Вивариум

Артем плелся следом, толкая перед собой огромную металлическую тележку. Ему досталась «хромая». Левое переднее колесико отчаянно вибрировало и издавало высокий, пронзительный визг на каждом обороте. Ии-и-и. Ии-и-и. Этот звук сверлил мозг. Артем пытался выровнять ход, наваливаясь на ручку всем весом, но тележка жила своей жизнью, постоянно уводя его влево, в ряды с дешевыми макаронами и майонезом в ведрах. Он чувствовал себя глупо. Нелепо. Носильщиком при госпоже. Но когда он смотрел на прямую спину Маши, обтянутую тонкой тканью блузки, на ритмичное движение ее бедер, раздражение сменялось тягучим, теплым чувством в паху. Она была здесь чужеродным элементом. Слишком яркая, слишком злая, слишком живая среди этих бесконечных полок с консервированным горошком.

— Нам нужно мясо, — сказала Маша, не сбавляя темпа. Она не смотрела на ценники. Она вообще не смотрела на цифры. Ее взгляд скользил по полкам, выхватывая только эстетику. Блеск фольги. Матовую черноту премиальных упаковок. Геометрию бутылок. Для нее этот поход был актом присвоения. Она брала вещи не потому, что была голодна, а потому, что хотела заполнить ими пустоту внутри себя. Заткнуть дыру, через которую вытекала ее самооценка.

Они проходили мимо отдела с фруктами. Горы яблок, натертых воском до состояния бильярдных шаров. Идеально желтые бананы, дозревшие в газовых камерах. Клубника — огромная, красивая и абсолютно безвкусная, как пенопласт.

Артем поймал на себе взгляд проходящей мимо женщины. Женщина была грузной, в заношенном, бесформенном плаще, с лицом серого, землистого цвета. Она толкала тележку, доверху набитую акционным молоком и крупой. В ее глазах, когда она смотрела на Машу, смешались зависть и осуждение. Классовая ненависть в миниатюре. Маша перехватила этот взгляд. Она не отвернулась. Она улыбнулась — широко, агрессивно, скаля ровные, отбеленные зубы.

— Что-то не так? — громко спросила она. Женщина испуганно дернулась, прижала к груди сумку и ускорила шаг, скрываясь за стеллажом с туалетной бумагой.

— Зачем ты так? — тихо спросил Артем, пытаясь усмирить визжащее колесо.

— Как? — Маша искренне удивилась. — Я просто поздоровалась. Она смотрела на меня так, будто я украла ее пенсию.

— Она просто устала, Маш.

— Усталость — это выбор, Тёма. Она выбрала быть жертвой. А мы... — она резко остановилась перед входом в мясной отдел. Холод здесь стал ощутимее, пробирая до костей. — А мы выбрали быть хищниками.

Она повернулась к нему. Ее лицо в мертвенном свете ламп казалось фарфоровой маской. Зрачки были расширены.

— Ты ведь хочешь быть хищником, Артем? Или ты хочешь толкать тележку с гречкой до конца жизни?

Артем сглотнул. В горле пересохло.

— Я с тобой, — хрипло ответил он. — Ты же знаешь.

— Тогда не жалей их, — она кивнула в сторону исчезнувшей женщины. — Они — корм. Статистика. Биомасса для удобрения таких, как мы. Она развернулась и шагнула в царство красного цвета и холода. В мясной отдел.

Температура здесь упала резко, словно они пересекли невидимую климатическую границу. Если в основном зале царила прохлада, то здесь был настоящий полюс холода. На улице, за толстыми стенами ангара, был май. Там, в сумерках, пахло мокрой землей, распускающимися почками и бензином. Там жизнь бурлила, пробивалась сквозь асфальт, орала кошачьими свадьбами.

Здесь, под слепящим светом ламп, жизнь была остановлена, расчленена и упакована в вакуум.

Маша поежилась. Холод лизнул ее голые щиколотки, заставил кожу на руках покрыться пупырышками. Ей это нравилось. Этот холод бодрил, заставлял чувствовать границы собственного тела.

Вдоль стены тянулись бесконечные ряды открытых холодильных витрин — белые эмалированные ванны, в которых покоилась плоть. Свинина, говядина, баранина. Куски тел. Фрагменты мышц, которые когда-то бегали, дышали, чувствовали боль. Теперь это был просто товар. Красное на белом. Эстетика скотобойни, доведенная до стерильности операционной.

Маша замедлила шаг. Она шла вдоль витрин, скользя взглядом по этикеткам. «Лопатка». «Вырезка». «Грудинка». Она остановилась у секции с мраморной говядиной. Это была элита мясного мира. Стейки «Рибай» и «Стриплойн», упакованные в плотный, глянцевый пластик. Каждый кусок лежал на черной подложке, как драгоценность в бархатной коробке.

Маша наклонилась ниже, почти касаясь носом стекла, отделяющего ее от холода. Под пленкой, в углу упаковки, скопилась темная, густая жидкость. Сукровица. Сок смерти.

— Смотри, Тёма, — она ткнула пальцем в стекло, оставляя на нем жирный, матовый отпечаток. — Посмотри на этот кусок. Артем припарковал скрипящую тележку рядом. Он посмотрел на ценник. Четыре тысячи за килограмм. Он мысленно пересчитал остаток на карте. Внутри все сжалось от привычного спазма бедности, но вслух он лишь хмыкнул. — Красивое. Мраморное.

— Дело не в красоте, — Маша говорила тихо, завороженно глядя на прожилки жира, пронизывающие красную мякоть. — Похоже на Игоря Петровича, правда? Она выпрямилась и посмотрела на Артема. В ее глазах плясали злые искры. — Такое же рыхлое. Такое же старое. Видишь этот жир? Это его холестерин. Это его лень. Это его дорогие костюмы, под которыми прячется дряблое, бесполезное тело.

— Только Игорь Петрович уже с душком, — Артем попытался поддержать игру, хотя сравнение вызывало у него тошноту. — А это хоть свежее.

— Свежее... — протянула Маша задумчиво. Она снова посмотрела на мясо. — Знаешь, в чем разница? Этот кусок честнее. Он не притворяется интеллектуалом. Он не цитирует Блока, пока пялится на твои сиськи. Он просто лежит и ждет, когда его сожрут.

Она резко протянула руку. Ее пальцы, с идеальным маникюром, сомкнулись на упаковке самого дорогого рибая. Она сжала мясо. Пластик хрустнул. Палец вдавился в мягкую плоть, оставляя вмятину. Маша почувствовала податливость материала. Это было приятно. Властно. Она взяла вторую упаковку. Третью.

— Маш, это... это дофига стоит, — тихо сказал Артем. Его голос дрогнул. — Мы точно всё это съедим?

Маша медленно повернула к нему голову.

— Мы не будем это есть, Тёма. Мы будем это жрать. Она подняла упаковки над тележкой и разжала пальцы. Шлеп. Шлеп. Шлеп. Тяжелые, влажные звуки ударов мяса о металлическое дно тележки прозвучали как пощечины. — Я хочу, чтобы мы были дикарями, — прошептала она. — Я хочу крови. Я хочу чувствовать вкус жизни, которую мы отнимаем. Мы пожарим это мясо на его гриле, на его углях. Мы превратим его стерильный садик в пещеру неандертальцев.

Она схватила еще одну упаковку — огромный кусок свиной шеи, жирный, белесый.

— А это — для Виктора, — усмехнулась она. — Шутка. Хотя он бы оценил.

Артем смотрел на гору мяса в тележке. Красные пятна на дне решетки. Это выглядело жутко. Словно они везли расчлененный труп. Но Маша уже потеряла интерес. Она вытерла руки влажной салфеткой, брезгливо сморщив нос, будто коснулась чего-то грязного.

— Пошли за вином, — бросила она.

Она пошла дальше, цокая каблуками. Артем навалился на ручку тележки. Колесо взвизгнуло: Ии-и-и. Он толкал перед собой килограммы чужой плоти, купленные на деньги, которых у него почти не было, ради девушки, которая считала его чем-то вроде этого мяса — полезным ресурсом, который можно использовать и выбросить. Но он толкал. Потому что в этом холоде, рядом с ней, он чувствовал себя живым.

Они вынырнули из ледяного кармана мясного отдела в относительное тепло алкогольного ряда. Здесь свет преломлялся иначе. Он играл на стеклянных боках бутылок — зеленых, коричневых, прозрачных. Это был алтарь забвения. Ряды тянулись вверх, к самому потолку, обещая мгновенное решение всех проблем за умеренную (и не очень) плату.

Маша остановилась у полки с красными сухими винами. Ее пальцы скользили по этикеткам, игнорируя названия сортов винограда. Ей было плевать на терруар, на год урожая, на нотки черной смородины или дуба. Она искала цифры. Тысяча. Две. Три.

— Вот это, — она вытянула бутылку тяжелого итальянского кьянти. — И вот это.

Она взяла еще одну. И еще.

— Четыре, — решила она. — Я хочу напиться. Я хочу смыть этот день изнутри. Я хочу забыть этот вонючий кабинет, его потные ладошки и этот взгляд побитого спаниеля.

Она посмотрела на Артема. Он стоял, вцепившись в ручку тележки, бледный, с выражением покорной обреченности на лице.

— Ты же заплатишь, Тёма? — ее голос стал мягким, вкрадчивым. Это была ловушка. — Ты же хочешь, чтобы мне было хорошо?

Артем кивнул. Он знал, что на карте после этого останется ноль. Абсолютная пустота. Но этот жест — возможность купить ей «хорошо» — давал ему иллюзию контроля. Иллюзию того, что он мужчина, добытчик, спонсор ее капризов.

— Конечно, — выдавил он. — Бери что хочешь.

Маша улыбнулась. Не ему — бутылке.

— Мы будем пить деньги, Тёма. Самый вкусный коктейль.

Они двинулись к кассам. Тележка теперь была тяжелой. Мясо, вино, какие-то бессмысленные дорогие сыры с плесенью, экзотические фрукты, которые сгниют быстрее, чем их съедят. Это была оргия потребления. Пир во время чумы их личной финансовой катастрофы.

У зоны касс, в этом лабиринте импульсивных покупок, где жвачки и шоколадки кричат «купи меня напоследок», Маша резко затормозила. Ее взгляд упал на полку с контрацептивами. Яркие, кричащие упаковки. «Удовольствие», «Продление», «Ультратонкие». Маркетинг, продающий безопасность и стерильный секс.

Она протянула руку и взяла самую большую упаковку. Двенадцать штук. Покрутила в руках, читая надписи, словно выбирала конфеты. Потом подняла глаза на Артема. Взгляд был оценивающим, насмешливым. Она смотрела на его пах, потом на коробку, потом снова на него.

— Хватит? — она изогнула бровь. В этом вопросе был вызов. Тест на состоятельность.

Артем почувствовал, как кровь прилила к щекам. Он стоял посреди магазина, окруженный людьми, и его девушка публично обсуждала его сексуальную выносливость, держа в руках коробку резинок. Ему было стыдно. Но сквозь стыд пробивалось острое, горячее возбуждение. Она унижала его, но она планировала использовать это с ним.

— Я... я постараюсь, чтобы не хватило, — пробормотал он, стараясь не смотреть по сторонам.

Маша фыркнула. Короткий, жестокий звук.

— Герой, — бросила она. — Смотри не сотрись до дыр.

Она небрежно швырнула упаковку в тележку. Коробочка упала поверх сырого мяса и дорогого вина. Три составляющих их уикенда: плоть, алкоголь и латекс.

— На кассу, — скомандовала она, отворачиваясь. — Я устала ждать.

Они подошли к ленте транспортера. Очередь двигалась медленно, как вязкая патока. Маша начала постукивать ногтями по металлической ручке тележки. Цок. Цок. Цок. Ритм ее нетерпения нарастал. Ей нужен был конфликт. Ей нужно было выплеснуть адреналин, который бурлил в крови после кражи, после унижения профессора, после этой гонки потребления. И она нашла свою жертву.

Впереди стояла та самая женщина в плаще — «серая шейка». Она выкладывала на черную резиновую ленту свой скудный паек: пакет молока, батон, упаковку самых дешевых сосисок, состав которых на девяносто процентов состоял из сои и туалетной бумаги.

Пик. Пауза. Пик. Звук сканера был монотонным, как писк кардиомонитора у умирающего. Этот ритм убивал время. Убивал ощущение исключительности момента.

Маша стояла, вцепившись пальцами в ручку тележки. Ее ногтями можно было резать стекло. Цок. Цок. Цок. Она отбивала по металлу ритм своего раздражения. Ей казалось, что эта очередь крадет ее жизнь. Что каждая секунда, проведенная здесь, среди запаха пота и дешевого платика, делает ее такой же, как они. Обычной.

За кассой сидела девушка. Молодая. Может быть, ровесница Маши. Но на этом сходство заканчивалось. У кассирши была тусклая, жирная кожа с россыпью воспаленных угрей на подбородке. Волосы, стянутые в крысиный хвост, давно не видели хорошего шампуня. В ее глазах, обведенных темными кругами, плескалась бесконечная, тупая усталость. На бейджике было написано: «Стажер Светлана».

Светлана работала медленно. Ее руки двигались как в воде. Она брала товар, искала штрих-код, проводила над сканером. Иногда сканер не срабатывал, и она, вздыхая, вбивала цифры вручную.

— Господи, — громко сказала Маша. Не кому-то конкретно. В пространство. — Можно быстрее? Мы здесь состаримся.

Женщина в плаще втянула голову в плечи, пытаясь стать невидимой. Она начала суетливо запихивать свои сосиски в пакет, роняя мелочь. Монеты зазвенели по полу, раскатываясь в разные стороны. Унизительный звук бедности.

Светлана подняла глаза. Тяжелые, пустые глаза рыбы.

— Девушка, я не могу быстрее. Терминал виснет. Голос у нее был такой же тусклый, как и лицо.

Маша почувствовала, как внутри нее поднимается холодная, чистая волна злости. Это было топливо. Ей нужно было кого-то ударить, чтобы сбросить напряжение после кабинета профессора. И Светлана была идеальной грушей.

— Терминал виснет? — переспросила Маша ледяным тоном, делая шаг вперед. — Или у вас процессор в голове виснет?

— Маш, перестань, — Артем тронул ее за локоть. Ему было неловко. Он видел взгляды людей из соседних очередей. Осуждающие, липкие взгляды. — Ну подождем, не горит же.

Маша стряхнула его руку, как насекомое.

— Не трогай меня. Почему я должна ждать? Я плачу деньги. А она... — она ткнула пальцем с безупречным маникюром в сторону кассирши, — она ворует мое время.

К кассе подошел охранник. Мужчина лет пятидесяти, с необъятным животом, нависающим над ремнем. Лицо красное, одутловатое. Типичный синдром вахтера.

— Девушка, соблюдайте порядок, — буркнул он лениво. — Не создавайте конфликт.

Маша медленно повернула голову к нему. Это был поворот башни танка на цель. Она посмотрела на него. На его дешевую форму, на пятно от кетчупа на лацкане, на бессмысленные глаза.

— Конфликт? — тихо спросила она. — Конфликт будет, когда я напишу жалобу вашему администратору о том, что у вас на кассе сидит сонный паралич, а охрана хамит клиентам. Вы хотите конфликт? Или вы хотите вернуться к своему кроссворду?

Охранник моргнул. Он считал агрессию, но это была не истерика базарной торговки. Это была агрессия человека, уверенного в своем праве уничтожать. Альфа-самка. Он отступил на шаг, пробурчав что-то невнятное, и сделал вид, что проверяет рацию. Слился.

— Пробивайте, — скомандовала Маша, возвращаясь к кассирше. — Быстро.

Светлана, сжавшись, начала хватать их продукты. Бутылки вина поехали по ленте. Дзынь. Дзынь. Мясо в вакууме. Шлеп. Презервативы. Светлана на секунду замерла, взяв коробку. Ее взгляд метнулся на Машу, потом на Артема. В этом взгляде мелькнуло что-то... отвращение? Зависть? Она пикнула коробкой и швырнула ее в накопитель.

— Осторожнее! — рявкнула Маша. — Это вино стоит больше, чем ваша зарплата за месяц.

Наконец, все было пробито.

— Пакет нужен? — машинально спросила Светлана.

Маша рассмеялась. Коротко, лающе.

— Нет, блин, в руках понесем. Конечно нужен! Вы что, издеваетесь? Вы вообще присутствуете в реальности? Светлана молча пробила пакет и швырнула его поверх продуктов.

Артем приложил карту. Терминал задумался. Секунда. Две. Три. Артем перестал дышать. Он знал баланс. Там было впритык. Если банк снимет комиссию или если он обсчитался с мясом... Пик. «Одобрено». Он выдохнул.

Маша уже не смотрела на кассиршу. Она победила. Она растоптала это маленькое, серое существо, утвердив свою доминантность. Она напиталась чужим унижением. Она схватила пакет, в который Артем судорожно сгребал продукты.

— Пошли, — бросила она. — Здесь воняет неудачниками.

Они двинулись к выходу. Светлана смотрела им вслед. В ее глазах стояли слезы, но она не плакала. Она просто ненавидела. Тихо, бессильно, до скрежета зубов. И Маша чувствовала эту ненависть спиной. Она грела ее лучше, чем шуба.

Они вышли из душного, перенасыщенного кислородом чрева магазина на парковку. Вечерний город встретил их порывом ветра. Это был майский ветер — теплый, но пыльный, несущий запах разогретого асфальта, выхлопных газов и первой, еще далекой грозы. Он швырнул им в лицо мелкий мусор и обрывки чеков, кружащихся по бетону, как опавшие листья цивилизации.

Маша остановилась сразу за автоматическими дверями, прямо под знаком «Курение запрещено». Она достала сигарету. Щелкнула зажигалкой. Огонек вспыхнул, осветив ее лицо — жесткое, с заострившимися скулами. Она глубоко затянулась, игнорируя косые взгляды выходящих людей. Ей было плевать. После того, как она унизила человека внутри, правила снаружи казались ей необязательными рекомендациями для слабых.

— Ты видела ее лицо? — спросила она, выпуская струю дыма в темнеющее небо. В голосе звенело злое торжество. — «Пакет нужен?». — Она рассмеялась. — Овца. Она даже не поняла, что произошло. Она просто стояла и моргала, пока я ее уничтожала.

Артем катил тележку к машине. Переднее колесо издало последний, предсмертный визг и заклинило. Тележку повело в сторону, она ударилась о бордюр. Артем выругался. Он чувствовал себя опустошенным. Адреналин схлынул, оставив после себя липкое чувство стыда и страх перед пустым банковским счетом. Он открыл багажник своего старого седана. В недрах машины пахло "елочкой" и старой обивкой.

— Ты была... резковата, — осторожно заметил он, начиная перегружать тяжелые пакеты. Стекло звякнуло о стекло. Мясо шлепнулось на дно багажника глухим, влажным комом.

— Резковата? — Маша подошла к нему. Она встала вплотную, прижавшись бедром к бамперу. — Я была собой, Тёма. Привыкай.

Она стряхнула пепел прямо на асфальт, рядом с его кроссовком.

— Мир делится на тех, кто пробивает чеки, и тех, кто их оплачивает. Мы сейчас во второй категории. И я не собираюсь извиняться за то, что стою выше в пищевой цепи.

Артем посмотрел на нее. В свете уличных фонарей она казалась хищной птицей. Красивой и опасной. Он видел, как пульсирует жилка на ее шее. Он чувствовал запах ее духов — резкий, "взрослый", смешанный с табаком. Его возбуждала ее жестокость. Это было патологией, но он не мог этому сопротивляться. Она делала то, на что он никогда бы не решился. Она была его темной стороной, вынесенной вовне.

— Загружай быстрее, — приказала она.

Артем закинул последний пакет. Захлопнул крышку багажника. Звук удара металла о металл прозвучал как выстрел, отсекающий их от реальности. Внутри лежала еда на целую зарплату. Топливо для их безумия.

Маша шагнула к нему. Она обвила его шею одной рукой, властно притянула голову к себе. Впилась в его губы поцелуем. Это не было проявлением нежности. Это была маркировка собственности. Она целовала его так, как ставят клеймо. Жадно, больно кусая губу, проталкивая язык глубоко в рот. Артем почувствовал вкус ментола, табака и ее слюны. Он обхватил ее за талию, прижимая к машине. Его руки дрожали.

Она отстранилась первой, тяжело дыша. Ее глаза в полумраке казались черными провалами.

— Поехали, — прошептала она ему в самые губы, и ее дыхание было горячим. — Я хочу выпить. И я хочу тебя. — Она провела рукой по его груди, спускаясь ниже, к ремню джинсов. Сжала пряжку. — Прямо в машине, если ты будешь гнать быстро.

Артем замер.

— В машине? На трассе?

— Да. Я хочу риска, Тёма. Я хочу знать, что одно неверное движение — и мы превратимся в фарш. Как-то мясо в багажнике.

Она оттолкнула его и пошла к пассажирской двери.

— За руль. Живо.

Они сели в машину. Салон мгновенно отсек шум улицы, ветер и чужие голоса. Они оказались в капсуле. В замкнутом пространстве, где действовали только ее законы. Артем повернул ключ зажигания. Двигатель ожил, завибрировал, передавая дрожь в руль. Маша откинула спинку сиденья, положила ноги в грубых ботинках прямо на приборную панель, оставляя грязные следы на пластике. Она достала из пакета бутылку вина.

— Штопор в бардачке, — напомнил Артем.

Он вывел машину с парковки. Свет фар выхватил кусок серого асфальта. Впереди была ночь, трасса и чужой дом, который ждал их, как паук ждет муху.

— Погнали, — выдохнул он и вдавил педаль газа в пол.

Глава 3

Салон автомобиля превратился в капсулу, отсеченную от мира тонировкой и стеной звука. Тяжелый, низкочастотный бас бил в спинки кресел, вибрировал в диафрагме, проникал в кости. Это была музыка без мелодии — чистый ритм, агрессивный и монотонный, как сердцебиение человека в состоянии панической атаки.

Артем вцепился в руль так, что костяшки пальцев побелели. Его старый седан не был создан для таких гонок. Кузов дрожал, пластик обшивки жалобно скрипел, двигатель выл на пределе оборотов, моля о пощаде. Спидометр показывал сто семьдесят. Городские огни слились в одну смазанную неоновую полосу, пролетающую мимо, словно жизнь, которую они оставляли позади.

Он чувствовал себя пилотом бомбардировщика, несущим на борту ядерную боеголовку. И этой боеголовкой была Маша.

Она сидела рядом, откинув спинку кресла максимально назад. Ее ноги в грубых ботинках на толстой подошве покоились на приборной панели, оставляя грязные, пыльные следы прямо перед лобовым стеклом. Это был жест варвара, захватившего Рим. Ей было плевать на чистоту, на машину, на правила безопасности.

В одной руке она сжимала открытую бутылку вина — пробка валялась где-то на коврике под ногами. Машина подпрыгнула на стыке асфальта. Красное вино плеснуло из горлышка, темные капли упали на ее светлые джинсы и на обивку сиденья. Запах дешевого автомобильного ароматизатора смешался с терпким ароматом спирта и дорогим виноградом. Запах порока.

— Быстрее! — крикнула она, перекрикивая музыку. Она запрокинула голову и сделала большой глоток. Тонкая красная струйка сбежала по подбородку на шею, как разрез от бритвы. Она не стала ее вытирать.

— Куда еще быстрее, Маш?! — заорал Артем, не отрывая взгляда от дороги. — Мы взлетим!

Его голос дрожал. В нем был страх, но этот страх был смешан с восторгом. Адреналин бил в голову почище любого наркотика.

Маша повернула голову к нему. В прерывистом свете встречных фар ее лицо казалось маской демона. Глаза — черные дыры, зрачки расширены до предела. Губы влажные от вина, растянутые в улыбке, которая больше напоминала оскал.

— А я хочу взлететь, — прошипела она. — Я хочу разбиться, Тёма. Хочу почувствовать, что мы живые. А то все вокруг какие-то... пластиковые.

Она потянулась к нему. Ее ладонь — ледяная от бутылки и липкая от вина — легла на его бедро. Артем дернулся. Машина вильнула на полосе. Шины взвизгнули, цепляя обочину.

— Осторожнее! — выдохнул он.

— Боишься? — она рассмеялась. Смех был низким, горловым. Ее пальцы поползли вверх, к паху. Медленно, настойчиво, сминая джинсовую ткань. — Не бойся, маленький. Я держу руль. Твой руль.

Это была игра на грани самоубийства. Трасса была пустой, но любое неверное движение на такой скорости означало бы мгновенную смерть. Металл, скрежет, огонь. Машу это возбуждало. Она питалась риском. Она смотрела на дорогу, потом на него, наслаждаясь тем, как меняется его лицо, как сбивается его дыхание.

Артем пытался смотреть вперед, но его периферийное зрение, все его существо было приковано к ее руке. Он чувствовал жар, разливающийся по телу. Это было мучительно и сладко. Быть под ее контролем. Знать, что она может убить их обоих прямо сейчас, если просто дернет рукой или навалится на руль.

Вдруг она подалась вперед и схватилась за рулевое колесо левой рукой, прямо поверх его рук.

— Маша, нет! — вскрикнул он.

— А что, если я дерну? — прошептала она ему в ухо. — Сюда. На встречку. Она слегка, едва ощутимо надавила на руль. Машину качнуло влево. Свет фар встречной фуры, летящей где-то в километре, ударил по глазам.

Артем вцепился в руль мертвой хваткой, выравнивая траекторию. Пот катился по его вискам.

— Ты больная! — выдохнул он.

Она отпустила руль и откинулась назад, торжествующе хохоча.

— Я живая, Тёма! Я живая! А ты чуть не обделался. Она снова приложилась к бутылке. — Сворачивай, — скомандовала она, резко меняя тон. Веселье исчезло, остался только холодный приказ. — Вон указатель.

Артем увидел знак «Лесной поселок "Тихие Зори"». Он нажал на тормоз. Колодки заскрипели, машину повело, гася инерцию скорости. Он выкрутил руль. Они влетели на боковую дорогу, ведущую в темноту лесного массива.

Здесь мир изменился мгновенно. Фонари исчезли. Свет фар теперь выхватывал из темноты только стволы деревьев — огромных, старых сосен, которые стояли стеной вдоль узкой асфальтовой ленты. Они нависали над дорогой, смыкаясь кронами наверху, образуя черный тоннель.

Музыка внезапно прервалась — пропал сигнал интернета. В салоне повисла звенящая тишина, нарушаемая только шумом мотора и шелестом шин.

— Черт, сеть пропала, — выругался Артем, сбавляя скорость. Без музыки стало неуютно. Лес давил. Казалось, что темнота снаружи плотнее, чем должна быть.

Маша убрала ноги с торпедо, села ровно. Ее игривость исчезла, сменившись напряженным вниманием. Она всматривалась в темноту за стеклом.