенды: украденные контракты, отравленные колодцы, поджоги. Но корень всегда оставался в тени.

Алекс долго молчал.

– Земля, – наконец сказал он. – Всегда земля. Этот берег, та плодородная пойма. Сто лет назад наши прадеды были партнерами. Потом был неурожай, потом – голод. Мой прадед обвинил твоего в сговоре с перекупщиками. Твой – моего в краже запасов. Друг друга не убили, но убили дружбу. А ненависть… она, как ржавчина, ест металл поколениями. Теперь уже неважно, кто первый ударил. Важно, что ударять стало традицией.

Его слова висели в сыром воздухе, такие простые и такие чудовищные. Вся эта война, все ограничения, вся боль – из-за давно забытой ссоры двух упрямых стариков.

– Это абсурдно, – выдохнула Анна.

– Это жизнь, – поправил Алекс. Но потом его рука, лежавшая на колене, медленно, нерешительно сдвинулась и накрыла ее руку. Ладонь была холодной, шершавой, но прикосновение обожгло, как раскаленный металл. – По крайней мере, была жизнью. До тебя.

Анна перевернула ладонь и сомкнула пальцы с его пальцами. Простой жест. Первое сознательное, неслучайное прикосновение. В тесном пространстве грота их дыхание смешалось. Она видела каждую ресницу на его мокрых глазах, малейшую дрожь у его губ.

– Что мы делаем, Алекс? – прошептала она.

– Не знаю, – честно ответил он. Его взгляд блуждал по ее лицу, как слепой, изучающий новую, невероятно драгоценную форму. – Но я знаю, что с тех пор, как я встретил тебя, впервые за долгие годы я не чувствую себя просто пешкой на доске. Я чувствую… что у меня есть свой ход. Пусть даже один-единственный. И я хочу его сделать.

Он не поцеловал ее. Это было бы слишком просто, слишком внезапно. Вместо этого он просто прикоснулся лбом к ее лбу. Жест невероятной нежности и одновременной отчаянной силы. Два острова, нашедшие точку соприкосновения посреди бушующего океана.

Они просидели так, может, минуту, а может, целую вечность. Дождь за окном грота начал стихать, превращаясь в моросящую изморось.

– Мне нужно возвращаться, – с неохотой сказал Алекс, не отрывая лба. – У отца сегодня инспекция с областного уровня. Моё отсутствие заметят.

– А я… я должна быть на открытии материнской выставки. «Возрождение семейных ценностей», – с горькой иронией произнесла Анна.

Они разомкнули руки. Пространство между ними тут же заполнилось холодным воздухом и грузом реальности.

– Как мы будем… общаться? – спросила она. Телефоны были опасны. Мост теперь под наблюдением.

– Здесь, – сказал Алекс, указывая на сухой камень в углу грота. – Под этим камнем есть щель. По-детски, но… если что-то срочное. Записка. Рисунок.

Он встал, помогая подняться и ей. На прощание он ничего не сказал. Просто провёл большим пальцем по ее мокрой щеке, сметая каплю дождя или, возможно, слезу. И затем исчез в серой пелене, как призрак.

Анна вышла из грота позже, убедившись, что берег пуст. Дождь почти прекратился. На прощание она опустила под указанный камень не записку, а маленькую, влажную от дождя веточку ольхи с единственной распускающейся почкой. Первый знак жизни посреди унылой осени.

Она не знала, что, возвращаясь домой по мокрой тропинке, оставляла на грязи чёткие отпечатки своих небольших сапог. И не видела, как через полчаса к тому же гроту подошёл другой человек – Борис Игнатьевич, с фотоаппаратом с мощным объективом в руках. Он сфотографировал вход, следы, и, присев, с любопытством отодвинул камень. Увидев там свежую зелёную почку, он не улыбнулся. Он просто сделал еще один кадр, положил веточку обратно и отправил сообщение: «Дмитрий Сергеевич. Есть кое-что интересное. Надо встретиться».

Глава 6: Предчувствие бури

Тишина в кабинете отца была густой, как смола. Дмитрий Орлов не кричал. Он никогда не кричал. Он сидел за массивным дубовым столом, уставленным макетами новых цехов, и медленно перелистывал распечатанные фотографии. На снимках – влажная земля у грота, чёткие следы двух пар обуви, и крупным планом – зелёная почка ольхи на сером камне.

Алекс стоял напротив, чувствуя, как под строгим костюмом холодеет спина. Он видел эти фото пять минут назад, когда Борис Игнатьевич с каменным лицом положил их перед ним.

– Объясни, – сказал наконец отец. Одно слово. Оно прозвучало тише шелеста бумаги, но было тяжелее молота.

– Разведка территории, – автоматически ответил Алекс. Голос звучал чужим, но ровным. – После утверждения плана по периметру. Нужно было оценить все естественные укрытия на случай… проверок с их стороны.

– И почка на камне? Это часть оценки укрытий? – Отец поднял глаза. Его взгляд был пустым, что всегда было страшнее гнева.

– Случайность. Ветер, наверное.

– Ветер, – повторил Дмитрий Сергеевич. Он отложил фотографии и сложил пальцы домиком. – Алексей. Ты мой сын. И наследник. У тебя нет права на «случайности». Особенно на нейтральной полосе. Особенно сейчас, когда Волковы пытаются оспорить наши права на воду через суд. Каждая твоя оплошность – это козырь в их руках.

Сердце Алекса бешено колотилось, но лицо оставалось непроницаемой маской. Отец ждал признания. Ждал слабины. Но признаться – означало погубить не только себя, но и Анну.

– Я понимаю. Это больше не повторится, – сказал он, делая ударение на последнем слове, будто речь действительно шла лишь о неосторожной прогулке.

Отец смотрел на него еще долгих десять секунд. Потом кивнул, но не как человек, принявший объяснение, а как полководец, отмечающий слабое место в обороне противника.

– Хорошо. Чтобы «случайности» больше не отвлекали тебя, я расширяю твои обязанности. С завтрашнего дня ты полностью курируете стройку нового ограждения по периметру той самой зоны. Лично. Ежедневные отчёты мне к восьми утра. Твоё свободное время, – он сделал едва заметную паузу, – станет значительно более структурированным.

Это был не выговор. Это была тюрьма. Изящная, бесшумная, в виде рабочих обязанностей.

– Ясно, – сказал Алекс. Больше нечего было добавить.

– Можешь идти.

Выйдя из кабинета, Алекс прошёл прямо в туалет, заперся в кабинке и, прислонившись лбом к холодной кафельной стене, сделал несколько глубоких, прерывистых вдохов. Его поймали. Не на самом деле, но подозрения теперь были материальны, как эти фотографии. Отец не поверил ему. Он просто выбрал тактику – взять под контроль. Лишить его времени и пространства для манёвров.

Он вспомнил теплоту ее ладони в холодном гроте. Доверчивый взгляд. «Что мы делаем, Алекс?»

Теперь он знал ответ. Они шли по краю пропасти, и с той стороны уже протягивали руки, чтобы столкнуть их вниз.

Анна в это время пыталась сосредоточиться на вернисаже в галерее матери. Воздух был пропитан запахом дорогого парфюма, шампанского и искусственных улыбок. Она выполняла роль живой статуи – красивой, молчаливой наследницы Волковых. Но ее мысли были там, под холодным камнем в гроте. Сохранил ли он ее веточку? Поймёт ли намёк?

Ее прервал низкий, бархатный голос:

– Прекрасная экспозиция, не правда ли? Хотя немного… бледновата. Не хватает жизни.

Анна обернулась. Перед ней стоял мужчина лет сорока с пятью, с аккуратной седеющей бородкой и внимательными, слишком внимательными глазами. Она узнала его с фото в отцовском кабинете. Марк Сомов. Юрист семьи, а по слухам – человек, решающий и менее легальные вопросы.

– Господин Сомов, – кивнула она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Аня, можно? – Он улыбнулся, но глаза не улыбались. – Я видел некоторые твои ранние работы. Там была страсть. Смелость. А здесь… – он жестом обвёл зал с пейзажами в золотых рамах, – здесь только приличие.

– Взросление, наверное, – сухо ответила она.

– Или страх, – мягко парировал он. Он сделал шаг ближе, понизив голос до интимного, доверительного шёпота, от которого по коже побежали мурашки. – Страх – интересная штука. Он заставляет нас отказываться от ярких красок. От рискованных сюжетов. От… неожиданных встреч в неподходящих местах. Иногда этот страх даже полезен. Сохраняет нас. От глупостей. От последствий.

Анна почувствовала, как земля уходит из-под ног. Он знал. Он не мог знать наверняка, но он знал. И предупреждал.

– Я не понимаю, о чем вы, – сказала она, и ее голос прозвучал хрупко, как тонкое стекло.

– И прекрасно, – улыбнулся Сомов, и на этот раз улыбка коснулась его глаз ледяной искоркой. – Так и должно быть. Держись старых, проверенных сюжетов, Аня. Семья, долг, традиция. Самые надежные темы. А то, знаешь, некоторые молодые художники так увлекаются новыми направлениями, что забывают – за стенами галереи бывают сквозняки. Можно простудиться. Очень серьёзно.

Он легонько коснулся ее плеча, как бы в знак отеческого участия, и растворился в толпе гостей, оставив Анну стоять посреди шумного зала в ледяном одиночестве. Предупреждение было доставлено. Исходило ли оно от отца? От Катерины? Неважно. Сети вокруг них начинали затягиваться.

Вечером, вернувшись в комнату, она первым делом бросилась к запасному телефону, простой «рабочей» модели, которую использовала только для него. Ни звонков, ни сообщений. Только тишина. Он не выходил на связь. Это было хуже любых слов.

Она подошла к окну. На другом берегу, в районе старого моста, даже в темноте виднелись огни строительной техники. Прожекторы выхватывали из тьмы клубы пара и движущиеся тени. Работа шла полным ходом. Ограждение. Тот самый проект, который он должен был курировать.

Анна прижала ладонь к холодному стеклу. Где-то там, в этом световом хаосе, был он. Пленник собственного наследства. Как и она. Их мост, их грот, их хрупкая нейтральная полоса – все это исчезало, затягивалось бетоном и колючей проволокой.

Внезапно телефон в ее руке тихо завибрировал. Одно-единственное сообщение с неизвестного номера:

«Нельзя. Опасность. Жди.»

Три слова. Кинжал в сердце и единственная ниточка надежды. Он жив. Он думает о ней. И он боится.

Анна выключила телефон, вынула SIM-карту и спрятала ее в потайное отделение старой шкатулки. Теперь общаться так было невозможно. Их отрезали друг от друга. Остался только ветер с запада, далёкий гул техники и гнетущая тишина, полная невысказанных слов и несбывшихся обещаний. Буря еще не обрушилась, но ее предгрозовое напряжение уже сдавило город, словно в тисках. И два сердца в нем бились в унисон – тревожно, гулко и безнадёжно.

Глава 7: Между молотом и наковальней

Семь дней. Семь долгих, выматывающих дней, наполненных грохотом техники и гулкой, всепоглощающей тишиной в сердце.

Для Анны время потеряло привычную текстуру. Оно стало плоским, как бумага, на которую она бесцельно наносила штрихи угля, превращавшиеся в одни и те же образы: решётки, тени, лицо, которое она боялась детализировать, чтобы не выдать себя даже пустому листу. Вернисаж остался позади, но предупреждение Сомова висело в воздухе ее комнаты невидимой, но ощутимой угрозой. Катерина стала внимательнее, отец – немногословнее, мать – озабоченнее. Они не спрашивали. Они наблюдали.

Ее единственным окном в тот мир теперь было окно в мастерской на третьем этаже. Через мощную зрительную трубу, оставшуюся от деда-орнитолога, она часами смотрела на противоположный берег. Видела, как растет забор – не просто проволока, а монолитная конструкция из бетонных плит и стальных профилей. Видела, как по территории снуют фигурки в касках. И среди них – одну, самую высокую. Она узнавала его по походке, по тому, как он останавливался, иногда подолгу смотря в сторону их дома, вернее, в сторону того места, где был их мост. Теперь на месте моста возвышалась конструкция козлового крана.

Однажды, ближе к вечеру, когда солнце превращалось в багровый шар, опускающийся за трубы заводов, она увидела нечто иное. На самой верхней точке почти достроенного забора, на временной смотровой площадке, стояла одинокая фигура. Он смотрел не в бинокль, а просто вперед, опустив руки. И тогда он поднял одну руку и на мгновение провёл ладонью по лицу, словно стирая усталость. А затем его рука опустилась, и он сделал едва уловимое движение – провёл указательным пальцем по груди, от ключицы вниз, и затем легонько постучал кулаком в области сердца. Дважды.

Сердце Анны замерло. Это не было случайным жестом. Это был сигнал. Примитивный, отчаянный, видимый лишь тому, кто знал, куда смотреть. «Я здесь. Я помню. Это тяжело».

Слезы, горячие и горькие, хлынули у нее из глаз, смешиваясь с угольной пылью на пальцах. Она не могла ответить. Любой жест с ее стороны был бы замечен. Но в тот вечер, когда стемнело и огни на заборе зажглись, словно глаза чудовища, она зажгла на своем подоконнике маленькую свечу в стеклянном стакане. Не как сигнал. Как молитву. Как единственную точку тёплого, живого света в холодной синеве ночи, направленную через реку.

Для Алекса эти семь дней стали адом из бетона, стали и притворства. Он был не инженером, а надзирателем, приговорённым следить за возведением стены, которая символически и физически отделяла его от единственного человека, который имел значение.

Работа кипела в три смены. Отец требовал результатов. Борис Игнатьевич был его тенью, вежливой и неотступной. Каждый отчёт, каждое решение проходило через двойной контроль. Его свобода свелась к маршруту «дом – стройка – офис – дом». Телефоны, личный и служебный, были, он знал, под негласным прослушиванием.

Но он нашел лазейку. Старый Василий, сторож на складе стройматериалов, человек без семейных связей, вечно недовольный и болтливый. Алекс обратил внимание, что старик каждый вечер в одно и то же время садился на ящики у забора и смотрел через реку, курил самокрутку, что-то бормотал. Как-то раз Алекс подсел к нему, разговорился о погоде, о болях в спине. Оказалось, у Василия умерла жена год назад. Он показывал Алексу стертую фотографию.

– Красивая, – сказал Алекс, и в голосе прозвучала неподдельная грусть.

– Да уж… Главное в жизни – не опоздать, сынок, – философски изрек старик, харкая в сторону. – Потом хоть бетоном себя заливай – не поможет.

Василий стал его единственным, хрупким каналом. Алекс не мог говорить прямо. Но он мог попросить старика «в порядке благодарности» отнести «горилку для холодных ночей» его «знакомому рыбаку» в соседней деревушке, что стояла как раз между владениями Волковых и Орловых. В бутылку была вложена записка, не имеющая смысла для постороннего: «Ольха 7-В. Срок – до морозов». Это был код для человека, который когда-то делал для отца Алекса мелкие поручения и сохранил нейтралитет. Задача – найти способ передать весточку «той, что ждёт у окна со свечой».

Это была безумная, детская авантюра. Шансов было мало. Но это было хоть какое-то действие.

И вот, вечером седьмого дня, когда Алекс стоял на смотровой площадке и видел вдали едва заметный огонёк свечи в одном из окон особняка Волковых, его сердце, закованное в лёд, дрогнуло. Он не сдержался и послал тот немой сигнал рукой. Отчаяние и нежность вырвались наружу. И почти сразу же пожалел – Борис Игнатьевич наблюдал за стройкой внизу в бинокль. Увидел ли он?

На следующий день старик Василий, разнося утренний «чай» рабочим, сунул Алексу в руку смятый, пропахший махоркой кисет.

– Мужик в деревне сказал, спасибо за горилку. И это передать, – пробурчал он и пошёл дальше.

Дрожащими руками (от холода, только от холода), Алекс развязал кисет. Внутри, среди табачной крошки, лежал крошечный, свёрнутый в трубочку клочок бумаги от пачки сигарет. На нем было написано всего три слова, выведенные неровным, торопливым почерком:

«Жди. Весна. Моя.»

Это была не ее рука. Посредник пересказал смысл. Но это были ее слова. Он в этом не сомневался. Жди. Весна. Моя.

Он сжал бумажку в кулаке так сильно, что ногти впились в ладонь. Боль была сладкой и живой. Она не сдалась. Она верила в весну. В их весну. Посреди этой бетонной зимы.

В тот же день вечером Борис Игнатьевич «случайно» столкнулся с ним у выхода.

– Алексей Дмитрич, заметил, вы сегодня как-то… бодрее. Хорошо, когда работа спорится. И голова не забита посторонним, – сказал он, и его каменные глаза внимательно скользнули по лицу Алекса.

Алекс лишь кивнул, сунув руку с зажатой внутри бумажкой в карман.

– Да, Борис Игнатьевич. Когда голова не забита посторонним, работа действительно спорится.

Он прошёл мимо, чувствуя, как по спине ползут мурашки. Игра становилась смертельно опасной. Но теперь у него в кармане лежало ее обещание. Обещание весны. И он был готов ради него превратить эту бетонную зиму в руины.

Глава 8: Под ледяным покровом

Обещание весны, спрятанное в табачном кисете, стало для Алекса и благословением, и проклятием. Оно грело изнутри, словно глоток крепкого спирта в стужу, но одновременно обостряло каждое ощущение потери. Бетонный забор вырос до четырёх метров. Нейтральная полоса официально перестала существовать, превратившись в буферную зону под колючими лампами прожекторов. Старый мост теперь был лишь воспоминанием – его останки аккуратно демонтировали и вывезли, словно стирая саму возможность связи.

Алекс жил по строгому расписанию, как заводной механизм. Утро – стройка. День – отчёты, встречи с подрядчиками. Вечер – формальный ужин с отцом, где царили ледяные паузы и разговоры исключительно о бизнесе. Отец больше не спрашивал о «случайностях». Он наблюдал. Эта тихая, оценивающая наблюдательность была невыносимее любых упрёков.

Единственным просветом стали редкие, украденные минуты у склада с Василием. Старик, казалось, понял всё без лишних слов. Он стал приносить Алексу «для сугреву» не только чай, но и обрывки разговоров, подслушанных в деревне: что Волковы затеяли судебную тяжбу из-за экологии, что Катерина Волкова часто бывает в городе с каким-то молодым юристом из столицы. Алекс слушал, кивал, а в душе клокотала ярость. Юрист из столицы? Это был явный ход – подготовка к чему-то. Возможно, к браку по расчёту. К попытке навсегда отгородить Анну за стенами ещё более прочными, чем бетонные.

Однажды вечером, когда сгущались ранние зимние сумерки, Василий, озираясь, сунул ему в руку не кисет, а маленький, плоский камешек с реки, гладкий и холодный.

– Девушка та… что у окна, – пробурчал старик, не глядя в глаза. – Говорит, чтоб ты не тужил. Что подо льдом вода течёт. И рыба спит, ждёт. – Он фыркнул. – Поэзия, блин. Ну, я как слышал, так и передал.

Подо льдом вода течёт. Алекс сжал камешек до боли. Это было не просто утешение. Это была стратегия. Выжидать. Сохранять видимость покоя. Не сопротивляться открыто, пока не растает лёд. Она оказалась сильнее, мудрее его. Эта мысль и успокоила, и задела его мужскую гордость. Он должен был действовать, а не просто ждать.

В мире Анны зима вступила в свои права с той же беспощадной четкостью. Окно в мастерской стало её наблюдательным постом, а свеча по вечерам – единственным дозволенным бунтом. Полученное через цепочку посредников (рыбака, двоюродного брата садовника, а потом и вовсе через горничную подруги) короткое сообщение «Ольха 7-В» заставило её сердце бешено забиться. Она поняла сразу. 7-В – это код старого плана местности, который висел в библиотеке её деда. «Ольха» – их грот. Он напоминал о месте и, возможно, о сроке: 7 дней? 7 недель? Она склонилась к семи неделям. До какого-то события.

Она ответила через ту же зыбкую цепочку: «Жди. Весна. Моя.» И позже, с риском, добавила метафору про лёд и воду. Она должна была дать ему надежду, но и усмирить его отчаянную, мужскую решимость, которая могла всё разрушить.

Её собственная жизнь превратилась в изощрённый ритуал притворства. Катерина, как и предполагал Алекс, активизировалась. В гостиной всё чаще появлялся тот самый молодой человек – Павел Новиков, выпускник московской юридической академии, со степенными манерами и безупречным портфолио. Он был «идеальным кандидатом» с точки зрения семьи: не из враждующего клана, но с полезными связями, амбициозный, управляемый.

– Он восхищается твоим тонким вкусом, – как-то заметила Катерина, наблюдая, как Анна молча пьёт чай в гостиной, а Павел обсуждает с отцом новые законодательные инициативы.

– У меня нет тонкого вкуса. У меня есть уголь и бумага, – сухо ответила Анна.

– Уголь и бумага – это хобби, Аня. А жизнь – это союзы. Прочные. Надёжные.

Союзы. Не любовь. Не страсть. Не тихие разговоры на рассвете о тенях и мечтах. Союзы. Анна чувствовала, как стены её красивой тюрьмы смыкаются.

Однажды, когда Павел, прощаясь, попытался поцеловать ей руку с чуть более долгим, чем положено, давлением, она не выдержала. После его ухода она поднялась в мастерскую, захватила ящик с акварелями и спустилась в зимний сад. Там, среди спящих пальм и цитрусовых деревьев, при свете высоких окон, она начала рисовать. Не пейзажи. Абстракцию. Бешеные, яростные мазки синего и фиолетового, резкие чёрные линии, и в самом центре – одинокое, едва намеченное пятно тёплого, солнечного жёлтого цвета, пытающееся пробиться сквозь холодную мглу.

Она так увлеклась, что не заметила, как в дверях сада появилась Катерина. Сестра долго молча смотрела на картину, на размазанные краски на руках Анны, на её разгорячённое, почти отчаянное лицо.

– Интересно, – тихо произнесла Катерина. – Очень… эмоционально. И очень одиноко. Кто этот жёлтый цвет посреди твоей бури, сестра?

Анна замерла, кисть застыла в воздухе. Вопрос висел между ними, острый и прямой.

– Надежда, – выдохнула она, не в силах солгать полностью.

– Надежда – это абстракция, – парировала Катя, подходя ближе. Её взгляд был не злым, а усталым и печальным. – А абстракции – ненадёжны. Они размываются. А вот союзы… они конкретны. Они защищают.

– От чего? – вдруг резко спросила Анна, поворачиваясь к сестре. – От чувств? От жизни? От самой возможности быть счастливой?

– От боли! – неожиданно горячо выкрикнула Катерина. И в её глазах, всегда таких уверенных, мелькнула тень чего-то старого и незаживающего. – Ты думаешь, я не понимаю? Ты думаешь, я всегда была такой – холодной и расчётливой? – Она отвернулась, глядя в заледеневшее окно. – Боль – это не абстракция, Аня. Это очень конкретно. И она калечит. Навсегда. Иногда лучше выбрать безопасные стены, чем снова рисковать и получить пулю в сердце.

Анна смотрела на напряжённую спину сестры и впервые за много лет задалась вопросом: а что же сломало Катю? Какую «боль» и какую «пулю» она имела в виду? История семьи хранила много тайн. И одна из них, очевидно, касалась её старшей сестры.

В тот вечер, зажигая свечу на окне, Анна смотрела уже не только на огни забора. Она смотрела в темноту между ними, представляя тогдашнюю, невидимую нить, которая связывала её с Алексом. «Подо льдом вода течёт», – повторила она про себя. Они оба были под этим льдом. Замёрзшие, но живые. И пока вода течёт, есть шанс. Шанс на их весну.

Она не знала, что в эту самую минуту Алекс, стоя на своей стороне у готового забора, видел её свечу и сжимал в кармане гладкий речной камень. Их тихая война за любовь продолжалась. Теперь главным врагом было не внешнее препятствие, а время, холод и тихое, методичное давление их собственных миров, пытавшихся вылепить из них удобные, безопасные, безжизненные формы.

Глава 9: Маскарад в миноре

Вечер в опере стал для Алекса не культурным событием, а полем боя, где противником была не только чужая девушка, но и он сам – свои нервы, свое лицо, которое нужно было сохранять бесстрастным.

Лариса Шиловская оказалась не карикатурной невестой-марионеткой. Она была умна, красива в холодной, отточенной манере, и так же, как он, прекрасно понимала суть этого спектакля. Их беседа в отдельной ложе, под звуки «Евгения Онегина», была образцом светского фехтования.

– Мой отец восхищается напористостью вашего, – сказала она, поправляя складку на платье. Глаза у нее были светлыми, прозрачными, как лёд, и совершенно пустыми. – Говорит, в наше время такая целеустремлённость редкость.

– Ваш отец слишком добр, – вежливо парировал Алекс, чувствуя, как воротничок рубашки душит его. Его мысли были там, за рекой, где одинокий огонёк в окне, должно быть, уже погас. – Мы просто делаем то, что должно.

– «Должно», – повторила она, и в углу ее рта дрогнула тень чего-то похожего на иронию. – Интересное слово. Оно оправдывает очень многое, не правда ли? Даже… браки по расчёту.

Она высказала это так прямо, что Алекс на мгновение опешил. В ее глазах не было обиды, лишь усталое, преждевременное знание.

– Вы не верите в другую мотивацию? – рискнул он спросить.

– Верю, – она отвела взгляд на сцену, где Татьяна писала свое письмо. – Но верю и в статистику. В нашем кругу процент браков, заключённых по любви, стремится к нулю. Это непозволительная роскошь. Как и опера, если честно. Красиво, но совершенно непрактично.